Тайны тысячелетий

Документ объясняет пропажу бриллиантов

В середине этих приготовлений я получил сногсшибательный сюрприз. Мистер Чарльз Кендалл, правительственный секретарь, много помогавший нам, переслал мне в Брюссель письмо, полученное им от одного южноафриканского историка, интересующегося английской Ост-Индской компанией. К письму был приложен документ, до этого момента мне совершенно неизвестный: рапорт некоего английского офицера, бывшего очевидцем баталии, о сражении 1613 года.

Сомневаться в подлинности документа не приходилось. Каждая его деталь совпадала с рапортами о сражении португальцев и голландцев, за одним весьма важным исключением — о том, как погиб «Витте Лиув». Тогда, как остальные рапортовали, что корабль просто «затонул», англичанин давал более подробные сведения.

Он писал о «Витте Лиуве»: «…его люди все еще стреляли из пушек… один из выстрелов попал в его пороховой погреб и в его кормовую часть, и корабль разлетелся на куски, и они немедленно затонули».

Разлетелся на куски, и его кормовая часть…

Сразу стало ясно, почему нам не удалось найти ахтерштевень «Витте Лиува»: его больше не существовало. Так же как и прекрасного фарфора; драгоценности с бриллиантами очевидно были разбросаны взрывом. Даже если мы потратим на поиски годы, то найдем не более пригоршни драгоценных камней.

Поиски сокровищ с «Витте Лиува» были закончены.

Я не чувствовал сожаления. Сначала мы должны были найти, полностью поднять и изучить груз погибшего корабля голландской Ост-Индии, направлявшегося домой с Востока. Многие из обнаруженных предметов, включая фарфор эпохи Мин, не были занесены в декларацию «Витте Лиува». Другие суда из возвращавшегося в тот год голландского флота указывали фарфоровые изделия среди своего груза, но ни один не дал их подробного описания. И, конечно, в декларации не включали личные вещи.

Таким образом, если кто-нибудь попытался бы реконструировать груз «Витте Лиува» и его значение в Ост-Индской торговле только по документам, картина получилась бы не только неполной, но и вводила бы в заблуждение.

Что касается китайского фарфора, то эксперты вообще затрудняются точно датировать изделия XVI и XVII веков. Это объясняется тем, что, хотя китайские мастера керамики и использовали различные приемы, характерные для времени правления той или иной династии, но зачастую эти приемы в значительной степени накладывались друг на друга. Положение усугублялось тем, что мастера часто копировали более ранние стили даже несколько веков спустя. Коллекция с «Витте Лиува», датированная 1613 годом, дает важную основу для анализа и датировки другого китайского фарфора того времени.

Окно в прошлое

Сегодня, после событий более чем трехвековой давности, большая часть коллекции выставлена в Амстердамском королевском музее, где ученые и эксперты всего мира могут изучать ее, чтобы получить новые знания о культуре, которая когда-то имела ощутимое влияние на нашу собственную.

Многие голландские граждане могут найти там также свежие и драматические свидетельства триумфов, провалов, и, главное, смелости своих бороздивших моря предков. Возможно, это самое большое сокровище «Витте Лиува».

Сило Сильвия А. Ирл

Жизнь и смерть в лагуне Трак

перевод с английского А. Колпаков

Утром 17 февраля 1944 г. атака американских летчиков застигла врасплох японский торговый и военный флот в лагуне Трак близ Каролинских островов в западной акватории Тихого океана.

После продолжительных воздушных атак шестьдесят судов и тысячи людей пошли ко дну, оставшись в забвении более чем на четверть века.

Испытываешь невольное благоговение, неожиданно очутившись в огромном подводном храме.

Взметнувшись к поверхности воды, мачта и реи корабля, испещренные кораллами и увитые кольцами рыбных косяков, пересекались, как в крестном знамении. Повернувшись к своему товарищу Олу Гиддингсу, я написала на подводной грифельной доске: «Дайте природе время, и затонувшее военное судно станет похоже на место богослужения». Он показал на плотно укутанное кораллами кормовое орудие и нацарапал в ответ: «А пушки будут украшены гирляндами».

Ощущение святости этого места оказалось сильнее, чем просто иллюзия, ибо затонувший корабль был одновременно и памятником, и могилой многим японским морякам, погибшим во время второй мировой войны.

