Жестокий спрос

— Не заблудится, — успокоил Семен Анисимович. — Он тут все места знает.

Иван вернулся только под вечер. Бледный, испуганный, он не был похож на самого себя. Открыл дверь и замер на пороге, увидев тестя и гостя за ужином. Переступил с ноги на ногу, швыркнул застуженным носом, с тревогой спросил:

— Как там?

— Да нормально, Иван, договорились полюбовно. Скидывай валенки, давай с нами за стол, с устатку. Или в баню? Да не бойся ты, ничего не будет.

Иван, опустив вдоль тела длинные руки, молча смотрел на них, сидящих за столом, еще не веря.

— Садись, садись, — засмеялся заведующий. — Договорились мы с ним.

— Я в баню.

Вечером, уже потемну, Семен Анисимович провожал гостя. Они укладывали в машину лосятину, порубленную большими кусками, закрывали ее сверху мешковиной. Иван им не помогал, стоял неподалеку и только наблюдал, как они носят и укладывают мясо. Семена Анисимовича злило, что зять стоит в стороне и молчит, он изредка оглядывался, замечал ненавистную невзоровскую сутулость и думал: «Погоди, щенок, мы еще поговорим.»

Поговорили они в тот же вечер, как только уехал заведующий. Семен Анисимович аккуратно закрыл широкие тесовые ворота и собрался уже было идти спать, как его остановил голос Ивана.

— Я с тобой больше никуда не поеду, — после долгого молчания выложил он. — Все, хватит. И песцов своих забирай, надоело под завязку.

Семен Анисимович, глядя на зятя, слушая его голос, убеждался — парню надо обломать рога. Сейчас, в эту минуту, иначе будет поздно и не оберешься беды.

— Знаешь, дорогой зятек, давай не будем шуметь, без психу только. — Он умел говорить в таких случаях тихим, вкрадчивым голосом. — Давай так будем толковать. Не поглянулось, что по лесу побегал! А ты что хотел? За просто так и чирей не вскочит. Деньги-то и тебе нужны. Мотоцикл вот тебе взяли. Правильно? Обстановку вам завели. Верно? Одели, обули, свадьбу сыграли, да какую свадьбу — вся деревня гуляла. И за все денежка нужна. Как же иначе?

— С этими денежками и в тюрьму недолго.

— Будешь за меня держаться, никуда не попадешь.

— Да устал я уж так! Живешь, как голой ж… по бритве!

— Так пойди, покайся. Только не забудь ничего. Мясо через Светку проходит, а она тебе не чужая. Не забудь! На тебе сколько песцов числится? За сколько ты налог платишь? Тоже вспомни! А давай-ка лосишек посчитаем. Ты что, в сторонке стоял, когда их стреляли? Иди покайся, объяви.

Иван ниже опускал голову и сильнее сутулился. Семен Анисимович испытывал такое чувство, какое испытывает рыбак, когда рыба, намертво захватив крючок, становится его добычей. Она еще бьется, трепещет, пытаясь оборвать толстую леску и спастись, но рыбак уже знает — никуда не уйдет, в его руках, полностью.

— Ходу тебе, паря, назад нету. Никакого. Так что давай по-мирному. До осени еще потрудимся, а там на новое житье.

Со спокойной душой Семен Анисимович отправился спать. Он был спокоен. Остальное зятю разъяснит Светка. Ночная кукушка всех перекукует. А на свою дочь Семен Анисимович надеялся как на самого себя. Ведь она же была его дочерью.

Иван поддался. И хотя становился все молчаливей и угрюмей, подчинялся Семену Анисимовичу без разговоров. «А слаба все-таки невзоровская порода, — с мстительной радостью думал тот. — Что тятя, что сынок. Нажми покрепче и шабаш». Думая так, он еще больше уважал самого себя.

Скоро Семен Анисимович уходил на пенсию, оставалось совсем немного времени до исполнения задуманной мечты. И тут он, обычно осторожный и расчетливый, оплошал, пожадничал.

