Градгродд. Сад времени. Седая Борода

— Да, разумеется.

Она подумала о вещах, которые люди совершали с такой очевидной легкостью.

— Ты можешь себе представить? — продолжал Эйнсон. — Никогда не чувствовать никакой боли, — ни физической, ни душевной.

Они опускались на уровень местного движения. Его меланхолический взгляд был устремлен в темноту, скрывавшую их дом.

— Какое преимущество для человечества! — воскликнул он.

После ухода Эйнсона с супругой Михаил Пазтор еще долго стоял, ни о чем не думая, на том же месте, и вдруг в его голове неожиданно зародились новые идеи. Он стал ходить взад-вперед, как маятник, под внимательным взором двух чужеземцев за стеклом. Этот взгляд вскоре остановил его. Он сел на корточки, балансируя и плавно покачиваясь, и стал рассматривать их, скрестив руки на груди, а потом обратился к ним с речью:

— Дорогие мои питомцы, я хорошо понимаю все проблемы, хотя не наблюдал вас раньше, я их действительно понимаю, несмотря на такой короткий срок. Более того, я понимаю, что до сегодняшнего момента вы сталкивались лишь с весьма ограниченным типом человеческого сознания. Я знаю космонавтов, мои пузатые друзья. Я сам был космонавтом и знаю, как длинные световые годы завораживают и формируют несгибаемый ум. Вы столкнулись с людьми жесткими, не способными на чувства, с людьми, не обладающими даром сопереживания, не готовыми просто прощать и понимать, потому что они не имеют представления о разнообразии человеческих характеров, с людьми, которые, будучи не способны заглянуть в себя, не могут проникнуть в душу других.

Короче говоря, мои дорогие говнотопы, если вы цивилизованны, то вам предстоит противостоять совершенно цивилизованным людям. Если вы больше, чем животные, то в этом случае пройдет не так много времени, прежде чем мы начнем понимать друг друга. И затем настанет время, когда между нами начнут возникать слова.

Один из ВЗП выпустил свои конечности, поднялся и подошел к стеклу. Михаил Пазтор принял это как предзнаменование.

Обойдя ограждение сзади, он вошел в передний отсек клетки. Нажав кнопку, привел в движение пол, на котором стоял, и продвинулся вперед, в клетку, перемещая перед собой низкий барьер, что придавало директору вид заключенного, занимающего в зале суда скамью подсудимых. Механизм остановился. Теперь Пазтор оказался тет-а-тет с ВЗП, хотя кнопка, на которой лежала его правая рука, гарантировала ему безопасность.

ВЗП издали тонкий свист и прижались друг к другу. От них исходил запах, хотя и не такой противный, как можно было ожидать, но все же очень мешавший. Михаил наморщил нос.

— С нашей точки зрения, — сказал он, — цивилизация измеряется расстоянием, на которое человек отдаляет свои испражнения.

Один из ВЗП вытянул конечность и почесался.

— У нас на Земле нет цивилизации, которая не опиралась бы на письменность. Даже дикари изображают свои надежды на скалах. А у вас есть страхи и надежды?

Конечность убралась на место, оставив снаружи ладонь, издали походившую на татуировку на теле.

— Невозможно представить какое-либо существо крупнее блохи без своих страхов и надежд или некоего их эквивалента, основанного на болевых ощущениях. Они проводят нас через жизнь, дают нам знания о внешнем мире. Если я правильно понял отчет о вскрытии одного из ваших друзей, вы не испытываете боли. Должно быть, это совершенно видоизменяет ваше представление о мире.

Тут появилось одно из ящероподобных существ. Оно торопливо пробежало по спине своего хозяина и прижало блестящий нос к складке его кожи. Потом замерло и стало почти незаметным.

