Жестокий спрос

— Нет Гришки, погиб.

— Типун тебе на язык! Чего мелешь!

— Ага, я своего дружка хороню, — со злостью, а злость в нем, действительно, была, заторопился Семка. — Что, он чужой мне! А только погиб, и все тут. Был бы на фронте, письмо бы прислал. А так — погиб. И все тут.

Зинка уронила ему голову на грудь, расплакалась. Ноги у Семки дрожали и подкашивались. Он гладил ее по черным, густым волосам, невнятно бормотал:

— Не надо, Зин, не надо, теперь не вернешь… а я тебя жалеть буду, на руках носить…

Подхватил ее на руки и понес, она не противилась, только еще безутешней плакала. Зинка сломалась и смирилась, догадался Семка, убыстряя шаги и не выпуская из глаз низенькую сарайку возле конюшни, где хранилась старая солома. Толкнул ногой дверь, упал вместе с Зинкой на твердые, колючие соломины, жадно запустил руку в вырез платья, в мягкость и трепет девичьей груди.

— Ой, Сема, ой, Сема… Гришенька!

Но уши Семке, как ватой, забило горячими толчками собственной крови. Скороговоркой частил:

— Поженимся, жить будем, меня на курсы посылают, десятником буду…

В какие-то секунды Зинка еще пыталась слабо оттолкнуть его от себя, но быстро, разом обмякла.

Через несколько месяцев Семка вернулся с курсов и его назначили десятником. Теперь на деляне он был самым главным после начальника лесоучастка. Первое время больше присматривался. Не торопился, торопиться ему было некуда.

Старый Анисим неожиданным взлетом сына был обрадован донельзя, даже немного выпрямился. Мечтал о внуках — у Семки с Зинкой дело двигалось к свадьбе.

Свадьбу сыграли в конце зимы, тихую и скромную, по времени.

— Сема, — вскинулась как-то ночью Зинка. — А если вдруг да Гриша вернется?

— Не вернется, — задремывая, успокоил Семка. — С того света еще никто не ворочался. Спи.

Но Григорий объявился. Вынырнул из неизвестности длиннющим, развеселым письмом. Писал, что он живой и здоровый, а весточки до сих пор не мог подать потому, что не имел возможности. Вернется домой, тогда расскажет подробно. В конце письма шли поклоны родным и соседям, Зинке отдельно.

Семен известие встретил спокойно, а Зинка не сдержалась и заплакала. Ночью, в первый раз, повернулась к мужу спиной. Семен крякнул, но промолчал.

Война догорала, катилась к своему закату, а жизнь, какая уцелела, шла дальше.

На должности десятника Семен заматерел, не только обличием, но и повадками. Кто бы подумал, что у зеленого лопуха столько ума возьмется. Осмотревшись, дело на деляне повел так, что на него ни начальство, ни рабочие не были в обиде. Иная бабенка до того за день умается с лучковой пилой, что ей уже никакой разницы нет — напилила она положенное количество кубометров или не осилила. Да пропади все пропадом! Другой десятник поорал бы, погрозил, но Семен только белесые брови нахмурит, промолчит. А норму запишет полностью. Как он концы с концами сводил — никто не знал. Давно уже называли его уважительно — Семен Анисимович. Старик Корнешов не мог нарадоваться, видя, что младший сын все крепче становится на ноги.

Возвращения Григория Семен ждал спокойно. В том, что случилось, решил он, никто не виноват. Война виновата, если разобраться, а с нее взятки гладки. Зинка попробовала еще раз отвернуться от него в постели, но Семен ее упрямство быстро переломил. Зажал здоровой рукой жене рот, чтобы старики не услышали, и крепко поучил. Зинка одумалась.

Григорий вернулся домой летом, в сорок шестом году. До Касьяновки от райцентра шел пешком по узкой, полевой дороге. Шел и пел песни. Заканчивал одну, начинал другую. В нем теперь трудно было признать того высокого, нескладного парнишку, каким провожали его на фронт. Телом выправился, раздался в плечах, а лицом постарел, под глазами морщины, виски побиты сединой.

Увидев в переулке свой дом, Григорий не удержался и побежал. Даже калитку не стал открывать, махнул через заплот.