Несмотря на всю свою трагичность, это далекое событие предоставляет сегодня ученым уникальную возможность для увлекательной работы. Затонувший флот лагуны Трак — самая крупная в мире коллекция не просто искусственных рифов, но таких, чей возраст точно известен. Это дает бесценный ключ к исследованию фаз и форм развития богатой морской жизни, которая бурлит вокруг подводных рифов. Именно это и привело нас в лагуну.

Немногие подводные лаборатории расположены так же живописно. Острова Трак сейчас являясь частью территорий, находящихся под юрисдикцией США, состоят из 11 главных островов и множества островков внутри лагуны длиной в 40 миль, окруженной защитным коралловым рифом. Вода лагуны не везде кристально чистая, но обычно спокойная, что очень удобно для меня, как морского биолога, и Ола, как подводного фотографа. Иногда называемая «озером посреди Тихого океана», лагуна Трак напоминает мирную гавань в гигантском пространстве открытого моря.

Прошлым летом, прибыв в поселение на острове Моэн, Ол и я взяли напрокат 30-футовую лодку для наших подводных исследований и наняли Кимиу Айзека, симпатичного ныряльщика 48 лет, который 17-летним мальчиком наблюдал атаку 1944 года. Воспоминания Кимиу о том событии и его великолепное знание дна лагуны избавило нас от многих дней поиска обломков кораблекрушения.

Сперва наш выбор пал на затонувший «храм», транспортный авианосец «Фуджикава Мару», 436 футов длиной и 59 шириной. Он вез боевые самолеты, бочки с горючим и отборное военное снаряжение; все это не взорвалось во время атаки.

Остатки снаряжения породили много споров, поскольку лагуна считается историческим памятником, музеем, чьи экспонаты защищены законом от перемещений. Совсем недавно поступило несколько предложений уничтожить корабли со взрывчатыми веществами и высокооктановым топливом на борту, чтобы предотвратить несчастные случаи со многими ныряльщиками, соблазняющимися великолепием этих мест. Помимо прочих исследований, Ол и я надеялись оценить степень опасности этих судов для человека и подводной среды лагуны.

Мое первое погружение. Верхушки обеих мачт корабля едва не выглядывали из воды, палуба находилась в 70 футах, а киль в 130 футах от поверхности. Двигаясь вниз вдоль мачт, выставив руки вперед, мы с Олом мягко опустились на корму. Я посмотрела назад на поперечный брус мачты, озаренный лучами солнца, неожиданно вспыхнувшего над поверхностью воды, затем перевела взгляд на подводный сад, окружающий нас. За 31 год весь корабль превратился из голого металлического памятника человеческой трагедии в быстро разрастающийся риф необыкновенной красоты.

Корабельный трюм, раньше служивший складом боеприпасов, теперь стал жилищем крупных морских окуней. Каюты команды и корабельные коридоры сейчас — среда обитания морских жителей и представляет собой обширную сеть туннелей и пещер. Люки заполнены сверху понизу сотнями мелких серебряных рыбок.

Занавеси из водорослей украшают бортовые иллюминаторы. Подводные джунгли занимают любую поверхность, открытую свету.

Старые раны

Исследовав этот буйный подводный лес, я мысленно вернулась к жестоким событиям, давшим ему жизнь. Во время нашего первого изучения поверхности лагуны Кимиу рассказал о случившемся в феврале 1944-го:

«Когда началась атака, я спрятался в пещере на острове Дублон. Увидел, как несколько кораблей были подбиты и затонули.

В течение следующих 30 часов царил страшный хаос: шум, дым, неразбериха и страх. Через 2 года после этого, — вспоминал Кимиу, — масло кораблей и самолетов покрывало берега и рифы. Но море сейчас „поправилось“».

«Более чем поправилось», — думала я, исследуя флору и фауну «Фуджикава Мару».

Любой твердый объект на дне моря готов приютить проносящийся мимо планктон — эффект, известный под названием «феномен субстрата».

Три десятилетия роста

Здесь, в лагуне, я столкнулся с подобным феноменом в полном объеме, изучая кораллы «Фуджикава Мару» и шестидесяти других огромных искусственных рифов.

Никто не следил за растениями и животными, которые закрепились и росли на кораблях в первый месяц, первый год или даже в первую четверть века после трагедии. Моей задачей теперь было задокументировать то, что происходило на протяжении более чем трех десятилетий.

Не все крупные кораллы и гигантские моллюски на затонувших судах появились тридцать один год назад, но все они, как правило, не старше этого возраста.