— Хотя что такое внешний мир? Так как мы познаем его только через наши чувства, мы никогда не сможем узнать его таким, какой он есть на самом деле; а то, что мы знаем, — это внешний мир плюс чувства. Что такое улица? Для маленького мальчика — это мир, полный тайн. Для военного стратега — это серия защищенных и незащищенных позиций. Для влюбленного — храм, где живет его возлюбленная, а для проститутки — рабочее место. Для городского историка улица — серия водяных знаков во времени, для архитектора — договор, подписанный между искусством и необходимостью, для художника — приключения в перспективе и в цвете, для путешественника — место, где можно найти стакан вина и теплую постель, а старик-горожанин воспринимает ее как памятник своим прежним глупостям, надеждам и подвигам. Для автомобилиста…

Смогут ли наши с вами внутренние миры найти общий язык, мои загадочные сфинксы, или же им суждено разойтись, как в море кораблям? Не сможем ли мы найти ключи друг к другу еще до того, как научимся выражать свои насущные желания? Или же вы придерживаетесь, как и главный исследователь, обратной точки зрения: прежде чем начать говорить, мы должны увидеть хотя бы вашу внешнюю окружающую среду?

Кажется, я немного сошел с ума, ибо не может быть, чтобы вы, двое заброшенных созданий, не являлись только источником дальнейших вопросов. Возможно, нам никогда не удастся установить контакт с вами. Но вы сами — свидетельство тому, что где-то, скорее всего не так уж далеко от Клементины, существует планета, заселенная подобными вам. И если бы мы добрались до нее и увидели вас в естественной обстановке, мы смогли бы гораздо лучше понять вас, угадать, о чем с вами нужно беседовать. Здесь нам требуются не только лингвисты, но и пара космических кораблей, которые исследовали бы миры поблизости от Клементины. Нужно поговорить об этом с Латтимором.

ВЗП никак не прореагировали.

— Я предупреждаю, что человек — существо упрямое. Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Если вам есть что сказать, что передать, то лучше говорите сейчас.

Они закрыли глаза.

— Вы потеряли сознание или предались молитве? Последнее было бы более благоразумным, поскольку вы попали в руки к человеку.

Философия была не единственным занятием для вернувшихся с «Мариестоупса» в ту первую ночь: кое-кто занялся разрушением домов.

Как потом объясняла на суде его защита, Родни Валсамстоун ничего не мог поделать. Это был не столь уж редкий в последнее время случай, когда из самых глубин космоса каждый месяц возвращались корабли.

В эти ужасные — адвокат не преувеличивал — путешествия отправлялись обыкновенные смертные, на которых, как на Родни Валсамстоуна, космос действовал подавляюще. Десять лет назад это явление получило название синдрома Бестара (в честь прославленного психодинамика).

В открытом космосе человеку резко недоставало привычных для его мозга сигналов и предметов. Можно было не согласиться с французским философом Дойчем, для которого космос и мозг представляли собой противоположные полюса нераздельного целого, что оказывало величайшее давление на любого человека во время космического полета и оставляло чувство голода в отношении всего каждодневного земного окружения. Это чувство при возвращении на Землю не могло удовлетвориться разрешенными законом способами. Если бы это действительно было так, усовершенствованию следовало бы подвергнуть не ум человека, а закон: к человеку, побывавшему в Первозданных глубинах космоса, должен был бы применяться менее приземленный закон (смех в зале).

Какой символ имеет большую власть над человеческим разумом, чем дом, кров гостеприимного мира, своей цивилизации? Поэтому в данном случае разрушительства, хотя в нем, к сожалению, пострадал хозяин дома, следует видеть поиски символа этим не лишенным геройства обвиняемым. Конечно, он признает, что тогда был в состоянии алкогольного опьянения, но синдром Бестара позволяет…

Судья, уважавший точку зрения защиты, тем не менее сказал, что ему надоели матросы, возвращающиеся на Землю, и особенно в Англию, как в часть самого дикого космоса. Тридцать дней, проведенные обвиняемым вдали от баров и развлечений, могли бы дать почувствовать, что между Землей и космосом есть значительная разница.