Разговоры, расспросы — кажется, конца им не будет. Старики Невзоровы держали сына за руки и боялись выпустить. Но мать первой опомнилась, кинулась собирать на стол. Не успели за него сесть, пришли Семен с Зинаидой. Как только они встали на пороге, так в избе сразу установилась тишина.

Старики Невзоровы в своих письмах про Зинаиду ничего не сообщали, только передавали, как ни в чем не бывало, от нее приветы. Сейчас мать, не скрывая недовольства, зыркнула на гостей — могли бы хоть попозже… Зинаида глядела в пол, Григорий, почуяв неладное, растерянно оглядывал родителей и пришедших. Быстрее всех нашелся Семен. Чтобы все сразу поставить на свои места, радостно раскинул руки и прошел к столу, не дожидаясь приглашения:

— А мне на работе сказали — сосед у вас вернулся. Ну, мы с женушкой и сюда скорей, дорогого гостя встречать. Вот праздник дак праздник!

Вынул из карманов две бутылки водки, со стуком поставил их на стол. Снова раскинул руки и двинулся к Григорию, они обнялись. На Григория жалко было смотреть. Но он подобрался, сумел еще улыбнуться, позвал всех к столу. С Зинаидой так и не поздоровался. За столом, когда подняли первую рюмку за фронтовика, они на секунду встретились взглядами, и Зинаида часто заморгала, отворачиваясь. Семен незаметно, но сильно пнул ее по ноге. Она улыбнулась, сделала вид, что ровным счетом ничего не произошло.

Застукали двери и больше уже не закрывались. Валом валили соседи. В избе стало шумно от громких голосов, клубами поплыл табачный дым, смешанный с ядреным запахом сивухи. Скоро привели Егора Завалихина с гармошкой, и старая невзоровская изба загудела, заскрипела половицами от неистовой, хмельной пляски. Гуляли всю ночь, до самого утра.

Проснулся Григорий только после обеда, на сеновале. Открыл глаза, долго смотрел на косой солнечный луч, который проникал в щель и в котором густо плавали пылинки. Голова болела — хватил вчера лишку. На душе было погано. Только сейчас доходило до него, в полной мере, — Зинаида чужая жена. Та самая Зинаида, о которой он не забывал, которую всегда помнил. И когда их, молодых десантников, выбрасывали за линию фронта, и когда их крепко потрепали, и когда он остался один и бродил по лесу, и потом, в партизанах, и еще, всю оставшуюся войну, — он помнил ее огромные, черные глаза и теплые, соленые слезы на своих губах во время проводов. Не раз смерть пыталась схватить его за глотку, но он выворачивался, и опять же помогала мысль, что в далекой Касьяновке ждет его Зинаида. А теперь она — чужая жена.

На лестнице послышалось кряхтенье, на сеновал залез старик Невзоров.

— Голова-то сердится, поди?

— Есть немного, — хрипловато отозвался Григорий. — Поправить бы ее, тятя.

— Дак за тем и прилез. Спускайся быстрей.

Снова сели за стол. На старые дрожжи хмель быстро ударил в голову. Старик Невзоров понимал, что на душе у сына невесело, и пытался развеселить его. Но Григорий, хмурый и молчаливый, упорно смотрел в пол, на шутки не откликался. Старик крякнул.

— Ты вот чего, Григорий, плюнь на нее. Да нынче бабы вон штабелями лежат, любая голову сломит, за тебя побежит.

Григорий на эти слова не отозвался, сказал совсем о другом.

— Пойду, тятя, по деревне пройдусь.

— Пройдись, пройдись, оно понятно, дело-то тако…

Григорий вышел на улицу, долго стоял напротив дома Корнешовых, расставив ноги и покачиваясь с носков на пятки. И опять думал, наливаясь неиспытанной раньше злобой, о том, что Зинаида — чужая жена. А ведь он мечтал назвать ее своей.

Не знал Григорий, что Зинаида в эту минуту подглядывала за ним, чуть отодвинув занавеску. Прислонившись к косяку, вытирала слезы и долго еще провожала его взглядом, пока он шел по переулку, пока не скрылся за высоким заплотом.