От Светки он всегда узнавал, какие товары и сколько приходили в ОРС. Узнал и о том, что привезли эти самые, будь они трижды прокляты, овчинные полушубки. Светка оставалась как раз за начальника ОРСа, и в голове у Семена Анисимовича сразу родился хитрый план. Завтра, обязательно завтра же, пока в деревне не узнали о полушубках, их купить. Продавцам, им все равно надо что-то говорить, сказать, что вся эта овчина для районного начальства, они поверят — не в первый раз. И купленные полушубки, не мешкая, отвезти в город на барахолку. По той же самой цене, посмеивался Семен Анисимович.

Светка поняла его с полуслова и на завтра же заплатила деньги. Оставалось только забрать полушубки со склада и отвезти их в город. И в этот день, вынесла же его нелегкая, вернулся директор ОРСа. Куда? Зачем? Все сразу понял.

Скрипел зубами Семен Анисимович, вспоминая тот случай, скрипел от бессилия и еще от удивления — молодые-то обходят, еще шустрей подметки рвут. Директор ОРСа, кобелина паскудный, поставил перед Светкой условие — или она с ним это самое, на ночь, и забирает свои полушубки, или он принимает меры. Светка испугалась и, не посоветовавшись с отцом — он-то придумал бы выход, — согласилась на это самое. Рассказывая потом отцу, она ревела и рвала на себе волосы. Вгорячах Семен Анисимович едва не кинулся заявлять на директора ОРСа, но вовремя опамятовался. Молчать надо, никому не говорить, — решил он сам и внушил Светке, С трудом немалым, но внушил.

Совсем немного времени оставалось до исполнения желанной мечты, совсем немного, да тут разлюбезный зятек выкинул свой номер. Доходил, досопелся. А сейчас еще и Светка взбесилась, ее не остановишь. Но верил, что надо выждать, успокоиться и все расставить по своим местам. Верил, что расставит правильно. Пусть Светка едет, пусть собьет дурь среди чужих людей, а там он посмотрит.

Из угла в угол, из угла в угол мерил Семен Анисимович шагами просторную комнату, топтал невидимую тропинку, но она больше уже не упиралась в тупик. И, успокоенный собственными мыслями, что он и на этот раз вывернется, Семен Анисимович, наконец, задремал на диване, тяжело ворочаясь крупным телом и громко всхрапывая.

Через четыре дня Светка уезжала. Сумела договориться и быстро уволилась, забрала документы, сложила в чемодан пожитки. Ехать в райцентр собиралась на вечернем автобусе, чтобы как раз успеть к поезду. Заранее вынесла и поставила у порога чемодан.

Семен Анисимович больше не уговаривал дочь. Клюнет жареный петух, рассуждал он, сама прилетит обратно. Но жена его не могла рассуждать так спокойно. Она стыдила дочь, плакала, просила, но на все это — железное молчание. Светка словно замок повесила на свои губы. Она еще больше осунулась лицом и еще сильнее потемнели круги под глазами.

В день отъезда Светка поднялась раньше всех в доме, потому что ночью совсем не спала, и, выйдя из ограды, чувствовала во всем теле необычную легкость, шла, словно не касалась земли. Шла Светка на кладбище.

Как подстреленная птица падает на землю, раскинув крылья, так она, раскинув руки, упала на могилу Ивана. Задергалась плечами от рыданий, навалясь грудью на холмик сухого, серого песка. Стучала, билась одна-единственная мысль — плакать ей не выплакать свою вину, взятую на душу. И всю жизнь ей за эту вину расплачиваться. Теперь все, до последней капельки становилось понятным — Иван не мог жить той жизнью, какой жила она с отцом. И не мог от нее, Светки, уйти, потому что любил. Как он любил ее!