Суд сделал перерыв на ленч, и плачущую мисс Флоренс Валсамстоун отвели в ближайший кабинет.

— Хэнк, солнышко, но ты ведь не собираешься серьезно вступать в Космический корпус? Правда? Ты же не улетишь опять в космос?

— Зайчик, я же сказал, что только на целевые полеты, как в Исследовательском корпусе.

— Мне никогда не понять вас, мужчин, живи я хоть тысячу лет. Что там такого, скажи, что так притягивает тебя? Какая от этого польза?

— О, черт, это способ зарабатывать деньги. Получше, чем сидеть в конторе, не правда ли? Я парень хоть куда, дружок, — по-моему, ты этого еще не оценила — сдал все экзамены, но здесь, в Америке, ужасная конкуренция.

— Какая тебе от этого польза — вот что я хочу знать.

— Я уже говорил тебе: я могу дойти до капитана; а теперь, может, пока оставим этот разговор, а?

— Я и не хотела начинать его.

— Ты не хотела? А кто же, по-твоему, его начал? Иногда мне кажется, что мы с тобой говорим на разных языках.

— Дорогая, дорогая! Любовь моя, не пора ли нам вставать?

— М-м-м?

— Уже десять часов, любовь моя.

— М-м-м. Еще рано.

— Я хочу есть.

— Ты мне снишься, Гуси.

— Мы собирались сесть на одиннадцатичасовой паром до Гонконга, ты помнишь? Ты хотела сегодня порисовать, забыла?

— М-м-м. Поцелуй меня еще раз, дорогой.

— М-м-м. Любовь моя.

Глава 6

Главный хранитель был уже седым человеком с редкими волосами, которые он часто причесывал, дабы они виднелись с обеих сторон из-под его заостренной шапочки. С незапамятных времен он работал под началом Пазтора, а еще раньше с ним случилось несчастье, когда он однажды утром спускался по отвесной ледяной скале Росс Айс Шепф. По невероятному совпадению его звали Росс, Йак Эдвард Росс. Он щеголевато поприветствовал вошедшего Брюса Эйнсона.

— Доброе утро, Росс. Ну, как тут дела сегодня? Я опоздал.

— Сегодня какая-то большая конференция, сэр. Она уже началась. Конечно, там Михаил и три лингвиста: доктор Бодли Темпл, двое его коллег и статистик — я забыл его имя — такой маленький человечек с бородавчатой шеей, вы его узнаете, и еще одна дама — кажется, тоже ученая, — да снова этот оксфордский философ, Роджер Виттгенбагер, наш американский Друг Латтимор, писатель Джеральд Боун, кто же еще?

— Боже мой, это же около дюжины! Какого черта здесь делает этот Джеральд Боун?

— Как я понял, сэр, он друг сэра Михаила. Мне кажется, он ничего себе. Вообще-то мой читательский вкус предпочитает более серьезную литературу. Я редко читаю романы, но иногда, когда неважно себя чувствую, особенно, если вы помните, когда у меня был бронхит прошлой зимой, я углубился в парочку его лучших романов и, должен сказать, был приятно поражен «Многими избранными». У главного героя случается нервное расстройство…

— Ах да, я вспомнил сюжет, Росс, спасибо. Ну а как там наши двое ВЗП?

— Если честно, сэр, я полагаю, они помирают от скуки, — кто обвинит их в этом?

Когда Эйнсон вошел в кабинет за клеткой с ВЗП, конференция уже заседала. Подсчитав головы, кивнувшие ему в знак приветствия, Эйнсон определил, что всего присутствовало четырнадцать мужчин и одна женщина. Хотя все они были совершенно не похожи друг на друга, но их что-то объединяло, быть может, обладание властью.

Это ощущение больше всех вызывала миссис Ворхун, которая, стоя, излагала свое мнение, когда вошел Эйнсон.

