Жестокий спрос

— Дались тебе эти начальники! Что, заело, одно и то же!

— Да с им ничего не сделаешь, у него везде дырка есть. Деревню чуть не всю под себя подгреб.

— А как думаешь, почему его рабочие побаиваются? Грешки имеют? Или он сам хочет, чтобы имели?

— Вот ты иди и у него спрашивай, ты с им в одном кабинете сидишь, а не я.

— Не хочешь, значит, помочь. А рад будешь, если его на чистую воду выведут?

— Я-то? Спляшу!

— Слабак ты, Григорий Фомич, хоть и фронтовик. Слабак. Кто бы другой повоевал за справедливость, а ты бы посидел да подождал. Нахлебник ты!

— Нахлебник так нахлебник! Серьга, тащи саблю!

Серьга тут как тут оказался возле отца, протягивая недоструганную саблю и ножик. Лазебный еще несколько минут молча посидел на крыльце, поднялся.

— Без тебя разберемся. Запомни только — Корнешову такие, как ты, и нужны. Покричали и в сторону. Он от тебя, как от комара, отмахнулся и дальше свой кусок рвать.

— Поглядим, как от тебя отмахнется.

— Поглядим. До свидания, Григорий Фомич.

— Бывайте здоровы. — Григорий Фомич сердито строганул саблю и вместе со стружкой снял кожу с пальца. Бросил ножик и закричал на Серегу:

— Чего стоишь, тряпку тащи!

Лазебный еще не успел скрыться за поворотом переулка, а Григорий Фомич еще не успел перевязать тряпкой палец, как в ограду вбежал Семен Анисимович. В последнее время он еще сильней раздался, рубаху плотно оттягивал животик, а на короткой шее залегали жирные складки. С непривычки запыхался.

— Он зачем к тебе приходил, Лазебный?

Григорий Фомич, помогая зубами, затянул концы тряпки на пальце, немножко помедлил, соображая.

— Да стишки вот про весну рассказывал. Хорошие стишки. Шибко понравились.

— Я тебя серьезно спрашиваю — зачем приходил?

— Стишки читать. Непонятно, что ли?

— Не валяй ваньку, говори нормально.

— Серьга, покажи калитку дяде Семену. Ступай, ступай.

Семен Анисимович растерянно крутнул головой, заспешил из ограды. Григорий Фомич таким его еще никогда не видел.

«Вот тебе и Лазебный, — думал он. — Вот тебе и тихий мужичок. Только пришел, а вон как напугал. Дрожит Семка, заячья душа, листок осиновый, да и только. Теперь поглядим, как его прищучат. Может, и вправду прищучат.»

Григорий Фомич многое знал из тех, не всем известных дел, какие творил начальник лесоучастка Корнешов. И сколько леса на сторону отправил, и кому какую поблажку сделал, чтобы потом при случае рот заткнуть. Особенно большую силу он заимел, когда начали прижимать с личным хозяйством. Луга за речкой, где всегда косили касьяновцы, передали совхозу, и теперь там разрешалось ставить сено только на проценты. Стог поставишь — половина тебе. А в бору все поляны, даже осока на болотах, числятся за лесоучастком, начальник ими распоряжается. Вот и раскидывай.

Заматерел Семен Анисимович, заленился, по дому почти ничего не делал. Надо картошку посадить — придет к кому-нибудь из должников, попросит, попросит так ласково, уважительно, и, глядишь, бросает мужик свои дела, едет к Семену Анисимовичу на пашню или в огород идет. И сено он таким манером ставил, и домину свою в порядке поддерживал.

Про все мог рассказать Григорий Фомич. И про те слова, которые услышал от старого Анисима, — тоже мог рассказать. Но больно обжегшись на молоке, он теперь дул и на воду. Только успокаивал себя: «Ничего, бог шельму метит. Жизнь его все равно накажет. Жизнь, она умная. Не отвертится Семка, и его припекут.»

И точно, припекли. Докопался все-таки Лазебный, разобрался в бумажках. Одна комиссия приехала, другая, шарили, шарили, и в конце лета Семена Анисимовича с начальников лесопункта сняли.

Григорий Фомич, услышав про эту новость, не удержался и зашел к Корнешовым. Семен Анисимович спокойнехонько сидел на веранде и пил с женой чай. Жена у него была тоже полная, под стать мужу. И сидели они, оба широкие, увесистые, похожие друг на друга, как брат с сестрой. Сидели так, словно ничего не случилось.