Если бы Светка была одна, давно бы уже тронулась от постоянных тяжелых мыслей и раскаяния. Но вот уже несколько месяцев как почувствовала, что не одна. Никому об этом не говорила. А новая жизнь уже была в ней, напоминала о себе. И ради нее, новой жизни, Светка все будет начинать сначала, чтобы в будущем было по-другому.

Не замечала времени, не помнила, сколько так пролежала и была, как в забытьи. Очнулась от негромкого покашливания, которое раздавалось над ней. Подняла голову. Сгорбя свою высокую, худую фигуру, рядом стоял Григорий Фомич, смущенно покашливал, поднося к губам сжатый кулак. Увидев его, Светка снова зашлась от рыданий, брызнули слезы, которых, казалось, уже не было. Григорий Фомич опустился на колени, взял в руки ее голову и, успокаивая, повторял одно и то же:

— Ну… Ну… будет, ну, хватит…

И здесь, на могиле Ивана, словно он был третьим между ними, Светка решилась рассказать Григорию Фомичу о том, что она уже не могла держать только в себе одной.

Кладбище дальним своим краем упиралось в речку, которая впадала в Обь. На берегу речки сидели ребятишки с удочками, и странно было слышать у могилы их звонкие, восторженные голоса. Над бором выше поднималось солнце, звонче пели птицы в ветлах у речки. В высоком, уже по-осеннему высоком небе еле видимый самолет тянул за собой длинный белесый след, звук самолета до земли не доходил, и казалось, что след тянется сам по себе, устремляясь острием вперед и подтаивая у широкого основания.

Светка не слышала ни голосов ребятишек, ни птичьего пенья, не видела ни белого следа в небе, ни ветел у речки. Она слышала только свой собственный голос и видела перед собой только глаза Григория Фомича, широко раскрытые и плачущие. Рассказывала, как на духу, потому что нельзя было обманывать, глядя в плачущие, тоскливые глаза.

В первый раз по-серьезному они поссорились с Иваном после того случая с лосями. Поссорились шумно, с криком. Светка упрекала Ивана, что он ничего не хочет понимать в жизни, что живет, как с завязанными глазами. Иван отвечал, что ему стыдно, что его совесть мучит.

— У твоего отца много совести, зато одни штаны! — кричала Светка и удивлялась, что кричит так громко, как базарная баба, но остановиться не могла. — Ты не забывай, на чьи деньги мы живем! И вообще — хочешь, чтобы я всю жизнь прокисала здесь, в этой деревне?

— Да не могу я так, пойми! Противно, на самого себя противно смотреть!

— Противно! — взвизгнула Светка. — И я тебе противной стала! Уходи! — Широко распахнула двери. — Уходи!

И убедилась, что не ошиблась, увидев, как он растерянно опустил руки и сгорбился. Убедилась, что ударила в самое больное, незащищенное место. Ее сразу охватила жалость к большому, сильному и беспомощному Ивану. Она знала, прекрасно знала, что он ее любит и никуда не уйдет.

Закрыла дверь, молча стала собирать ужин.

Иван, положив на колени белые после бани руки, опустив еще мокрую голову, смотрел в пол. Светка не удержалась и прижала его мокрую, понуренную голову, чисто пахнущую березовым веником, к своей груди и говорила, говорила ласковым голосом, что отец старается для них, и она, Светка, тоже хочет, чтобы все было так, чтобы потом жить без забот.

— Да не могу я, не приучен! — все-таки пытался доказать ей Иван.

Но Светка целовала его, перебивая, а потом снова говорила. Им будет хорошо, и неужели он не может сделать для нее малой малости — чуть потерпеть, чуть переломить себя. Неужели он ее разлюбил? А раз не разлюбил, значит, сделает… Ночь их помирила.