Эту даму и имел в виду главный хранитель. Хотя ей было едва за сорок, она пользовалась известностью как ведущий научный сотрудник в космоклетике, новой специальности философско-научного направления, которая занимается тем, что отделяет зерна от плевел в беспорядочной куче фактов и теорий, которая составляла основную добычу космических исследовательских полетов. Эйнсон взглянул на нее с одобрением. Подумать только, а ведь она смогла выйти замуж за какого-то старого высохшего тупицу-чиновника, нет, это просто невероятно! Она обладала привлекательной фигурой, а в тот день надела модный костюм в стиле люстры с рюшами на груди, талии и бедрах; выражение ее лица было необычно серьезным, хотя и недостаточно умным, в то время как Эйнсон знал, что она способна переспорить даже старину Виттгенбагера, оксфордского философа и ученого мужа от видеотехники.

Сравнивая Энид с миссис Ворхун, Эйнсон неизменно отдавал предпочтение второй. Он не должен был копаться в своей душе, выискивая истинное свое отношение к жене, к этому бедному созданию, или к кому бы то ни было еще, но Энид действительно была весьма жалким представителем своего вида. Ей нужно было выйти замуж за какого-нибудь лавочника в суетливом провинциальном городке, в округе Бэнбери, восточном Дерхэме. Да, следовало бы…

— …Вы видите, что мы уже сдвинулись с мертвой точки и можем говорить о кое-каком прогрессе за эту неделю, хотя, конечно, у нас появляются трудности и препятствия, неизбежные в этой ситуации, но очень сдерживающие работу, — как мне кажется, директор первым сказал о них. Начнем с того, что у нас нет сведений о происхождении этой формы жизни и мы не можем отнести ее к тому или иному стереотипу.

Голос миссис Ворхун отбивал приятное стаккато. Оно остановило ход мыслей Эйнсона. Заставило сосредоточиться на том, что она говорила. Если бы Энид хоть немножко пошевелилась, когда готовила завтрак, он успел бы к началу речи.

— Коллеги, мы с мистером Борроузом исследовали космический корабль, найденный на Клементине. Мы еще не совсем готовы представить полный технический отчет по этому поводу, — но так или иначе, вы получите несколько рапортов из других источников. Мы уверены, что этот корабль был сделан для захваченных нами существ, быть может даже ими самими. Вы помните, что восемь представителей этого вида было найдено неподалеку от корабля. Еще одно, уже мертвое, тело было отыскано в самом корабле. Внутри также видны девять коек, или ниш, которые, судя по их форме и размерам, могли служить койками. Из-за того, что эти ниши расположены в одном направлении, причем, как мы склонны думать, скорее в вертикальном, чем в горизонтальном, и разделены, как мы теперь знаем, линиями для горючего, мы не смогли сразу распознать в них койки. Здесь, кстати, можно упомянуть еще одну неприятность, с которой мы постоянно сталкиваемся. Мы не можем точно сказать, что является доказательством, а что нет. Ну, например, мы настаиваем на утверждении, что существующие виды совершают космические полеты, но неизбежно возникает вопрос, можно ли расценивать космические полеты как доказательство высшей степени развития культуры, разума?

— Это самый принципиальный вопрос, который я услышал за последнее время, — вставил наконец Виттгенбагер, кивнув шесть раз головой с пугающей размеренностью куклы с часовым механизмом. — Если его задать толпе, не ждите от нее иного ответа, точнее сказать, ее ответы можно будет свести в один — положительный. Мы, сидящие здесь, можем считать себя более просвещенными и выбрали бы для примера высшего разума работы философов-аналитиков, в которых логика изливается сплошным потоком, не смущаемая проявлением эмоций. Но толпа — и кто из нас в конечном счете будет спорить с ней, — несомненно, да простят меня за эти слова, предпочтет тот предмет, который занимал бы руки наравне с умом. Не сомневаюсь, что среди такого рода произведений космический корабль покажется им достаточно подходящим.

— Я бы их поддержал, — отозвался Латтимор. Он сидел за Пазтором и внимал речам коллег, посасывая дужку своих очков.

