Восстание Весперов

— Теперь ты видишь, Бальтазар? Можешь покинуть нас.

Бальтазар, недоумевая, смотрел то на своего хозяина, то на обрушенный потолок — на зиявшую в нем дыру, на разбросанные глыбы известняка… Какое уж тут «небольшое недопонимание».

— Д-да, милорд, — пробормотал он и поспешил захлопнуть за собой дверь.

Гидеон с досадой пнул осколок глыбы, подняв столб пыли. Мозаика герба Весперов мерзко заскрипела у него под ногами.

— А я не знал, что ты на такое способен, Дэмьен, — сказал он. — Мне казалось, мы были друзьями.

— Но мы и есть друзья, — словно ни в чем не бывало, отозвался Веспер. Сейчас главное — выиграть время и повернуть ситуацию в свою сторону. — Да я всего лишь испытал ловушку! И кстати, я и не сомневался, что вам это будет по плечу. Я был уверен в вас, дружище! Однако разъясните мне… как вы, все-таки, так лихо увернулись?

Гидеон сжал кулаки.

— Если хотя бы еще раз ты начнешь угрожать моей семье, если ты хотя бы пальцем тронешь их…

— Нет, нет, ну что вы! — поспешил Дэмьен. — Это сказано сгоряча. Но послушайте, вы двигались с какой-то нечеловеческой проворностью. Эти царапины… вы же фактически отбили удар голыми руками! Но как?!

Гидеон все еще был зол, но Дэмьен видел, как ярость остывала в нем. Расчет Дэмьена не подвел — Гидеон всегда отличался редкостным миролюбием, был отходчив и незлопамятен. Дэмьен знал, с кем имеет дело — его враг предпочитал переговоры и старался избегать распрей и ссор.

— Я просто уклонился от удара, — сказал он. — Еще немного, и одна из колонн раздавила бы меня.

Веспер в изумлении смотрел на Кэхилла.

— То есть вы сумели за долю секунды рассчитать траекторию падения колонны, ее массу, скорость падения и должным образом приложить к ней силу, чтобы изменить ее курс…

— Элементарный расчет, — мрачно проворчал Гидеон. — Вы умеете считать не хуже меня.

— Но не столь быстро. Не в один удар сердца. Нет, это что-то сверхъестественное, такая скорость, сила, реакция… Что с вами, Гидеон? Что за зелье вы принимаете?

Лицо Гидеона стало бледным, как мел.

— Как… — взгляд его стал жестче, он, кажется, начал понимать. — Ну конечно… Мария…

— Не сердитесь на нее, — сказал Дэмьен. — Несчастная женщина бедна, как церковная мышь. Ее муж уже несколько лет гостит в моем подземелье… считайте, что у нее просто не было выбора.

Гидеон смахнул пыль с рукава.

— Да. Мне следовало ожидать, — горько сказал он. — Вы даже за мной шпионите.

— У вас необычайно изобретательный ум, — невозмутимо продолжал Веспер, — и вы, судя по всему, научились обострять свое восприятие. Но даже сверхчеловеческие способности не могут изменить вас, дружище. Вы видите в людях только хорошее. Это ваш самый вопиющий недостаток. Ну а теперь расскажите, что там за секрет вы открыли?

Гидеон из-под бровей сверкнул на него взглядом.

— Мне казалось, вы поддерживаете меня, потому что я пытаюсь изобрести лекарство от чумы, чтобы помочь своему народу и вашим подданным. И сделать этот мир лучше.

— Ах, разумеется, лекарство это хорошо, — быстро перебил его Веспер. — Во-первых, оно было бы полезно мне самому. Во-вторых, на нем можно неплохо заработать. Но право, Гидеон, вы уводите разговор в сторону. То, что вы мне сейчас продемонстрировали, несравнимо ни с чем! А что до крестьян — так ради всего святого, давайте будем помогать им! Сугубо из милосердия. Человек жалок. И недаром Черная Смерть учит нас тому, что за его бренную жизнь нельзя дать и простого медяка!

— Черная Смерть учит нас тому, что жизнь бесценна!

