Подполковник Ковалев

Борис Изюмский

Подполковник Ковалев

Повесть

Об авторе этой книги

Алексей Максимович Горький называл советскую детскую и юношескую литературу «великой державой». Можно сказать, что в этой державе много республик и областей: она вбирает в себя все литературные жанры. И счастлив писатель, обладающий яркой индивидуальностью, как бы определяющий лицо того или иного жанра или тематического направления литературы, адресованной юным гражданам. Именно таким мастером этой литературы можно с полным основанием назвать Бориса Васильевича Изюмского.

Одни его произведения окрылены высокой патриотической темой, посвящены проблемам воспитания юного советского человека в духе мужества, бескомпромиссности, идейной стойкости. А другие его книги талантливо представляют исторический жанр, повествуют о временах далеких, о значительных событиях в истории нашего Отечества.

Не случайно, разумеется, писатель посвятил свое творческое вдохновение именно этим жанрам и темам… В первый год Великой Отечественной войны молодой учитель истории Борис Изюмский ушел добровольцем сражаться с фашистскими захватчиками. С оружием в руках защищал он тех, кто называл его прекрасным и гордым словом «учитель», — наших детей, а, значит, наше грядущее. Он защищал те священные идеалы, которыми одухотворял сердца своих юных питомцев.

Тяжелое ранение заставило Бориса Изюмского вернуться в класс, к ученикам. Но теперь уже это были мальчишки с алыми погонами на черных гимнастерках — суворовцы. «Алые погоны» — так и называется очень популярная, полюбившаяся миллионам юных и взрослых читателей повесть Бориса Изюмского. На киностудии «Ленфильм» был снят фильм, в основе которого — сюжет «Алых погон», события и конфликты, происходящие в повести. Космонавт Герман Титов писал, что в этой кинокартине «жизнь, товарищество показаны с исключительной силой».

О жизни юного поколения Советской страны, о светлых законах товарищества, об отваге и истинном благородстве, о воспитателях и друзьях юности — советских учителях взволнованно и романтично рассказывают и другие книги Б. Изюмского — «Начало пути», «Призвание», «Девять лет».

Все, о чем повествует в этих произведениях Б. Изюмский, он отлично знает, ибо все это он видел собственными глазами, выверил своим собственным трудом и дерзанием, своим бесстрашием и вдохновением.

Я уже писал о том, что первым призванием Бориса Изюмского было призвание учителя истории. Таким образом, абсолютно закономерным был его приход в исторический жанр нашей детской и юношеской литературы. Не раз уже писали о том, что произведения, посвященные временам очень дальним, могут звучать в высшей степени современно, если они воспитывают в читателях те качества, озаряют их сердца теми мечтами и стремлениями, которые нужны сейчас, в нашей сегодняшней жизни. Именно таковы исторические повести Б. Изюмского «Бегство в Соколиный Бор», «Соляной шлях», «Тимофей с Холопьей улицы», «Ханский ярлык», «Нина Грибоедова»…

«Детские книги пишутся для воспитания, а воспитание — великое дело: им решается участь человека», — писал В. Г. Белинский. Все книги Бориса Изюмского, обращенные к детству и юности, служат тому великому делу, о котором писал гениальный русский критик.

Да, они служат делу воспитания юного советского человека талантливо, вдохновенно. Вот почему 60-летие писателя, которое отменяется в 1975 году — это значительное событие в нашей детской и юношеской литературе. Поздравляя Бориса. Васильевича, мы желаем ему солнца и счастья во всем, а прежде всего — в литературном творчестве, которое было и всегда будет главным делом его жизни.

Анатолий Алексин.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мы дети сурового времени,

Крещенные грозной войной.

У нас позади академии

И годы труда за спиной…

(Из песни поэта-суворовца)

Подполковник Ковалев, не торопясь, походкой человека, желающего продлить редко выпадавшие минуты полного отдыха, шел из части домой.

Прохладный и мягкий осенний воздух приятно овевал лицо.

Зажглись первые огни в окнах домов. Очень широкая улица, обсаженная тополями, сбегала к извилистой реке. На улице было много молодых людей. Вероятно, кое-кто из них узнал в офицере начальника гарнизона, командира мотострелкового полка, расквартированного в городе, и поглядывал с любопытством на этого смуглолицего мужчину лет сорока.

