Тело Милосовича

— Кто вы?

— Меня зовут Анна Вельт, — представилась она, — корреспондент нидерландского телевидения. Я бывала в Москве и однажды даже писала про вас. Вот моя визитка. — К ногам Филатова полетел белый прямоугольник.

Он поднял его и мельком прочитал. Написанное сходилось со словами журналистки.

— К сожалению, не могу ответить вам тем же, — пошутил он. — Моя визитка к вам не долетит.

— И не нужно, — сказала Анна. — Вы не могли бы выполнить мою просьбу?

— Смотря какую, — стал заигрывать Филатов. — Если согреть вас, то всегда пожалуйста.

— Нет, не согреть, — кокетливо улыбнулась в ответ Анна. — Просто поставить прожектор у могилы.

— Поставить прожектор?

— Ну да. Он на треноге.

— Зачем?

— Когда начнется церемония, я включу его, будет больше света, и съемка получится лучше.

— Боюсь, мне не позволит этого сделать местная служба безопасности, — сказал Филатов.

— Вы думаете? — огорчилась она.

— Я уверен.

— Жалко.

— Не то слово, — согласился он почти искренне. — Мне бы очень хотелось вам помочь.

— Правда? — просияла она.

— Конечно.

— Тогда, может, у вас есть какая-нибудь эксклюзивная информация об этих похоронах?

Филатов развел руками:

— Увы. Пока нет, но, если появится, я обязательно сообщу.

— Обещаете?

— Даю слово.

В этот момент Анну позвали с той стороны забора.

— Буду ждать вашего звонка, — улыбнулась она и исчезла.

Филатов вернулся к яме. Она притягивала его своей мрачной чернотой. Филатов встал на краю и заглянул внутрь. Сейчас яма казалась бездонной, словно пропасть, каковой, в сущности, и являлась. Курившие неподалеку двое рабочих, появившихся неизвестно откуда, посмотрели на него с удивлением, но ничего не сказали.

Сзади вдруг возникла рука с сигаретной пачкой.

— Курите!

Филатов вздрогнул и едва не оступился. Он оглянулся — там стоял Милош. Шутка была вполне в его духе — деревенская, без затей и мыслей о возможных последствиях. Рабочие под липой издали короткие смешки.

— Ну и шутки у вас! — в сердцах вырвалось у Филатова.

— Никаких шуток, — возразил Милош без тени улыбки. — Вы же сказали, что идете на перекур, а я принес вам сигареты.

— Но я чуть не упал!

— Вы так впечатлительны? — поинтересовался Милош.

— А вам что, обстановка похорон нипочем? — парировал Филатов.

— Извините меня, ради бога, Александр, я совсем этого не хотел, — стал извиняться Милош. — Я совсем этого не хотел.

— Я тоже, — мрачно ответил Филатов.

— Что же вы не курите? — Его собеседник все еще держал в руке сигареты.

— Я бросил, — сочинил на ходу Филатов. — Совсем из головы вылетело.

Корреспонденты на деревьях зашевелились и включили прожекторы на камерах, фокусируя их на яме. Филатов и Милош неожиданно для себя оказались в центре внимания.

— Давайте отойдем, — предложил Милош, — сейчас процессия будет здесь.

Они пошли к воротам. В этот момент охрана распахнула створки и стала запускать немногочисленных гостей, которым было позволено присутствовать на церемонии. По шуму голосов из-за забора Филатов понял, что улица запружена народом.

У металлического барьера он увидел Ираду Зейналову с «Первого канала». Девушка отчаянно махала рукой, чтобы привлечь его внимание. Он подошел поближе.

— Александр, — стала тараторить она, — сейчас они подъедут, а у меня включение на спутник будет только через десять минут. Я же не могу палисадник потом показывать. Вы не могли бы их задержать?

— Как? — изумился он. — Броситься под колеса?

— Ну, придумайте же что-нибудь!

Он пожал плечами и повернулся, чтобы отойти.

— Александр! — опять окликнула его Зейналова. — А можно мне пройти внутрь?

Филатов вопросительно посмотрел на Милоша, неотступно сопровождавшего его.

— Нет! — категорично отрезал тот. — Здесь будет работать только сербское телевидение!

Филатов перевел взгляд на Зейналову и развел руками:

— Увы!

— Не везет мне, — пожаловалась она и простуженно шмыгнула носом.

Он подошел к ней поближе.

— А что процессии не было так долго? — спросил он.

— Так митинг же был еще один, здесь, в Пожареваце. Вы разве не знали? Все опять выступали.