Исследования других экспертов предполагают, что скорость роста коралла весьма различна и зависит от конкретного вида и экологических условий, в которых он живет. Это зависит от возраста, количества света, пищи и доступного пространства.

Я объяснила нашу задачу Кимиу: «Я хочу найти и отметить самые крупные кораллы. Это позволит нам устранить максимальный размер со времени потопления кораблей».

Разделив диаметр коралла на 31 — его максимально возможный возраст — мы получим среднегодовой минимальный темп его роста. Мы отметим и измерим маленькие кораллы и, вернувшись спустя время, посмотрим, насколько они выросли. Поскольку мы установили новое начало отсчета, измерения могут проводиться в любое время, чтобы определить, как быстро или медленно эти кораллы растут.

Ол фотографировал, Кимиу и я измеряли и делали отметки. Работая таким образом, мы неожиданно наткнулись на кораллы-гиганты. Самый большой из них, относящийся к виду стилофора, рос подобно хризантеме на носовом орудии «Фуджикава Мару», а вокруг скопились мелкие рыбешки, крабы, морские черви и водоросли. Более 5 футов в диаметре, он увеличивался в размерах при среднем темпе роста не менее 2 дюймов в год.

Исключительно мощный черный коралл рода антипатес, раскидистый, словно дерево, рос на глубине 60 футов на правом борту корабля. За годы моей работы я видела немало подобных, очень ценных, с коммерческой точки зрения, кораллов, однако, многие из них были на большой глубине и лишь единицы достигали роста в 3–4 фута. Этот экземпляр был высотой 15 футов!

Чтобы изучить темпы роста, я очистила якорную цепь, некоторые части поручней и балок, кое-какие места на палубе и кольцо вокруг ствола кормового орудия «Фуджикава Мару» вплоть до голого металла. Через несколько часов красно-бурая ржавчина заполнила каждый из очищенных участков. Со временем живые организмы, смещенные мною, появятся вновь на прежнем месте и, таким образом, можно будет установить темпы роста, основываясь на новом начале отсчета.

С каждым днем работы меня все более поражал парадокс соседства красоты и жестокости. Смертоносное оружие, танки, грузовики, омываемые струйками морских течений, оказывались навеки как бы замороженными, укутанными розово-белыми растениями, морскими губками и кораллами. Голубая губка беспечно разместилась на острие артиллерийского снаряда диаметром в 18 дюймов, лишь одного из кучи беспорядочно разбросанных боеприпасов в трюме грузового судна «Ямагири Мару».

Восхищенная губкой, я вздрогнула от испуга, прикоснувшись к снарядам, вспомнив, что они предназначались для огромных орудий японских боевых кораблей «Музаши» и «Ямато». Каждый имел зону поражения — 20 миль.

Я поняла, что попала в историю. Это было наше второе погружение, и требовалось часовое снижение давления перед всплытием, чтобы избежать наклонов, вызывающих образование пузырьков азота в крови, очень болезненных, а иногда и губительных.

Ол поднял меня к поверхности, так что мы оказались на глубине примерно в 10 футов, и внимательно следил за тем, чтобы мое состояние после того, как в меня вонзилось ядовитое жало рыбки — морского льва, укусившего меня, не ухудшилось. Когда боль стала ясно чувствоваться в руке, я старалась отвлечься, наблюдая за изящным косяком маленьких красивых рыбешек семейства помоцентровых, кружащихся вокруг кормовой мачты «Фуджикава Мару». Никогда прежде я не уставала любоваться их ярко-голубыми формами, но на этот раз я закрыла глаза через 10 минут, ибо не могла думать ни о чем другом, как об острой, мучительной, все усиливающейся боли в пальце. Только дважды до этого я испытывала нечто подобное: в кресле дантиста и во время родов. Потекли слезы. Мне хотелось кричать, но, имея специальный регулятор во рту и футов 10 воды над головой, мне ничего не оставалось делать, как сдерживать себя.

Через 45 минут палец раздуло так, что он теперь был в 2 раза толще обычного, сама рука и плечо тоже начали болеть. Но в конце концов спустя час ощущение жара стало проходить. Ол помог мне выбраться на берег, худшее было позади.

После «Фуджикава Мару» мы переключили все внимание на «Сан-Франциско Мару», вооруженный транспортный корабль с подрывными боеприпасами на борту. Однажды утром мы с Олом попросили Кимиу провести нас к обломкам судна.