— Я, должно быть, и сам присоединился бы к ним, — прокудахтал Виттгенбагер, по-прежнему кивая головой.

— Но возникает следующий вопрос. Допустим, мы признаем эту форму жизни, такую неэстетичную и неказистую во всех своих привычках, обладающую высшим разумом, допустим, мы откроем их планету и тут придем к выводу, что их… э-э-э, их способность к собственно космическим путешествиям контролируется деятельностью разума в такой же степени, как и у наших северных морских котиков в океане. Надеюсь, вы меня поправите, если я ошибусь, Михаил, но мне кажется, что котик arctocephalus ursinus зимой мигрирует на много тысяч миль из Берингова моря к побережью Мексики, где я их видел собственными глазами, плавая в Калифорнийском заливе.

Так вот, если мы действительно придем к такому выводу, то должны будем не только признать ошибочными наши предположения относительно их разума, но и призадуматься над тем, можно ли считать наши космические полеты исключением из инстинктивного поведения, и — точно так же как, вероятно, котик думает, что его путешествие зависит лишь от его собственного желания, — не может ли оказаться, что и нами движет что-то неуловимое свыше?

Три репортера в последних рядах что-то строчили в своих блокнотах, подтверждая, что завтрашний номер «Таймс», содержащий подробный отчет о конференции, поместит это откровение в центре всеобщего внимания под заголовком: «Космические полеты: пример человеческой миграции?»

Поднялся Джеральд Боун. Лицо писателя светилось от только что прозвучавшей мысли, как у ребенка при виде новой игрушки.

— Я вас правильно понял, профессор Виттгенбагер, в том, что наш столь высоко превозносимый разум, единственное, чем мы отличаемся от животных, на самом деле, возможно, не более чем слепое побуждение, ведущее нас путем, предопределенным свыше, а вовсе не выбранным нами?

— Почему нет? Со всеми нашими претензиями на искусство и гуманитарные науки наша раса, во всяком случае, со времен Ренессанса, направляет все свои усилия на увеличение численности и расширение своего ареала обитания.

Закусив удила, старый философ не собирался останавливаться.

— На самом деле мы можем уподобить наших лидеров пчелиной матке, которая готовит свой улей для роения и не знает, для чего она это делает. Мы карабкаемся в космос, не зная, зачем мы это делаем. Что-то побуждает… — Но ему не было суждено продолжить. Латтимор первым высказался откровенно:

— Чушь, — и доктор Бодли Темпл со своими ассистентами подняли шум неодобрения. И тут вся комната культурно освистала профессора.

— Абсурдная теория…

— Экономические способности, свойственные…

— Даже техническая аудитория едва ли…

— Я считаю, что колонизация других планет…

— Никто не может отбросить научные дисциплины…

— Прошу соблюдать порядок, — прервал всех директор.

В последовавшем временном затишье раздался очередной вопрос Джеральда Боуна:

— Где, в таком случае, нам искать истинный разум?

— Возможно, когда мы обратимся к нашим богам, — ответил Виттгенбагер, не обескураженный создавшейся вокруг него атмосферой.

— Сейчас мы выслушаем лингвистов, — отрезал Пазтор, и с места поднялся доктор Бодли Темпл, поставив правую ногу на стоявший впереди стул и облокотившись на нее правой рукой. Наклонившись вперед, он всем своим видом выражал полную готовность и рвение и не переменил положения до конца речи.

Это был маленький старичок, весьма задиристого вида, с пучками серых волос, торчавших прямо из середины лба. У него была репутация серьезного, одаренного богатым воображением ученого, а также обладателя нескольких самых аккуратных жилетов во всем Лондонском университете. Тот, что в описываемый момент противостоял внушительному напору его живота, был сшит из старинной парчи с изображением бабочки ивовой переливницы на пуговицах.