Ковалев свернул за угол. Синеватая заречная мгла словно нехотя наплывала на город, размывая осенние краски деревьев, отдаляя ажурный мост через реку.

Четвертый год служил Ковалев здесь, и город все больше нравился ему степными улицами, умиротворенностью.

Часами сидели рыбаки в просмоленных баркасах, терпеливо дожидаясь улова. Паслись на взгорье козы. Изредка водяную гладь вспарывал «метеор», и снова наступал покой, лишь вереница уток плыла против течения да брело на водопой стадо коров колхоза, чьи земли то весной в зелени озимых, то в желтом разливе осеннего жнивья окружали город.

В свободные часы Владимир Петрович вырывался сам или с семьей к реке, а то в чисто поле, как называли они с сыном степь.

Она была грустной в стелющемся по черной земле дыме, когда жгли осенью сорняки, радовала глаз коврами майских тюльпанов.

В отдалении, в леске, притаилась богатейшая грибница с маслятами, а еще дальше — песчаная коса реки, где они варили уху.

Тишина, ласковое приволье природы воспринимались Ковалевым как благодатное переключение скоростей, как противовес жизненной озабоченности, что подступала к нему ежедневно и ежечасно.

…И день прошедший был до предела наполнен командирскими заботами, мелкими и крупными неприятностями, неожиданными психологическими ребусами, требующими мгновенного, подчас интуитивного решения.

Вероятно, можно обладать богатейшими военными познаниями и быть никудышным командиром полка. Потому что для него важно и умение разбираться в характерах, даже их оттенках, сплачивать вокруг себя помощников, быть сведущим в делах чисто хозяйственных.

Не академия, а именно жизнь дает желанный опыт организатора и воспитателя. Опыт накапливался годами, когда был взводным, ротным, командовал батальоном. И в дальних гарнизонах были неплохие стартовые площадки для командирского взлета…

Вот и сегодня с утра навалился груз неотложных дел…

Долго выколачивал асфальт для парка боевых машин; приходил со своими делами заместитель командира полка по тылу; начштаба представил план группового упражнения, уточнил боевой расчет. Один за другим следовали звонки из КЭЧ, горисполкома по поводу закладки дома для офицеров гарнизона.

Надо было проверить, как строят командный пункт на полигоне, как оборудуют учебные классы, узнать, почему не присылают бульдозерные танковые устройства.

Хозяйство было большим, «многоотраслевым»: с танками, тягачами, артиллерией, бронетранспортерами. Даже с парниками, свинофермой и бахчой.

И, конечно же, нельзя было разрешать сутолоке, стихии мелочей захлестывать тебя, нельзя было сбиваться с курса, упускать из виду стержень полковой жизни, ее главное предназначение — готовность к бою.

Ковалев с утра провел тактическую летучку, ознакомил офицеров с недавно полученной техникой, а позже говорил со штабистами об их работе, выезжал на стрельбы.

Взвод лейтенанта Санчилова показал, мягко говоря, неутешительные результаты. Два часа назад этот лейтенант понуро стоял перед Ковалевым.

У Санчилова молодой румянец на удлиненном лице, синие глаза, яркие губы, под гимнастеркой угадываются худые ключицы.

Собственно, парня следовало пропесочить крепче, потому что к службе относится он, как к чему-то скоро преходящему, недопонимая или не желая понять важности черновой, кропотливой работы.

Да и командирская жилка у Санчилова прощупывается слабовато — не хватает собранности, что ли? Вроде бы и конспект занятий составляет неплохо, и машину водит, и прилично знает технику, а взвод в середнячках.

Теперь, после университета, молодые лейтенанты обязаны были отслужить в армии два года. Вот Санчилов и «несет бремя», мечтая о будущей научной карьере и, так сказать, «перебывал».

Ковалев не признавал громких разносов провинившихся, не однажды убеждался, что тихо произнесенное ироническое замечание действует на людей самолюбивых сильнее начальственного окрика. Да это подтверждал и опыт его воспитателей — Боканова, Демина, тех офицеров, с кем служил.

Еще курсантом Ковалев любил цитировать едкие слова поэта:

Когда б величье достигалось криком, То и осел стал шахом бы великим…

…Подполковник хорошо помнил появление Санчилова в части. Лейтенанту следовало бы попасть в техническое подразделение, но велика была потребность в командирах взводов, и Санчилов, волею отдела кадров, оказался в мотострелковом полку.