— О-о-о… Но мне не интересно просто побороть смерть. Мне интересно управлять ею. Это ваше снадобье… это ценная вещь, не спорю. Но теперь вы натолкнулись на более важное открытие. Это что-то невероятное… оно пригодится мне, и клянусь, будет мне во благо! Я хочу сделать его своим оружием и получить власть! И вот тогда я сделаю этот мир лучше!

Слушая эту речь, Гидеон бледнел все больше и больше, сердце его сжималось от предчувствия надвигающегося ужаса и бед. Дэмьен Веспер узнал этот взгляд — он часто видел его на лицах своих подопытных, когда бедняги вдруг понимали, что живыми им уже не выйти из его пыточных и казематов.

— Вы олицетворение зла, — промолвил Гидеон.

— Этого никому не понять, даже вам, Гидеон. Ваша алхимия, ваши научные открытия, умножение физической и умственной силы — все это даст мне такую армию, с которой я, наконец, смогу выгнать англичан из Ирландии. Король Генрих слишком стар и слаб. Его жирные клевреты в Дублине превратились в ленивых и беспомощных котов. С помощью вашей формулы и моего оружия мы завоюем всю Англию, Гидеон! А потом… — он обвел рукой вокруг карты, — весь мир у наших ног.

В комнате повисла мертвая тишина.

Гидеон вытер кровь о подол рубашки. Руки его задрожали. Дэмьен обратил на это внимание. Он рассматривал его руки с бесстрастностью ученого, который изучает поведение подопытных крыс. Побочный эффект? Что это с ним? Надо будет узнать.

— Дэмьен, я должен идти, — сказал Гидеон. — Мне, кажется, вам следует вернуться на материк завтра же утром. Вы перестали быть званым гостем на моей земле.

Веспер почувствовал в груди легкий укол. Так вот это каково — потерять друга? Прощайте, чудные беседы! Значит, прошли лучшие времена. А какие восхитительные обеды! Крестьяне что?.. не один, так другой. А вот Гидеон Кэхилл… он незаменим.

— Вы знаете меня десять лет, Гидеон. Припомните: я хотя бы раз не добился своей цели?

— Всего вам доброго, лорд Веспер.

— Обещаю, ты пожалеешь, что не сдох под этими камнями.

Гидеон беззлобно, с сожалением посмотрел на бывшего друга и, не сказав ни слова, вышел прочь.

Дэмьен со всей силой ударил кулаком по столу, в бешенстве разбросав рисунки Леонардо и тайные донесения своих агентов. Они взмыли в воздух и медленно приземлились на руины.

Веспер сжал зубы. Как он смеет притворяться невинной овечкой? Можно подумать, будто задели его лучшие чувства… Но раз Кэхилл не хочет договариваться… Придется, видимо, Бальтазару поднять свой меч. Сегодня.

Гидеон проклинал самого себя.

Ведь он отлично знал, с кем имеет дело. У него никогда, с самого начала их дружбы, не было иллюзий на счет Веспера. И тем не менее он не мог поверить в то, что его старый друг способен убить его. Хуже того. Дэмьен сначала перехитрил его и выведал правду о его последних открытиях и той тайне, которая дает человеку сверхъестественные способности. Но ведь он же знал… Несмотря на дружбу, Гидеону все эти годы приходилось то и дело осаждать жестокость своего друга, используя то свое влияние, а то и связи. Он один умел потушить в нем приступы бешенства и утихомирить злость. Хитростью ли, уговорами ли, но ему удавалось облегчать жизнь крестьян и помогать им избежать кары их барона. Но теперь это равновесие нарушено. И виной всему его новое открытие. Открытие — дар всем человечеству, но равно и проклятие. Все зависело от того, в чьи руки попадает это средство.

Гидеон медленно брел по берегу моря. Хотелось скорее попасть домой и снова приступить к работе, но силы постепенно иссякали. Все больше и больше кружилась голова, к горлу подступала тошнота, а холодная испарина и озноб довершали палитру ощущений. Это новое снадобье, оказывается, чревато страшными последствиями! Глаза Гидеона как будто слепли — медленно, но неотвратимо. Он попытался рассмотреть рану и поднял руку поближе к лицу. Кровь все еще сочилась. Невероятно… Еще несколько минут назад он мог одним ударом отразить рушащуюся на него каменную колонну. А теперь эти руки трясутся, как у дряхлого старика. Значит, чем больше использовать силу, тем быстрее стареет тело, тем скорее иссякают природные силы.