Григорий Фомич поначалу опешил, потом решил, что это для чужих глаз, его не проведешь.

— Доброго аппетита!

— С нами чай пить.

— Да я так, на минутку, поздравить тебя хочу. Говорят, перемещенье по службе вышло.

— Вон ты про что! Порадоваться пришел. Давай, радуйся.

— Я еще порадуюсь, когда ты топор возьмешь да в лес сучки поедешь рубить.

Семен расхохотался. Искренне, весело. И жена его тоже отозвалась дробным смешком.

— Смеешься, а самому, поди, плакать охота.

Семен Анисимович сложил жирную дулю и сунул ее под самый нос Григорию Фомичу.

— Вот! Чтобы я топор взял да в лес сучки пошел с тобой на пару рубить. Не будет такого! Никогда!

Столько уверенности и спокойствия было в его голосе, что Григорий Фомич растерялся. И растерянный ушел домой. Ни за что обругал Анну, надавал ребятишкам подзатыльников, пнул кошку и долго сидел на лавочке, уже ночью, курил табак и со злостью плевал в лужу, стараясь попасть в половинку луны, которая в ней отражалась.

А Семен Анисимович в эту же ночь обдумывал свою нынешнюю и дальнейшую жизнь. Вспоминал, видел перед собой умные глаза Лазебного, слышал его ровный, неторопливый голос:

— Мне страшно, Корнешов, когда я вижу таких, как ты. Страшно за людей, которые живут рядом. Ведь ты, как ржавчина, души у них разъедаешь. Они начинают завидовать тебе и думают, что хорошо прожить можно и без совести. Пока я тут, я тебе свободно дышать не дам.

Не даст, соглашался Семен Анисимович. И боялся умных глаз, боялся ровного, неторопливого голоса. Он боялся Лазебного, потому что не знал, не ведал, с какой стороны можно его зацепить. Оставалось только одно — притаиться пока, затихнуть и ждать. Семен Анисимович все делал правильно, он почти нигде не ошибся, единственное, чего не учел, что бывают такие люди, как Лазебный, который никого не боялся, даже районных начальников, благоволивших к Корнешову. И поэтому Семен Анисимович не получил оттуда поддержки, от своих людей в районе.

Он успел их найти, точно угадав момент, когда народ начал строиться. Война забывалась, забывался голод, и почти всем хотелось жить получше, хотелось наградить себя пусть маленькой долей удобства и благополучия. И здесь для многих Семен Анисимович сумел оказаться нужным. И в Касьяновке, и в райцентре целые улицы белели свежими срубами. А для срубов нужен был лес…

Нет, ни в чем не ошибся Семен Анисимович, делал правильно, только мало боялся таких, как Лазебный. На будущее он станет умнее. А сейчас надо переждать. Он еще будет нужен. Время покажет.

Эти мысли его успокаивали, и даже страх перед Лазебным становился не таким острым.

Время все расставило по своим местам вот каким образом. Лазебный скоро пошел на повышение и из Касьяновки уехал. Семен Анисимович полгода поработал на заправке. А вскоре крупный алтайский совхоз начал собирать в Касьяновке бригаду для лесозаготовок, пригнали два трактора, машину. Бригадиром стал Семен Анисимович Корнешов. Правда, к тому времени и погода изменилась. О прежнем размахе и думать было нечего. Мужики отворачивались от когда-то сильного Корнешова, а иные даже показывали фигу — мол, сами теперь с усами. И с этим пришлось считаться, Семен Анисимович стал еще осторожней и, оглядевшись, в бригаду набрал только таких мужиков, которых выбрал сам. Не сильно разговорчивых. Их и надо-то было десять человек.

А Григорий Фомич по-прежнему ездил в лес и по-прежнему рубил сучья.

Метели, с редкими перерывами в день-два, кружили весь январь. Дороги не успевали чистить, касьяновские переулки утонули в сугробах. По их верхушкам протаптывали тропинки и ходили вровень с заплотами.

Работа в лесу всегда не сахар, а в такое время и вовсе. Поброди-ка в лесу по пояс, потаскай пилу или помахай топором. Планы в лесоучастке трещали, новый начальник нервничал и кричал. А Семен Анисимович и вся его бригада из десяти человек спокойно сидели по домам, занимались своими делами и в ус не дули. Еще с лета приберег он несколько штабелей хорошего леса, вывез его поближе к деревне и, как только налаживалась дорога в алтайский совхоз, отправлял один-два лесовоза. Начальству без разницы, какой лес, лишь бы был. На полик лесовоза набрасывали еще чурок и сухарнику. На той стороне Оби, за небольшой забокой, стелется ровнехонькая степь — за километр видно, как мыши бегают — и в степных селах дрова всегда оторвут с руками, за какую хочешь цену. Большую долю бригадиру, а что оставалось — раскидывали на десять человек. И попробуй придерись, лес-то ничей.