Когда этот высокий, с тонкой талией и кривоватыми «кавалерийскими» ногами лейтенант представился, Ковалев, заметив на его груди университетский ромбик, поинтересовался:

— Какой факультет окончили?

— Физический, — не без гордости ответил Санчилов.

И он, Ковалев, два десятка лет назад предстал вот таким же перед своим начальником в дальнем, очень дальнем гарнизоне.

— Ваши знания весьма пригодятся армии, — сказал Владимир Петрович лейтенанту.

Санчилов смолчал, но на его бесхитростном лице можно было безошибочно прочитать: «Ну, положим, не одной только армии».

Ковалев рассказал лейтенанту о предстоящей службе, о боевых традициях и офицерах полка, о его роте. Но во время этой беседы Владимира Петровича не оставляло ощущение, что лейтенант не пытается глубоко вникнуть в подробности ожидающей его жизни, слушает как бы со стороны.

«Странно, — подумал еще тогда Ковалев, — ну, ничего, осмотрится, войдет в армейский ритм».

…Лейтенант был самолюбив, пожалуй, даже болезненно самолюбив, и его щеки побледнели, когда сегодня командир полка, заканчивая разбор стрельб, сказал:

— Прика́жете мне самому обучать ваших солдат простейшим вещам? Рассматриваете армию как транзитный зал для двухгодичника?

Это был несколько жестковатый, но точно рассчитанный нокдаун. Санчилов молчал, опустив голову, уши его горели.

— Разрешите идти? — наконец спросил он.

— Идите.

Санчилов не очень ловко повернулся кругом. При этом ясно обозначились его острые лопатки.

* * *

Ковалев пошел берегом реки. Ее уже покрыла зеленоватая ряска. Черт возьми, не такая эта река и безобидная! Когда танковая рота форсировала ее, один танк, отклонившись от заданного направления, угодил в яму. Пришлось вытягивать тросами.

Владимир Петрович свернул на улицу Гагарина. У подъезда четырехэтажного дома галдели мальчишки, похожие на возвратившихся в эту пору из степи грачей.

Дверь Ковалеву открыла мать — Антонина Васильевна. Она много лет жила в их семье, вместе с ними переезжала из гарнизона в гарнизон.

Владимир Петрович на мгновение привлек мать к себе. Ее седая голова едва доставала ему до плеча.

Все же как она сдала за последние годы. Крепится, виду не подает, а ночами стонет и все тайно лечит себя, не признавая поликлиник и курортов. Страшно подумать, что придется когда-то ее потерять, к этой мысли привыкнуть невозможно.

— Верочка еще не приходила, у нее тяжелый больной, — сообщила Антонина Васильевна, — ужинать будешь?.. Сациви?

Когда Антонина Васильевна жила в Грузии, то освоила кухню острых блюд и охотно готовила их теперь.

— Спасибо, мама. Я подожду Веру.

Из комнаты выглянула восьмилетняя дочка. У нее светлые косички вразлет, обильные веснушки на носу и возле глаз, недавно выпали два передних зуба.

— Мама в своем отделении пропадает, — уточнила Машенька и, чмокнув отца в щеку, исчезла: видно, готовила уроки.

Владимир Петрович принял душ и, переодевшись в темно-бордовый спортивный костюм, прошел в комнату, заставленную книжными шкафами, — их он неизменно таскал с собой при всех многочисленных переездах.

На стене, над тахтой, висела фотография в ореховой рамке: он с Верой в день женитьбы. И хотя Вере сейчас уже было тридцать восемь, лицо ее мало изменилось: те же большие, чуточку насмешливые, удлиненные глаза, густые, «недосмотренные» брови, улыбка, словно притаившаяся в уголках губ.

Юная любовь к Галинке Богачевой, как это бывало миллионы раз и до Ковалева, иссякла, не преодолев разрушительной силы времени и расстояния.

Конечно, большая, взрослая, любовь, осилила бы и подобные испытания. Но юношеское чувство — ни с чем не сравнимое, единственное — ушло, как сама юность, и лишь оставило в душе неизгладимый след, воспоминание о чем-то очень чистом, неповторимом.

Их переписка — сначала частая — с годами поубавилась и, не поддержанная свиданиями, в конце концов вовсе прекратилась. От жены Семена Гербова — Тамары — Владимир узнал, что Галина вышла замуж за своего однокурсника и вместе с ним учительствовала в Архангельской области.