— Вы знаете, какая задача стоит перед моей группой, — начал он голосом, в котором, как сказал бы Арнольд Беннетт, звучали интонации пяти городов. — Мы пытаемся изучать язык пришельцев, не зная, есть ли таковой у них. Но это единственный способ проверить. Можно говорить о некотором прогрессе, который мой коллега Уилфред Бребнер продемонстрирует нам через пару минут.

А я пока сделаю кое-какие общие замечания. Наши пришельцы, эти двое ребят с Клементины, не понимают, что такое письмо. У них нет письменности. Это ни в коей мере не относится только к их языку — многие языки африканских негров были впервые записаны лишь белыми миссионерами. Примерами могут служить языки эфик и йоруба из суданской группы, к слову, практически не упоминаемые сегодня. Я говорю все это вам, друзья, потому что до тех пор, пока не появится идея получше, я буду относиться к пришельцам, как к паре африканцев. Это может дать свой результат и уж куда лучше, чем относиться к ним, как к животным. Вы, может быть, помните, что первые исследователи Африки считали негров гориллами… Если мы все же обнаружим, что они действительно имеют язык, предлагаемый мною подход мог бы избавить нас от ошибок, допущенных романцами.

Я уверен, что у наших толстяков есть язык, — и вы, господа из прессы, можете процитировать меня в данном случае, если пожелаете. Вы бы только послушали, как они пыхтят вместе. И это не просто пыхтение. Мы это поняли из наших записей и распознали 500 различных звуков, хотя, возможно, многие из них одинаковые, но воспроизведены в разных тонах. Вероятно, вам известно, что существуют земные языковые системы, такие, как, э-э, сиамская и кантонезийская, которые используют шесть акустических тонов. А от этих ребят можно ожидать и еще больше, судя по тому, как легко они варьируют звуковой спектр.

Человеческое ухо не воспринимает вибрации с частотой более 24000 герц. Эти же парни способны, по нашим исследованиям, производить колебания частотой в два раза больше — как наша земная летучая мышь или рангстедианская кошка. Итак, еще одна проблема: если мы хотим войти с ними в контакт, мы Должны сделать так, чтобы они не выходили за пределы воспринимаемой нами длины волн. Исходя из этого они, вероятно, должны изображать как бы пиджин — язык, который был бы нам понятен.

— Я протестую, — выпалил статистик, которому До сих пор приходилось довольствоваться тем, что сидеть молча и чесать свой язык о зубы. — Вы теперь кричите и приводите нас к выводу, что мы стоим по развитию ниже их?

— Ничего подобного я не говорил. Я только утверждал, что их диапазон звуков гораздо выше и шире, чем наш. А теперь мистер Бребнер продемонстрирует вам несколько фонем, которые мы предварительно выделили.

Мистер Бребнер поднялся и встал, покачиваясь, сбоку от приземистого Бодли Темпла. Ему было около двадцати пяти — стройная фигура, светло-русые волосы, костюм с откинутым капюшоном. Его лицо залилось тонким румянцем от смущения перед публикой, но говорил он хорошо.

— Вскрытие умершего чужеземца раскрыло нам многое в их анатомии. Если бы вы прочли довольно длинный отчет, то узнали бы из него, что наши друзья обладают тремя разновидностями отверстий, через которые они и производят столь характерный шум. Все эти шумы являются составляющими их языка, как мы предполагаем, если у них вообще есть язык.

Во-первых, на одной из голов есть как бы ротовое отверстие, которое связано с органами обоняния; и хотя оно выполняет дыхательные функции, главная его роль заключается в поглощении пищи и воспроизведении того, что мы называем звуками.

Во-вторых, у наших друзей есть шесть дыхательных отверстий, по три с каждой стороны, расположенных на теле повыше шести конечностей. В настоящее время мы их характеризуем как ноздри. Они представляют собой щели губоцветочной формы и, несмотря на то, что они не соединены с голосовыми трубками, как ротовые отверстия, эти ноздри производят широкий диапазон звуков.

В-третьих, наши подопечные издают определенные наборы звуков через прямую кишку, расположенную на второй голове.