Филатов разозлился. Так вот зачем Милош увез его с митинга и фактически запер в этом доме — чтобы он и в Пожареваце не выступил! Он посмотрел на того выразительно, вложив во взгляд все, что он сейчас про него думал. Милош отвел взгляд в сторону и стал изображать необходимость срочного звонка по мобильному.

Подъехала процессия. Шесть немолодых мужчин, по виду партийные функционеры, извлекли из катафалка гроб, занесли во двор и поставили возле приготовленной могилы. Людей во двор пустили ровно столько, сколько могло уместиться без давки. Остальные остались на улице. Гроб не стали открывать даже здесь, что было совсем уж непонятно.

Прощание длилось недолго. Выступил зампред Соцпартии, еще кто-то из соратников. Потом слово взял российский отставной генерал Леонид Ивашов, друг семьи Милосовичей. Он зачитал письма от Миры и от Марко, которые привез с собой из Москвы. Письмо Марко было таким, какое любящий сын может написать отцу. «Папа, — писал Марко, — ты всегда был для меня примером и образцом в жизни. Я любил тебя и буду любить всегда. Когда мне бывало трудно, я вспоминал о тебе, твоем мужестве, и от этого становилось легче, прибавлялось сил». Слушая письмо Марко, многие начали смахивать набежавшие слезы.

Филатов вспомнил про Марию, дочь Слободана, проживавшую в Черногории.

— А где его дочь? — спросил он у незнакомца, стоявшего рядом.

— Не приехала, — ответил тот.

— Почему?

— Она считает, что его следовало похоронить в Черногории на семейном кладбище.

— Он разве оттуда? — удивился Филатов.

— Конечно. Его отец был черногорцем, а мать — сербкой.

Письмо от Миры было совсем другим. Она писала как боевой товарищ боевому товарищу: «Они убили тебя, Слободан, потому что не смогли сломить и не смогли доказать твою вину. Но вины и не было. Ты делал все правильно и исторически был прав, защищая сначала Югославию, а потом сербов и Сербию. Твои убийцы заплатят за то, что совершили. Кара настигнет их если не в этой, то в следующей жизни. А народ будет помнить тебя как истинного героя Сербии и последнего президента Югославии, для защиты которой ты сделал все, что было в твоих силах».

Когда заработала лебедка и гроб стали опускать в могилу под русскую песню «Подмосковные вечера», слезы утирали уже все без исключения. Генерал Ивашов бросил в могилу мягкую игрушку, изображавшую сердце с веревочными руками и ногами. Такие в изобилии продавались в магазинах IKEA по всему миру. Это сердце со своим автографом подарил ему когда-то Слободан Милосович.

Филатов тоже прослезился в трогательной атмосфере похорон и бросил в могилу свой депутатский значок. Присутствующие бросали туда кто что.

Затем могилу накрыли толстой гранитной плитой. Просто положили на выступающие из земли бетонные края и надвинули, словно крышку пенала. Плита была шире ямы и легла так, что казалась парящей над землей. Филатов подумал, что при желании плиту можно было бы легко отодвинуть и проникнуть в могилу.

Поминок после похорон устраивать не стали, хотя дом вполне мог бы вместить всех присутствовавших во дворе. Все, словно по команде, засуетились и направились к воротам. Двор начал пустеть.

Филатов увидел Милоша, вертевшего шеей. «Меня высматривает», — понял он и, стараясь держаться в гуще народа, направился к выходу. Встречаться с Милошем, который подвел его второй раз, больше не хотелось. Если бы не Милош, он мог бы выступить хотя бы на митинге в Пожареваце. А так он потерял все шансы выполнить поручение Вождя.

ГЛАВА XVII

ОПАСНЫЕ ПОПУТЧИКИ

Оказавшись за воротами, Филатов в первое мгновение растерялся. Не очень широкая улица была сплошь заставлена машинами и автобусами, которые все одновременно чадили двигателями и беспорядочно разъезжались. Дышать от выхлопных газов было тяжело. Никого из знакомых на глаза не попалось — ни коллег по Думе, ни съемочную группу «Первого канала», ни сотрудников российского посольства он не увидел.

Отойдя метров пятьдесят от дома, он стал на обочине и принялся голосовать.

Остановился не очень новый «вольво». Впереди рядом с водителем уже сидел пассажир, и Филатов засомневался, стоит ли ему садиться в машину, где есть двое. Но водитель опустил стекло, перегнулся через пассажира и спросил по-сербски:

— Куда вам?

— Белград, — ответил Филатов, на всякий случай с французским прононсом.

Водитель окинул его оценивающим взглядом.

— Пятьдесят долларов, — сказал он.