Но далеко Григорий не ушел. Сразу зазвали в гости. Фронтовика — в передний угол, пошла гулянка в гору. Домой он вернулся пьяным.

— Это они, значит, меня похоронили! — распаляя самого себя, выкрикивал Григорий. — Раньше время похоронили! А водку он вчера притащил, откупаться, что ли?!

— Да бог с тобой, Григорий. Что теперь?! — пытался успокоить его отец.

— Со мной никого нет, ни бога, ни черта! Я вам похороню! Я вас самих похороню! Отсиделись тут в тылу, крысы! Я вам наведу дисциплину!

Григорий, нетвердо ступая, двинулся в кладовку.

В кладовке хранилось ружье. Мать истошно закричала, отец хотел было задержать его, но Григорий сильной рукой отодвинул старика в сторону.

Покачиваясь, он подошел к дому Корнешовых, остановился и вскинул ружье.

— Выходи, начальничек! Потолковать надо! Выходи, кому говорю!

В доме звякнула защелка. Больше ни звука.

— Григорий! — пытался вразумить отец, стоя неподалеку.

— Трусишь, заячья твоя душа! На, лови!

Грохнул выстрел. Крупная дробь высекла из дверей щепки.

Старый Анисим плечом к плечу лежал с Семеном под толстым, крепким порогом и бормотал:

— Гришка, поганец, брось баловать, все равно не возьмешь, калибра слабая.

Стрелять еще раз Григорию не дали. Набежали мужики, отобрали ружье. Он рвал пуговицы на звенящей медалями гимнастерке и, задыхаясь, кричал:

— Я там кровью умывался, а он тут… Сволочи, всех из автомата покрррошу… полным диском!

Мужики потихоньку оттащили его, уговорили, успокоили и отправили спать на тот же сеновал. Григорий больше не ерепенился. Лег и с головой накрылся тулупом. Долго ворочался, а сон все не подступал.

Короткая летняя ночь полностью накрыла Касьяновку, затихли вечерние звуки, лежала спокойная, мягкая тишина. И в ней Григорий привычно настороженным слухом сразу различил чьи-то осторожные шаги. Они приблизились к сеновалу, замерли. Григорий скинул с себя тулуп, прислушался. Но около сеновала больше ни шагов, ни звуков не раздавалось. Тогда он открыл легкую, дощатую дверь и выглянул. В неплотных сумерках разглядел худенькую фигурку Зинаиды.

— Зина?!

Она резко выпрямилась, подняла голову вверх, и даже в потемках увидел он, как сверкнули ее неистово черные глаза.

— Прощаться пришла, Григорий.

— Погоди.

Он махом слетел с сеновала, кинулся к ней и остановился, опустив руки.

Зинаида молча смотрела на него, теребила пальцами уголок большой, теплой шали, накинутой на плечи совсем не по летнему времени. И была она прежней, такой, какую он всегда помнил и видел, закрывая глаза. Протянул руку, чтобы положить ей на плечо, но Зинаида дернулась, испуганно отскочила.

— Не надо, Гриша.

— Как же так получилось, Зина?

— Получилось, Гриша, стоптала я нашу любовь…

— Подожди, ты уходи от Семки, уедем куда-нибудь.

Зинаида покачала головой, усмехнулась.

— В обратную сторону, Гриша, только раки пятятся. Зла на меня не держи, если можешь. И с Семеном не связывайся, я его узнала, он любого перехитрит. Не связывайся с ним, он все может сделать.

Она повернулась и побежала. У открытой калитки остановилась, еще раз оглянулась.

— Прощай, Гриша, прости меня!

— Погоди, погоди, Зинаида!

Но ее и след простыл. Тишина стояла в переулке. Короткая летняя ночь, недолго помаячив темнотой, светлела.

Стрельба по корнешовской избе даром не прошла. Через несколько дней из райцентра приехал милиционер.

— Давай собирайся, — хмуро сказал он Григорию, отводя взгляд от его груди, увешанной медалями. — В район велено доставить.

— Да что ты, родимый! — взмолился старик Невзоров. — Он же дома-то побыть не успел! Да мы бы тут по-суседски разобрались.

— Ничего не знаю, мое дело маленькое — приказано.