Больше к таким разговорам они не возвращались, но неприятная царапина в их отношениях не заживала, хотя и не болела пока, не ныла. Светка стала замечать, что Иван в любую свободную минуту старается убежать из дома, становится нервным, дерганым и уже несколько раз приходил пьяным. Угрюмо молчал, упорно о чем-то думал, уставя взгляд в одну точку, и Светка в такие минуты боялась его, боялась сказать хоть одно неосторожное слово — было в Иване, в его немигающем взгляде что-то незнакомое, пугающее. Какие-то мысли надумывал и растил он в себе, а какие — она не знала.

И за то, что не понимала, за то, что иногда боялась его, Светка начинала мстить, когда выдавался подходящий момент, и мстила зло, больно, испытывая незнакомое ей раньше, ненормальное чувство удовольствия. Особенно она стала стараться после невозможной, до отвращения, ночи с директором ОРСа, после всего, что с ней было. Я страдала, я пошла даже на такое, — думала Светка, — а он, Иван, на всем готовеньком. Да ведь не для нее одной, но и для него тоже это было сделано! И Светка, если в доме появлялась новая вещь, купленная с помощью отца, не забывала напомнить, на чьи деньги вещь куплена. Не забывала напомнить, на чьем мотоцикле Иван ездит, в чьем доме живет.

Иногда она спохватывалась, перебарывала себя, становилась ласковой, доброй, тащила Ивана в клуб, в кино или на танцы.

Дождь, тот памятный, страшный дождь, прихватил их, когда они после кино вышли из клуба. Он лил так густо и споро, что даже редкие фонари на улицах поубавили своего света, виднелись маленькими желтыми пятнышками в сплошной темноте. Иван накрыл Светку пиджаком, и они побежали по улице, оступаясь в лужи. Дождь набирал силу, гудел громче и за считанные минуты вымочил их до нитки. На полу в комнате, когда они прибежали, сразу стало мокро от дождевых капель, сыпавшихся с одежды. Светка скидывала с себя кофту, юбку и весело хохотала. Ей было весело от бега под дождем, от мокрой прохлады, которую она ощущала всем телом. И вдруг радостное настроение развеялось, как легкий дымок под ветром. Она взглянула на Ивана.

Не раздеваясь, зажав голову широкими ладонями, поставив локти на колени, он сидел на табуретке и слегка раскачивался, словно его мучила зубная боль.

— Ты что не переодеваешься? — спросила Светка, чувствуя, как умирает ее радостное настроение и на смену ему приходит желание как можно больнее уколоть Ивана злыми, обидными словами.

— Все, Света, не могу больше, — глухо уронил Иван, не меняя позы, даже не взглянув на нее.

— Что не можешь? — снова спросила она потвердевшим голосом.

— Жить так не могу больше. Сегодня Мария Гавриловна в клубе подошла, просит, чтобы дрова ей вывез. Да вот, говорит, у меня только двенадцать рублей, не знаю, хватит ли. — Иван тяжело засопел. — Я ей толкую, что бесплатно привезу, а она свое гнет. Я, говорит, Ваня, знаю, что вы за так ничего не делаете, я заплачу.

Светка представила старую учительницу Марию Гавриловну в черной, залоснившейся сзади юбке, представила ее очки, дряблое, полное лицо и даже задохнулась от злости. Старая перешница!

— А ты стоял и слушал! Ушами хлопал!

— Я ими не хлопал, они у меня красными были. Не могу больше, Света. В тупик зашел. Нету мне выходу. Не могу так жить.

— Не можешь?! — взвилась Светка. — Не может он! А я могла?! Я могла?!

Ее как прорвало. Снесло все запоры, и злость, обида рванулись без удержу. Она била Ивана по щекам и кричала, кричала, что есть силы, срывая голос. Сейчас она даже не помнит всего, что кричала. Но знает, что было в этом крике и про директора ОРСа, и про то, что случилось, и еще про многое другое. Кажется, даже было то, чего вовсе не было. Слов она сейчас не помнит. Помнит только, как Иван медленно поднимался с табуретки, бледнея лицом и широко раскрывая обычно узкие глаза, словно надвигалось на него раньше невиданное, страшное. Его бледность, его широко раскрытые глаза еще больше распаляли Светку. На, получай, получай, чистоплюй, пришедший на все готовое! Тебе перед чужими людьми, перед старой вешалкой, Марьей Гавриловной, стыдно, а перед женой тебе не стыдно?! На, получай, бледней еще больше, выкатывай ошарашенные глаза. Ослепляя себя своими словами, она снова била его по щекам, по голове. Если бы он умел жить как надо, ей не было бы нужды самой добывать деньги. На, на, получай!