Семен Анисимович поджидал шофера к вечеру. На этот раз лесовоз полностью загрузили сухарником и отправили в одну из ближних алтайских деревень. Семен Анисимович прикидывал, сколько будет выручки, и немного тревожился — шоферу давно пора было вернуться. Чтобы не маяться ожиданием, включил телевизор, который купил совсем недавно одним из первых в деревне, и прилег на диван.

На рябящем экране возникли строения какой-то ГЭС, сновали большие машины, груженные большущими камнями. Эти машины вздыбливали свои кузова, камни падали в воду, люди срывали шапки, бросали вверх, что-то кричали. Семен Анисимович незаметно задремал под голос дикторши. Разбудила его дочка, вернувшаяся из школы. Еще румяная с улицы, пахнущая морозом, она забралась на диван к отцу и щекотала его нос кончиком косы. Семен Анисимович, чтобы доставить ей побольше удовольствия, старательно чихал, делая вид, что спит.

Светку он очень любил. И потому, что обличием она пошла в мать и была красивой, и потому, что у ней, замечал не раз, характер становится таким же, как у него самого. И сейчас, схватив дочку на руки, ненароком кинув взгляд на комнату, он испытывал радость и гордость. Вот ведь как стал жить! Поглядел бы старый Анисим, удивился бы, не стал бы каяться перед Гришкой. Умно, умело построил свою жизнь Семен Анисимович. Ни в чем не ошибся, выполняя ту мечту, которую выносил еще молодым парнем.

Люди, размахивающие шапками и что-то кричащие, исчезли с экрана, началось кино. Семен Анисимович поудобнее устроился на диване, посадил рядом с собой Светку и приготовился смотреть.

Григорий Фомич возвращался с охоты. Целый день месил лыжами снег и все зря, даже паршивенького зайца не подстрелил. Из-за поворота реки показался в наползающих сумерках свет фар.

«Хоть тут повезет, — обрадовался Григорий Фомич, направляя лыжи к дороге. — Хоть до дома добросят.»

Из-за поворота выполз лесовоз и вдруг резко взял вправо. Там, пересекая машинную дорогу, проходила еще одна, санная, по которой возили на лошадях сено и другой раз проскакивали грузовики, потому что по ней до Касьяновки было намного ближе. Но дня два назад по саннику перестали ездить даже на лошадях — открылась промоина.

«Да он что, рехнулся!» — Григорий Фомич со всех ног кинулся к машине.

— Стой! Стой! Стой, кому говорят!

Но лучи фар скользнули мимо. Шофер его не видел и услышать из-за гула мотора тоже не мог. Лесовоз, помигивая красным глазком фонарика на полике, удалялся. Григорий Фомич, сбросив тяжелые охотничьи лыжи, бежал следом, кричал.

Вдруг раздался треск. Лесовоз, словно переломившись, нырнул передком в промоину. Бревно прицепа вздыбилось вверх, но под задними колесами, почти одновременно, лед с треском раздался, и они ухнули, выплеснув воду. Все скрылось в облаке белесого пара. Григорий Фомич испуганно остановился, но тут же еще быстрее кинулся к пролому, услышав, что у края кто-то тяжело барахтается. Это был шофер.

Он судорожно хватался руками за лед, мычал, выгибался, пытаясь выбраться из воды, а намокшая одежда и течение тянули его вниз. Григорий Фомич скинул ружье, отстегнул ремень и бросил его вперед.

— Лови! Держись крепче!

Но шофер его не слышал. Глубже уходил в воду. Шапка слетела с головы, крутнулась, исчезла подо льдом. Григорий Фомич на четвереньках подполз к самому краю пролома, успел ухватить шофера за волосы и потянул на себя. Чувствовал, как в намертво сжатой ладони что-то трещит. Шофер, а это был совсем молодой парень Колька Гуменников из бригады Семена Анисимовича, лежал без сознания, только мычал. Из глубоко разбитой щеки текла кровь. Одежду быстро схватило морозом. Раздумывать было некогда. Григорий Фомич взвалил Кольку себе на загорбок и двинулся, с трудом передвигая ноги, прямиком на Касьяновку. Он догадывался, куда и зачем ездил Колька. И еще страшно жалел, что на месте Кольки не оказался Семен Анисимович.