Нужны еще сутки. Всего двадцать четыре часа, чтобы завершить исследования и создать новый вариант формулы. Он уже составил план и мысленно сделал все расчеты. Осталось только закончить опыт. И тогда, изменив соотношения четырех соков человеческого тела, может получиться совершенная формула. После чего вред, который он уже причинил себе этими опытами, будет исправлен.

Двадцать четыре часа… Только бы успеть.

Какая досада, какое злополучное стечение обстоятельств… Зачем он понадобился Дэмьену именно сегодня, а не завтра. Или это рок? Гидеон подождал, пока пройдет головокружение, глубоко вздохнул и собрался с мыслями. Какое замечательное утро — ласковое осеннее солнце, свежий ветер, прозрачное море. И как весело и беззаботно бьются о береговые скалы зеленоватые волны. В такую погоду, когда воздух чист и звонок, словно хрустальное стекло, материк виден как на ладони. Но остров Кэхиллов в любую, даже самую ясную погоду оставался скрытым от человеческих глаз.

Гидеон содрогнулся. Внезапно его пронзила догадка — он совершенно ясно понял, что эта невидимая крепость, которая веками служила убежищем для предков, станет его могилой.

Остров был шириной в одну милю и похож на перевернутую ладонь — с одной его стороны простиралась равнина и зеленели луга, а с другой его окружали белые известняковые скалы, точно персты, указующие в небо.

Несмотря на высокие скалы, этот небольшой остров оставался невидимкой. Ни с материка, ни с моря не так-то просто было заметить его. Этому служил ряд факторов и природных явлений — белоснежный цвет скал, игра света и тени, отражение воды на отполированной солеными ветрами поверхности известняка. Остров принимал в себя все оттенки моря, отражался в нем и сам же служил зеркалом для его вод. Сливаясь с волнами, он становился невидимым для посторонних глаз. Одна из предков, пра-пра-пра-прабабка Гидеона по имени Мадлен Кэхилл, в чьих жилах текла кровь древних кельтских королей, случайно обнаружила этот остров. Весь знатный род Кэхиллов отличался склонностью к естественным наукам, но ни один из их представителей так и не могу разгадать тайну этого невидимого острова.

Гидеон Кэхилл уже который раз проклинал себя за то, что когда-то открыл лорду Весперу секрет острова-невидимки. Но тогда не знал, чем рискует, а необходимость в таком месте была слишком явной. И еще, наверное, он всегда верил в дружбу.

Гидеон оглянулся назад. Там под яркими лучами солнца стоял дом Веспера. Его стены были выстроены из желтоватого известняка и дубовых массивных балок. Известняк искрился на солнце, балки излучали тепло. По сравнению с родовым замком Весперов в Ирландии, этот дом, построенный почти триста лет назад Кэхиллами, казался совсем непримечательным и простым, но крепким и надежным. Когда-то Кэхиллы любили его уют и тепло: несколько поколений здесь успели вырасти. Получив его в свое пользование, Дэмьен не пожалел никаких средств и превратил дом в подобие дворца. Расширил стены, поднял крышу, перестроил лестницы. К постройке добавил внушительную и крепкую пристань, построил флигель для слуг, вместительный амбар и кузницу. На пристани покачивались лодки и небольшие корабли, в любую минуту готовые к отплытию. Там же нередкими гостями были и легкие быстроходные фрегаты, причаливавшие к берегам острова-невидимки все чаще, насколько позволял прилив, что вызывало нескончаемую досаду в душе Гидеона, и он не переставал ругать себя за то, что позволил чужакам поселиться на своей земле.

Он снова повернул к дому — туда, где радужно переливались бликами волн белоснежные скалы. У самого их подножия находился дом Кэхиллов — двухэтажный дубовый сруб, крепкий, уютный и основательный. Даже в самый сильный шторм ветер не проникал сквозь его стены. Здесь царили тепло и мир. Уже третье поколение Кэхиллов хозяйничало в доме — после бабушки Гидеона, которая и построила его. Все, что было дорого Гидеону — все находилось тут. Жена Оливия и дети, алхимическая лаборатория и работа.