С Верой Ковалев познакомился, когда военная судьба забросила его на западную границу, командиром взвода. В небольшом городе, за стенами старинного замка, расположился медицинский институт. Молодые офицеры гарнизона приходили сюда на танцы, вечера.

На одном из таких вечеров лечфака, где училась Вера, и познакомился с ней Владимир. Ему сразу понравилась эта впечатлительная, остроумная девушка, ее влюбленность в поэзию, природу; ясные взгляды на жизнь, кипучая энергия. Через год после знакомства они поженились.

Вместе пережили события пятьдесят шестого года в Венгрии: «бессменный гарнизон капитана Ковалева» месяц охранял склады боеприпасов на окраине Будапешта, а затей вступил в бой с контрреволюционерами у здания «Радио».

Владимир был ранен пулей в плечо, пятьдесят дней пролежал в госпитале, и там ему вручили орден Красной Звезды.

Вместе с Верой жили они в комнатке общежития, когда Ковалев учился в Академии имени Фрунзе. Закончив ее майором, Владимир получил назначение начальником штаба полка. И еще, еще сменялись гарнизоны и военные округа…

Владимир Петрович подсел к письменному столу. На нем стояла фотография отца с двумя кубарями лейтенанта. Теперь Владимир был и возрастам старше отца. А мать утверждала, что еще больше стал походить на него.

С фотографии смотрело, если разбирать в деталях, некрасивое лицо: словно смещены бледные губы, нижняя немного истончена… Энергичен зачес негустых темных волос. Великоваты уши… Проступают скулы… Над широкими надбровными дугами — гребень светлых бровей… Подбородок несколько приподнят вверх.

По краям стола возвышались стопками книги и журналы. Надо было просмотреть новинки специальной литературы. Сегодня, пожалуй, удастся посидеть и над повестью. Он условно назвал ее «Военная косточка».

Несколько лет назад внук умершего командира суворовской первой роты полковника Русанова прислал ему мемуары деда. Старый офицер вспоминал свое кадетство, годы юнкерские, службу у Брусилова, переход на сторону Красной Армии.

Внук писал: «Выполняю волю глубоко почитаемого мною человека. Он просил именно вам передать эти записки».

Ковалев сначала недоумевал: «Почему мне?» Но потом нашел разгадку: Русанов знал о его литературных опытах, и решил, что мемуары надежнее передать в молодые руки.

Записки оказались любопытными.

Неторопливо и очень искренне рассказывал Русанов о быте, нравах старой армии, ее кастовости, узости интересов офицерства.

…Производство из нижнего чина в офицеры, погоны подпоручика давали право иметь денщика, заходить в ресторан, в зал первого класса вокзала, носить ботинки с «савёловскими» шпорами и еще две пуговицы на мундире.

В офицерское общество принимали и по степени дворянства и по умению держать себя: бралось в расчет каждое движение вилки и ножа, порядок еды и питья, умение непринужденно вести беседу.

Если в клубе после судака по-польски, упаси бог, ты не отведешь обтянутую белой перчаткой руку вестового с бутылкой красного вина, дурная слава пойдет о парвеню. Красное принято было пить только после жаркого, мадеру или портвейн — после супа, необычайной крепости ликер «пепермент» — после черного кофе.

Сутками просиживали офицеры за ломберным столом, играя в винт, беспробудно пьянствуя («и кто три раза в день не пьян, тот, извините, не улан»), устраивали кутежи в кафешантане с зеркальным полом.

Здесь облюбованной деве посылали они на сцену приветы в виде десятки, сложенной петушком и плавающей в тарелке с шампанским.

Говорили о женщинах, охоте, оперетте, скачках («Гурецкий обошел на прямой Киндильта», «Демосфен был на две головы впереди всех…»).

И — ни слова о жизни общественной, о службе, потому что была она «божьим наказанием», сводилась к печальной необходимости несложного обучения солдат, «заработка хлеба».

Конечно, если понадобится умереть от пули — достойно умрешь, погасив свой вексель. А до тех пор царил неписаный кодекс: дело не волк, в лес не убежит; не делай сегодня то, что можно отложить на завтра: не делай сам то, что за тебя могут сделать другие…

Раз ты добровольный смертник — не утруждай себя службой, тебе много прощается.