Иван тяжело, грузно поднялся с табуретки, властно отодвинул кричащую Светку в сторону, выставил, как слепой, перед собой руки, дошел до двери, ткнулся широкими ладонями в косяки, нагнул голову и глянул назад, как-то из-под руки.

— Правда?

Она промолчала, глотая раскрытым ртом воздух после долгого крика.

— Тебя я бы простил, себя простить не могу…

Иван ударил широкой ладонью в дверь, дверь распахнулась, и он шагнул в темноту, в упругий шум ливня…

Чем дальше рассказывала Светка, тем круче она отворачивалась от Григория Фомича, потому что не было сил смотреть в плачущие глаза. Рассказав, чуть повернула голову, и увидела, что Григорий Фомич сидит к ней боком, сунув руки в поредевшие седые волосы, смотрит на речку, а по худым, морщинистым щекам, обгоняя одна другую, бегут слезы. Он их не вытирал, они скапливались на подбородке, поросшем густой, белесой щетиной, срывались и капали на старую клетчатую рубаху.

Поза Григория Фомича напомнила ей Ивана, сидящего на табуретке, и Светку пронзило острой, колющей болью — в них, его родителях, искала она память об Иване, только ради этого пришла тогда к ним, только ради этого все сейчас рассказала. Иван, Иван… Ничего нельзя вернуть, ничего нельзя переделать.

— А теперь как думаешь? Как дальше жить?

Григорий Фомич по-прежнему смотрел на речку, по-прежнему не вытирал слез, и они капали, капали на рубаху.

— Уезжаю я. С отцом кончено. Уеду, куда глаза глядят, грехи замаливать. Он думает, я помыкаюсь и вернусь. Ни за что! Хватит! Одно только — простите меня, если можете. Столько горя.

— Ну, ну, — снова стал успокаивать ее Григорий Фомич. — Ну, будет, ладно. Тут еще и другая вина есть, если взглянуть подальше.

Он рукавом насухо вытер слезы. И в его словах сверкнула решимость.

— Пойдем домой.

— Нет, я еще побуду.

— Тогда побудь.

Григорий Фомич тяжело пошел от могилы. Уже из-за ограды кладбища оглянулся — Светка опять ничком лежала на сером холмике, раскинув руки, как подбитая птица.

Чем дальше он уходил, тем тверже и решительней становились его шаги, тем громче он говорил самому себе, почти выкрикивал:

— Я скажу… Я теперь скажу… Я много скажу… Я всем скажу…

Рядовой случай

1

В этом году, в пору тихого и жаркого бабьего лета, в саду у Галины Куделиной зацвела ветка черемухи. Весной, прибитая последними заморозками, она не успела распуститься и вот проснулась от тепла, выкинула белые лепестки в дни, по-осеннему блестящие: от паутины, еще не оборванной дождями, от берез, сорящих желтой листвой, от ярких солнечных зайчиков на Оби. Яро цвела, не знала, что ее впереди ждет, качалась в звенящем воздухе, тяжелела и свешивалась через штакетник.

Но кончилось благодатное бабье лето. Ближе к селу придвинулся горизонт, темные, налитые влагой тучи притянули небо к земле, первый дождь оборвал паутину, прибил пыль на улице и зарядил надолго. Тяжелые капли падали на ветку черемухи, сбивали лепестки, и они, недолго покружив в воздухе, опускались на мокрую землю поверх серых листьев.