Эти два дома — Веспера и Кэхилла — разделяла небольшая узкая тропа длиной в милю. Но времена близкой дружбы миновали, и теперь она заросла плющом и стала почти незаметной. Каждый раз, когда барон вызывал его на аудиенцию, этот путь казался Гидеону все длиннее и длиннее. Ему становилось труднее притворяться, что с Веспером их связывает дружба, которой давно нет. Ему все труднее было обманывать себя, что этот человек его друг, а не заклятый враг.

Гидеон задумчиво крутил на руке старинный перстень — память о единственном в его жизни путешествии в другие земли. Тогда ему пришлось срочно выехать в Милан, чтобы успеть в последний раз повидаться с отцом. Перстень этот хранил великую тайну, о которой поведал ему отец, лежа на смертном одре. Слава Богу, Дэмьен ничего не подозревал об этом. Он думал, что это простая семейная реликвия. Впрочем, в некоторой степени так оно и было. Когда пришел его час проститься с миром, отец вручил Гидеону свой перстень. Но Гидеон подозревал, что даже отец, выдающийся для своего времени ученый, не до конца понимал значение этой тайны.

Двадцать четыре часа… Тело Гидеона сотрясал озноб, ноги подкашивались и отказывались идти. Но впереди всего сутки и надо успеть. Он должен закончить новый вариант формулы и получить лекарство. Но перед этим нужно закончить еще кое-что. Защитить семью. И формулу. Но убедить в необходимости защиты Оливию и детей не так то просто. Они тоже упрямы и своевольны, поэтому лучшим средством здесь может стать только хитрость.

Он глубоко вздохнул и, преодолевая слабость, решительно направился к дому.

Обеденный стол был вынесен в сад.

Это первое, что бросилось в глаза Гидеону. Оливия вот уже несколько дней не переставала ворчать, что стол давно пора почистить и отполировать. Значит, не дождавшись его, она все-таки вынесла стол из дома. Видимо, чтобы не терять последних погожих дней в преддверии зимы. Не иначе, и дети помогали. Он встал под сенью старых яблонь и, наблюдая за детьми, любовался их милой возней вокруг дубового стола. Гидеон отдал бы все, чтобы не нарушить этого покоя и забыть конфликт с Веспером, который здесь казался чудовищным и неуместным.

Стол все-таки вынесли мальчики — Лукас и Томас. Вон, у них вся одежда вымокла от пота.

Лукас брезгливо разглядывал свои ладони и пытался вытащить застрявшую в пальце занозу. Самый старший из детей, он просто физически неспособен к любому труду. Интеллектуал и белоручка от природы, не забывал напоминать всем и каждому, что он уже взрослый и самостоятельный человек — ему исполнилось двадцать три года. Правда, большинство его сверстников уже женятся и рожают детей в этом возрасте. Но Лукас, по всей видимости, не создан для семейного очага. Он неустанно брюзжал, что ради семьи ему пришлось оставить Оксфорд. Правда, и студентом он оказался не совсем прилежным — учился без большой пылкости, с профессорами и однокашниками был холоден, а в компании сверстников терялся. Любое общество тяготило этого одиночку, а тех, кто оказывался рядом с ним, пугала его нелюдимость и холодность.

С темными, как у матери, волосами, густыми и вечно нахмуренными, как у отца, бровями, настороженным и тревожным взглядом, этот гибкий, высокий, изящно сложенный молодой человек напоминал змею. Младший брат и сестры так и называли его: последняя ирландская змея. Гидеон, заслышав это, не давал им спуску, но не мог не согласиться с таким определением и постоянно чувствовал опасность и тревогу, находясь рядом со своим первенцем.

Лукас умел бесшумно войти в любую дверь и тихо стоять за спинами тех, кто даже не подозревал об этом. Он часто являлся непрошеным гостем в комнаты своих родных и молчаливо наблюдал за ними со стороны долгим немигающим взглядом. Дома он ходил так, что казалось, будто скользит вдоль стен, и если бы он вдруг зашипел, то это никого не удивило бы. От его молчания и непроницаемых глаз веяло ледяным холодом.