Григорий спорить не стал. Собрался, поехал. По дороге они с хмурым милиционером разговорились, и оказалось, что воевали на одном и том же фронте. Слово за слово, Григорий выложил всю историю. Милиционер посопел, что-то про себя соображая, потом сказал:

— Ты там пыль не поднимай. Покайся, ну, мол, хватил лишку на радостях, больше не буду. Этот Корнешов в районе… Да ладно… Понял, что делать надо?

Пыль Григорий поднимать не стал. Его подержали сутки в каталажке и отпустили домой.

Дома его встретила новость, о которой судила вся Касьяновка, — у Семена Корнешова сбежала жена. Как сквозь землю провалилась. Семен ездил в райцентр, но ничего не разузнал, подступался к матери Зинаиды, но старуха лишь разводила руками.

— Не знаю, родимый, не знаю, ни словечка не сказала. Да как же это я одна осталась, помру и поплакать некому.

Хитрила старая. Скоро и сама потихоньку смоталась из деревни, говорили, что в город, где устроилась на житье Зинаида. Но это уже потом стало известно. А в тот день, ничего не добившись от старухи, Семен выматерился и ушел, так хлопнув дверью, что с косяка посыпалась на пол известка. И прямым ходом — в невзоровский дом.

Григорий подновлял крыльцо. Заголившись до пояса, с удовольствием обтесывал толстую плаху.

— Бог в помощь, Гриша.

Тот не ответил, только злее и чаще замахал топором.

— Ох, какие мы сердитые, разговаривать не желаем. А на сердитых, Гриша, воду возят. Знаешь такое?

Григорий с маху воткнул топор в чурку, отбросил в сторону плаху и выпрямился.

— Тебе чего надо? Ты чего приперся?

Семен неторопливо подобрал плаху, положил ее на чурку, сбросив топор, удобно сел, похлопал себя по карманам, достал папиросы и спички, закурил.

— Ты, Гриша, на меня не выбуривай, не хлопай ноздрями, не хлопай. Садись рядком и ладком потолкуем. Нам делить теперь нечего — Зинка-то — тю-тю. Давай лучше раскинем, как дальше жизнь крутить будем. Друзья все-таки. Нам, Гриша, ругаться никак нельзя. У меня теперь должность есть, ты фронтовик, человек заслуженный. Нам дружить, Гриша, надо.

Семен смотрел на Григория, ожидая ответа, а тот снова закипал от злости, дрожал и в ответ не находил ничего, кроме матерков. Их он и высыпал, долго не раздумывая, на голову Семена.

— Вот и поговорили. Уж так поговорили, что душа поет. Ладно, Гриша, живи как хочешь. Только меня больше не вздумай трогать. Ты теперь не на фронте, ружьем да медалями не напугаешь. Каталажка, она недалеко отсюда. Так-то!

Семен неторопливо и аккуратно прикрыл за собой калитку, а Григорий, крутнувшись на одном месте, схватил подвернувшуюся под руки бакулку и запустил ее вслед. С такой злостью и силой запустил, что крючок отскочил от калитки и калитка открылась. Семен оглянулся, осуждающе покачал головой.

Старик Невзоров умер вскоре после возвращения Григория. Смерть соседа словно тенью легла и на Анисима Корнешова. Он старился прямо на глазах, часто болел и морозные, зимние дни коротал на широкой русской печке. Нашел себе заделье — вязал сети. Изредка отрывался, поглядывал в окно, из которого виден был кусок переулка. Редко кто пройдет по нему. Вот соседский парнишка погнал на речку поить корову с телушкой, вот торопится по тропинке какая-то бабенка. Анисим пригляделся и узнал жену Егора Завалихина, она спешила прямо к ним.

Бросил недовязанную сеть и быстренько спустился с печки. Не любил старик, чтобы чужие его там видели.

Стукнули двери. Бабенка поздоровалась и остановилась возле порога.

— Здорово, соседка. Ты, поди, к старухе, так ее дома нет.

— К тебе, Анисим Иванович, к самому пришла. — Она помедлила, решаясь, махнула рукой. — Защиту пришла искать, от сынка вашего, кобеля проклятого.