Еле дотащил свою тяжелую ношу до медпункта. Поднялся на крыльцо, открыл дверь, положил Кольку на кушетку в прихожей и сам тут же сел на пол. Даже стоять не было сил. Вокруг, стаскивая с Кольки замерзшую, твердую, как жесть, одежду, суетилась сторожиха. Скоро прибежала в валенках на босу ногу фельдшерица, следом за ней, заревев еще на крыльце, бестолково размахивая руками, ворвалась Колькина жена.

А Григорий Фомич по-прежнему сидел на полу, ни на кого не обращая внимания, и чуть не плакал. Не Кольку ему было жалко, а жалко было — он уже в это поверил, — что Корнешов и на этот раз выскочит из воды сухим.

Семен Анисимович, как только узнал о том, что случилось, оделся и ушел из дома, даже не сказав куда. Вернулся за полночь.

Машину утопили — дело нешуточное. В Касьяновку нагрянуло начальство из совхоза и человек из милиции. Сразу подступили с расспросами к Семену Анисимовичу.

Дело происходило в тесной конторке, где две железные печки были так натоплены, что впору брать веник и залезать на стол париться. Семен Анисимович скинул с себя полушубок, расстегнул воротник рубахи, но все равно тяжело отдыхивался и красное лицо было потным, как будто он, действительно, только что из бани. Взглянув на его лицо, на растерянные движения, можно было подумать, что человек очень расстроен и даже, может быть, болен, не зря же то и дело прикладывает ладонь к левой стороне груди.

Таким его все видели.

Но на самом деле он был не таким. На самом деле Семен Анисимович был холодно спокоен и думал быстро, решительно, стараясь не ошибиться. Он уже сделал все, что нужно, а вздохи и ахи предназначались посторонним, особенно незнакомому мужику из милиции с колючими, недоверчивыми глазами.

— Я тут, товарищи, конечно, виноват и вину свою спихивать ни на кого не собираюсь. Не обеспечил я контроля за машиной, на совесть шофера понадеялся, а он, видите, что делал — дрова возил продавать.

— А шофер, Николай Гуменников, говорит, что это вы его посылали? — вцепился в Семена Анисимовича колючими глазами мужик из милиции.

— Я? Ну уж, дорогой товарищ, от своих грехов не отказываюсь, но и чужие мне не нужны. Он теперь наговорит… только слушай.

— Гуменников показывает, что это может подтвердить вся, бригада.

— За людей я не буду толковать. Спросите у них, и пусть они вам скажут.

— А он дело говорит, — поддержал один из совхозных начальников. — Собрать их и спросить. Что тут неясного?

И в тот же вечер собрали бригаду. Как милицейский ни крутил, как ни вывертывал, десять мужиков, в один голос, твердили:

— Не было такого, чтобы Корнешов посылал дровами торговать. Сам Гуменников втихомолку ездил, а теперь свою вину хочет свалить.

Семен Анисимович слушал дружные одинаковые ответы и не жалел того времени, когда ночью обходил одного за другим своих рабочих. Вовремя догадался побеспокоиться.

Говорили, что милицейский ездил еще в алтайские деревни, выспрашивал, кто продавал дрова. Люди показали на Кольку. И шишки на суде тоже посыпались на него. Дали ему два года условно да еще деньги обязали платить за машину.

Колька, вернувшись из суда, выпил, схватил топор и побежал сводить счеты с Корнешовым. А тот, не будь дураком, пригласил председателя сельсовета и сидел с ним дома, закрыв веранду на крепкий крючок. Колька побуянил, перебил стекла, пытался взломать дверь. И снова поехал на суд. На этот раз уже не вернулся. Посадили его и там, в зоне, по слухам, зарезали. Характер у парня сильно уж горячий был.

После этого случая Григорий Фомич не то чтобы стал бояться, но опасался Корнешова. Даже когда был пьяный, не ругал его. Свяжись, а он тебя спровадит вслед за Колькой, кто будет троих ребятишек поднимать. Но в глубине души Семена Анисимовича он ненавидел по-прежнему, может быть, даже еще больше. И тайно надеялся, всегда надеялся, что жизнь, в конце концов, сама разберется с Семкой, поставит ему такую подножку, что он расшибется.