Весь белый цвет обил первый осенний дождь. За первым полил второй, третий, а там и счет потерялся. Днем и ночью моросила мелкая водяная пыль, замешивала на улицах липкую, черную грязь, прекращалась на час-два и снова брызгала по земле, по заборам, по домам, крыши которых становились темными и блестящими. Устанавливалась глухая, промозглая осень.

Узенький переулок, полого спускающийся к реке, казался в ранних сумерках еще уже, чем был на самом деле, неприметней, затерянней, и его не оживляли даже светящиеся окна домов, которые бросали желтые пятна в палисадники. В одном из таких окон, в доме Фаины Лазаревой, занавесок не было, и с улицы хорошо виделось, что происходит внутри, в большой, бедно обставленной комнате.

На столе, как и после всякой пьянки, было налито и набросано: в борще плавали окурки, клеенку усыпали пеплом, измазанные в нем валялись красные лохмотья обсосанных соленых помидоров. Половики вокруг стола сбуровили, опрокинутая табуретка выставила из-под кровати крашеные ножки. Фаина, баба лет сорока с небольшим, с остатками былой красоты, сидела на кровати, столкав покрывало на пол, курила, выпускала дым колечками и в перерывах между затяжками громко и тоскливо тянула:

Зачем вы, девочки, Красивых любите-е…

За широким столом, обхватив голову руками, немощно и обреченно сгорбясь, неслышно плакала Галина Куделина, соседка Фаины, а напротив нее клевал носом в тарелку с капустой Вася Раскатов. Кем он Фаине доводился — определить трудно: не то муж, не то сожитель, не то квартирант. Но это их не волновало. Живет — и ладно. Голова у Васи клонилась все ниже, кончик длинного носа прижался к капусте, Вася перестал поддерживать голову и спокойно уложил ее на тарелке.

Фаина продолжала петь, Галина плакала, а Вася негромко, с присвистом, захрапел, слюни в уголках рта надувались у него пузырьками, лопались и бледными капельками скатывались на капусту. За окном сгущались сумерки, и в них ярче разгорались желтые пятна, падающие из окон. Глухая тишина устанавливалась в Оконешникове и даже неспокойные собаки не нарушали ее своим лаем. Далеко, где-то за селом, тяжело и надсадно выла машина, видно, зарюхался шофер-бедолага в непролазную грязь и теперь рвал мотор, напрягая собственные и машинные силы, пытаясь вырваться из липкого, чавкающего плена. Этот надсадный, все выше поднимающийся вой не прекращался и не ослабевал, а еще настойчивей, плотнее ввинчивался в темноту и тишину осеннего вечера.

Фаина отщелкнула в сторону папиросу, плюнула себе под ноги, тупо поглядела на свои ничем не занятые руки, вдруг вскочила с кровати, отбросила валявшееся на полу покрывало и крикнула:

— Галька, брось выть! Тошнехонько!

Привалилась к столу, разлила остатки водки. Галина смотрела на нее снизу вверх опухшими глазами. Раньше они светились мягким зеленоватым блеском, а сейчас словно подернулись мутной пленкой, круглая ямочка на подбородке, которая всегда молодила Галину, расплылась в нездоровой и дряблой коже.

— Файка! Давай плясать!

Галина уронила пустой стакан, и он громко звякнул о крашеную половицу.

— Плясать хочу! Давай плясать!

Тяжело выбралась из-за стола, шатко шагнула на середину комнаты и неуклюже затопала, виляла бедрами и трясла грудями, а глаза были закрыты, словно она на ходу спала. Вася проснулся и вытаращился на Галину. Сначала ничего не мог понять, не доходило до него, а когда дошло — закатился в хохоте, крепко прилипший капустный лист подрагивал на щеке.

— Галька-балерина! Со смеху помру! Галька-балерина!

Услышав мелкий и хриплый хохот, Галина распахнула глаза, и они у нее позеленели от злости, остановились.