Младший же напоминал скорее дубовый бочонок или даже бочара — коренастый, приземистый, крепкий, словно слегка утопленный в землю. Гидеон готов поспорить, что Томас без всякой помощи, один, вынес на себе этот несчастный стол, несмотря на добрых несколько сотен фунтов веса и восемь футов длины. Этот тринадцатилетний крепыш уже мог, шутя, обыграть любого верзилу в рукоборье, а однажды, в порыве гнева и нешуточной обиды, прошиб головой дубовую дверь. Дети дразнили его за это и говорили, что он вышиб из себя последние мозги и стал туп, как дуб. Но Гидеон знал, что это не так. Томас далеко не глуп. Да, он был так же, как и старший, молчалив. И не очень смышлен. Но далеко не бездарь. Просто ум его был скорее приземленным и основательным. И несуетливым. Зато, если его не торопить, то — Гидеон готов биться об заклад! — любая задача оказалась бы решена.

Томас с отвращением воззрился на вымоченные в масле суровые тряпки, которые Оливия бросила перед ним на стол.

— Так, давай, — командовала она. — Стол сам по себе не отмоется. И вы, девочки… да что же это такое! Джейн, марш сюда! Катерина, где тебя носит, бездельница?!

А девочки были, как всегда, заняты каждая своим.

Десятилетняя Джейн, самая младшая из детей, охотилась среди клумбы с осенними хризантемами за бабочкой.

«Откуда в это время года бабочки?» — подумал Гидеон.

Но Джейн виднее.

Это хрупкое эфемерное создание было настоящим сорванцом — копна выгоревших спутанных волос с рыжевато-соломенными прядями, огромные, на пол-лица, синие, как небо, глаза. Эти глаза так жадно, так самозабвенно и страстно смотрели на мир, что, казалось, были готовы выпить его без остатка. Руки ее и платье были вымазаны в красках и туши. Глядя на нее, Гидеон невольно улыбнулся, узнавая в ней самого себя — она, как и он, имела веселую привычку записывать и зарисовывать на руках и на одежде все, что попадалось ей на глаза интересного и любопытного. Полная противоположность старшей сестре.

Катерине было пятнадцать. Она устроилась, скрестив ноги, прямо на капустной грядке, и забыв обо всем на свете, с упоением разбирала на части бронзовый астрологический глобус, который всегда, сколько она себя помнила, стоял в самом центре дома — посередине стола. Этот в высшей степени точный, мастерски сработанный, точно произведение искусства, глобус когда-то прислал им из Милана отец Гидеона.

Катерина одевалась, как мальчишка — в широкую грубого сукна тунику и мужские, отрезанные по колено, штаны. Ее коротко остриженные темные волосы постоянно падали на глаза, но она, казалось, ничего не замечала. Разбирая глобус на части, ее тонкие длинные пальцы работали, как инструмент — быстро и ловко — словно проделывали этот фокус уже сотни раз. Уйдя с головой в работу, Катерина самозабвенно отвинчивала болты, гайки и пружинки. Удивительно, но Гидеон без всякого сожаления наблюдал за занятием дочери, несмотря на то, что она до последнего винтика разобрала их семейную реликвию и подарок деда.

Эта девочка тоже напоминала ему самого себя — подростка, с жадностью первопроходца набрасывавшегося на все, что можно разобрать на части, что состоит более, чем из одного цельного куска. Каждый из них — и отец когда-то, и дочь сейчас, — испытывали невыразимое удовлетворение, утоляя голод ученого-естествоиспытателя.

Он медленно вышел из тени. Оливия первая заметила его. Он, затаив дыхание, залюбовался ее красотой — как в тот день, когда увидел ее впервые. Она была все так же хороша и желанна, как и двадцать пять лет назад. Длинные упрямые локоны ее были черны, как полночь; яркие зеленые глаза все так же лучисты; взгляд непреклонен и прям. Гидеон не раз ловил себя на мысли, что лучшее в его детях было от Оливии. Она, также как Джейн, всегда умела разглядеть красоту и неповторимость в том, что ее окружало — будь то крыло обыкновенной бабочки или невесомая парящая в воздухе былинка. Пальцы ее были такими ловкими и умелыми, что она, как и Катерина, умела сама починить любую вещь в доме, орудовать инструментом не хуже иного плотника, а мечом — наравне с рыцарями.