Но годы шли, а жизнь медлила, не подставляла Семену Анисимовичу никакой подножки. По-прежнему ловко и уверенно он пробирался по своей тропинке. Еще несколько раз менялись его должности, но всегда они оказывались нужными. Семен Анисимович не изменял своему правилу, выведенному еще в молодости, — чем больше людей получит от тебя недозволенного, тем в большей безопасности окажешься ты сам. И цепким взглядом ощупывал нынешнюю жизнь, убеждался, что все больше народу живет по такому правилу. Умнеет народишко, думал он, с удивлением замечая, что есть и такие, которые его давно обскакали. Но он им не завидовал. Ему хватало своего. Хватало денег, хватало благополучия в семье и в доме, хватало радости, когда он глядел на подрастающую дочь, хватало уверенности, что он спокойно и без волнений дотянет до того предела, который ему будет отмерен.

Ни Семен Анисимович, ни Григорий Фомич не замечали, что старятся. Они замечали только, как быстро растут и взрослеют их дети. Старшие у Григория Фомича подались в город и там осели. Младший, Иван, после армии остался дома, пошел шоферить в леспромхоз. Светка у Семена Анисимовича закончила в городе техникум по торговой части и вернулась в Касьяновку, товароведом в ОРС. Семен Анисимович, глядя на дочь, радовался. У Светки была его хватка, и скоро она стала понимать отца с полуслова. Не мог предположить только одного, что на дороге у нее встанет Иван Невзоров.

Когда, где успели они снюхаться, никто даже и не заметил. Месяца три походили в кино и на танцы, а вскоре огорошили своих родителей — решили пожениться.

Что в той, что в другой семье было немало долгих разговоров и даже скандалов, но Иван со Светкой упрямо стояли на своем. Светка, обычно послушная отцу, отрезала:

— Папа, люблю я его. И все. Хоть голову сверни.

Семен Анисимович помял, что дочь не переубедить. А потом, внимательно присмотревшись к работящему, немногословному Ивану, пришел к выводу — а какого еще искать? Цены парню не будет, если прибрать к рукам.

В конце лета сыграли свадьбу. Так нежданно-негаданно Григорий Фомич и Семен Анисимович стали сватами. Деваться им было некуда, и оба сделали вид, что вполне уважительно относятся друг к другу.

И вот страшная ночь с дождем, с громом, с нерасслышанным выстрелом из двустволки шестнадцатого калибра.

Глава третья

После смерти сына, в особенности после того дня, когда он сходил к свату в гости, Григорий Фомич долгими ночами перебирал и раскладывал по полочкам свою жизнь и жизнь Семена Анисимовича, пытаясь отыскать в прошлом те ниточки, которые были протянуты к сегодняшней жизни, к Светке и к Ивану, и к его страшной смерти. Он нутром чувствовал, что ниточки существуют, надо только внимательней приглядеться, и тогда их обязательно заметишь.

Григорий Фомич сильно сдал в это лето. Высох, еще больше сгорбился, когда-то кудлатая голова казалась совсем маленькой, потому что волосы побелели и сильно лезли.

Им бы с Анной пришлось совсем туго, если бы не приехал, хоть и с опозданием, не так, как обещал, Серега. Приехал он под вечер, за ужином долго глядел на своих стариков, убитых горем, и, хорошо зная их, понимал, что отвлечь от тяжелых мыслей мать с отцом можно лишь делом. Дело он придумал сразу.

Утром обошел комнаты в доме и объявил, что давно пора заняться ремонтом. Побелить, починить крышу на веранде, да и крыльцо надо менять, совсем подгнило. Покурил, пригладил свою растрепанную бороду и, не дожидаясь согласия, взялся за работу. Анна с Григорием Фомичом переглянулись, засуетились вокруг него. Руки у Сергея золотые, и пилить и тесать — все умеет. Дело двигалось быстро, две недели пролетели, как один день. Ремонт закончили вовремя, перед самым Серегиным отъездом.

Из летней кухни вынесли стол и ужинать сели в ограде, на свежем воздухе. Серега, довольный, что старики хоть немного повеселели, оглаживал бороду, похохатывал, рассказывая смешные истории. И вдруг споткнулся на полуслове, вытянув шею, Анна с Григорием Фомичом тоже повернули головы на скрип калитки. В ограду вошла Светка. Она вошла и остановилась, держась рукой за скобу калитки, не решаясь пройти дальше.

— Света, давай с нами, любушка, давай к столу, — вскинулась с табуретки Анна. — И глаз-то к нам не кажешь.