Пассажир впереди сидел неподвижно, не проявляя никакого интереса к их разговору. Он даже не взглянул на Филатова, и тот подумал, что они с водителем не знакомы. Сзади к воротам дома Слободана уже подъехала машина Милоша с мигалкой.

«Где моя не пропадала», — подумал Филатов и открыл заднюю дверцу. Очень уж не хотелось ему опять встречаться с Милошем. Кроме того, он опасался, что если увидит его еще раз, то не сдержится и выскажет тому что-нибудь резкое, между ними разгорится ссора, которая теперь уже никакого смысла не имела и была способна лишь усугубить ситуацию, но никак ее не улучшить.

«Вольво» тронулся. Филатов оглянулся. На машине Милоша включилась мигалка, и она стала их нагонять. Милош сидел рядом с водителем и пристально вглядывался во все машины, мимо которых про езжал. Филатов понял, что тот высматривает именно его. Он порадовался, что в «вольво» тонированные стекла, но на всякий случай наклонил голову, как будто искал что-то у себя под ногами. Он оставался в таком положении до тех пор, пока сполохи мигалки не рассеялись впереди. Теперь можно было вздохнуть с облегчением и расслабиться.

Однако час от часу оказалось не легче. Водитель и пассажир стали неспешно разговаривать, и оказалось, что они не только знакомы, но и говорят по-албански.

«Что могли делать албанцы на похоронах бывшего президента Югославии?» — удивился Филатов. Он почувствовал себя неуютно, но потом это чувство прошло — вспомнил, что для них он француз. Хорошо, черт возьми, свободно говорить хоть на одном иностранном языке! Филатов легко учил языки, французский же освоил лучше других.

Албанцы на переднем сиденье лениво что-то обсуждали и, казалось, не обращали на него никакого внимания. Филатов стал невольно прислушиваться к звукам чужого языка. По прозвучавшему несколько раз имени бывшего президента Сербии он понял, что они говорят о похоронах.

Порой, забывшись, они переходили на сербский, и из этих коротких фрагментов Филатов понял, что их волнует тот же вопрос, что и его, — действительно ли Слободан умер или всех просто дурачат с его смертью? Попутчики никак не могли прийти к единому мнению, и спор постепенно становился ожесточенным.

Водителю было лет двадцать семь. Скуластый и черноволосый, он отдаленно напоминал цыгана. Его приятеля Филатов толком не разглядел. Иногда тот слегка поворачивал голову к водителю, и Филатов заключил, что тому лет тридцать пять, может, сорок. Он имел невыразительную внешность и хриплый прокуренный голос.

Завидев на дороге полицейских, оба, не сговариваясь, переходили на сербский, которым владели хорошо и разговаривали без акцента. Эта особенность их речи позволила Филатову заключить, что они или из Косово, или же вообще живут в Сербии. Прежде Филатов встречал немало албанцев на улицах Белграда. Чаще всего это были строительные рабочие и уличные торговцы.

После очередного полицейского поста водитель и пассажир забыли перейти на албанский и продолжали говорить по-сербски.

— Видал, — произнес пассажир, — когда его везли туда, всю дорогу цветами устлали.

— Я бы перед ним фугасы установил. — В словах водителя звучала неприкрытая злоба.

— Дурак! — одернул его пассажир. — Мы уже и так получили что хотели, а он умер. Чего еще хотеть?

— Еще не получили, — возразил парень.

— Так скоро получим. Косово станет нашим. Ты в этом сомневаешься?

— Вот когда его объявят независимым, тогда я и успокоюсь, — заявил парень. — А до тех пор я ни в чем не уверен, даже в том, что он умер.

— Умер, это точно.

— Ты так считаешь? Но почему-то никто его в гробу не видел.

«А ведь и правда, — мысленно согласился с ним Филатов. — Никто в Сербии Слободана в гробу не видел. Зря я не спросил у зампреда Соцпартии или Милоша, открывали ли они гроб, когда его только доставили из Гааги. А то похоронили — а кого? Может, там лежит другой узник трибунала или двойник, например».

Мысль о двойнике пришла ему в голову впервые, раньше он об этом не думал. Филатов понимал, что это абсолютная фантастика. От неизвестности в голову начала лезть разная чушь. Умертвить двойника и положить его в гроб вместо Слободана — это было нереально. Никто бы на это не пошел. Такой вариант следовало исключить сразу и даже не рассматривать. Да и были ли у Милосовича двойники? Что-то Филатов о таковых не слышал. И зачем хоронить двойника, если гроб все равно закрытый?

— Умер, — уверенно произнес пассажир.