Но в минуту опасности она была похожа на Лукаса. Она преображалась и становилась проницательной и беспощадной, как змея. Она бесстрашно бросалась на любого, кто угрожал ее семье, и взгляд ее немигающих зеленых глаз был страшней взгляда гадюки.

Как и Томас, Оливия была физически сильной и упорной. Она могла лбом расшибить любую дверь, разве только ей еще не приходилось в буквальном смысле биться головой об стену. Обычно, чтобы добиться своего, ей хватало одного взгляда. Этот взгляд открывал любые двери, смягчал сердца и отвращал врагов.

Она небрежно сдула упавшую на лицо непослушную прядь и уперлась руками в бока.

— Ну что, Гидеон Кэхилл? Если вы закончили дела с его светлостью, то, может быть, теперь снизойдете и поможете мне справиться с кучей этих неуправляемых детей?

— Папа! — вскрикнула Джейн, расплываясь в улыбке.

Она все-таки поймала свою бабочку и бежала к нему, держа ее в сложенных лодочкой ладонях.

— Смотри, что у меня! — весело подпрыгнула она. — Можно я разрисую ей крылышки?

— Нет, дитя мое, — Гидеон с трудом сдерживал улыбку, — иначе это крохотное создание может серьезно заболеть.

— Но она тогда станет еще красивее! Намного красивее! — кричала Джейн.

Катерина подняла голову и презрительно фыркнула, на секунду оторвавшись от препарированного и вывернутого наизнанку глобуса.

— Не будь такой дурочкой, Джейн. Ты своим «искусством» готова замазать весь мир, — высокомерно сказала она и снова вернулась к работе.

— А вот и нет! И я не дурочка! Правда, Люк? Скажи ей!

Гидеон не переставал удивляться тому, как сильно Джейн боготворила своего старшего брата. А впрочем, в этом была вся Джейн — она видела красоту и добродетель во всем, даже в некрасивом и дурном. И хотя весь его вид выдавал презрение к происходящему — как он, Лукас, среди бела дня, занимается этой грязной физической работой? — в глазах его мелькнула улыбка. Он преувеличенно строго покачал головой и, сдвинув брови, с укором посмотрел на Катерину.

— Нет, милая Джейн, не слушай никого. Во всяком случае, от искусства не больше вреда, чем от страсти разбирать на части семейные реликвии.

Катерина почувствовала, как уши ее начинают краснеть.

— Я его снова соберу!

— Так же, как ты в прошлом году заново собрала мельницу? — язвительно спросил ее Лукас. — Мы из-за тебя месяц сидели без муки.

Услышав это, Томас, насупил брови, засучил рукава и пошел на Лукаса.

Несмотря на разницу в десять лет, Томас не давал покоя своему старшему брату и все время приставал к нему, задирал и лез драться. Лукас слегка побаивался его и старался не связываться с драчуном.

— Не смей так разговаривать с ней! Ты понял, Люк?

— Хватит! — закричала Оливия. — Никаких драк за обеденным столом!

Это было глупо и смешно. Стол был вынесен в сад, и никакого обеда пока не предвиделось. Но дети разом смолкли. Потому как главный закон семьи гласил — никаких ссор за столом. Это зона перемирия и «водопоя».

— А теперь, — приказала Оливия, — давайте-ка приведем его в порядок и почистим как следует. И никаких ссор! — сказала она и посмотрела в сторону Гидеона.

— Мать права, — твердо сказал он, заняв свое место у стола. — Но сначала, дети, соберитесь, пожалуйста, и подойдите все сюда. Мне надо сказать вам что-то важное.

Дети сразу же смолкли и безропотно подошли к отцу. Так он еще никогда не говорил с ними. Этот тон и глухой слабый голос испугали их.