«Сан-Франциско Мару» располагается в 250 футах под водой, на такой значительной глубине, что не всякий ныряльщик рискнет туда погрузиться. 30-минутная экскурсия, которую мы планировали, требовала двойного запаса кислорода, и Ол положил на лодку дополнительные цилиндры с регуляторами и длинными шлангами для подводного снижения давления (декомпрессии).

Корабль не был виден до тех пор, пока мы не приблизились к нему и на глубине 100 футов не появились его грозные очертания — четкие, прямые, абсолютно неповрежденные. Три легких танка и грузовик находились точно на своем месте, на передней палубе, живописно обвитые кружевом морских растений. Полдюжины других грузовиков, подобно металлическим скелетам в катакомбах, находились на платформах под палубой. Мы остановились, чтобы осмотреть передний трюм, забитый сотнями мин, увитых гирляндами коралловых водорослей, затем поплыли в направлении кормы, рассматривая ряд за рядом торпеды и другие боеприпасы, аккуратно сложенные в трюме. Они хорошо сохранились, готовые взорваться, и в то же время медленно разрушались под воздействием морской химии и времени. В конце концов каждый из смертоносных объектов станет безвредным.

Немногим суждено когда-либо увидеть «Сан-Франциско-Мару» и его призрачный груз, ибо он покоится слишком глубоко в воде. Тем не менее, среди затонувших судов этот корабль красноречивее всего символизирует трагическую расточительность войны. Он должен навсегда остаться нетронутым, выполняя по иронии судьбы свою последнюю миссию лаборатории по изучению новых форм подводной жизни.

Каюты и коридоры таят опасность

Исследовав корабли извне, мы с Олом начали изучать их изнутри, чтобы найти организмы, характерные для пещер и обитающие теперь там, где раньше жили люди. Такое путешествие было опасным, ибо при малейшем движении поднимались настоящие облака мелкого ила, уменьшая видимость до нескольких дюймов. Даже мощный фонарь не помогал ориентироваться, а ограниченный запас кислорода на глубине 90 футов не оставлял времени для исправления ошибок.

В одно из таких погружений мы исследовали каюты команды «Шинкоку Мару», танкера с феноменальным количеством кораллов, цветущих на палубах. В дополнение к своему обычному фотографическому оборудованию Ол взял 1000-ваттовый фонарь, подключенный к генератора наверху. Пока мы с Олом заплывали в каюты, Кимиу стоял с фонарем у входа в коридор.

Внутри мы обнаружили, что потолок развалился, открыв провода, трубы и другую арматуру. Слой черной нефти, медленно подрагивающий над моей головой, сверкнул и угрожающе задвигался от пузырьков выпускаемого нами воздуха. Несколько хрупких меловых ракушек устроились на ветхой стене. Красные рыбы-белки, днем обычно прятавшиеся в темных щелях, практически не прореагировали на наше присутствие. Одна из них выглянула из своего «кабинета», набитого чашками, тарелками, мисками, украшенными морскими знаками отличия: восходящим солнцем и якорем.

При входе в соседнюю каюту Ол зажег вспышку, и я заметила три необычайно прозрачных креветки с красными крапинками. Взяв одну в руки, я направилась к люку, Ол мягко дотронулся до моего плеча и показал на человеческие кости в каюте: еще одно напоминание о массовой гибели людей во времени трагедии 1944 года.

Опасно ли утечка топлива?

Множество вопросов, касающиеся экологии лагуны, остались пока без ответа. Один из самых насущных может повлиять на судьбу подводного корабельного архипелага, и сформулировать его можно так: «Насколько серьезно воздействие утечки топлива и загрязнения на природную среду лагуны?»

Одно из последних погружений разрешило мои сомнения. Оно включало в себя 40-минутное исследование «Амагисан Мару», крупного грузового судна, лежащего на глубине 200 футов и до сих пор выливающего малые порции топлива.

Бросив якорь над ним, мы заметили два вида топлива, поднимающегося к поверхности. Первый — нефть из корабельных баков, которая расходилась в виде радужных кругов, рассеивающихся наверху под воздействием волн.

Второй был похож на летучее авиационное горючее, которое растекалось, мерцая голубыми, красными и золотыми огоньками, затем сжималось и через мгновение исчезало.

Наполнив баллоны кислородом, мы прыгнули за борт и стали погружаться в направлении капитанского мостика «Амагисан Мару».

Там мы обнаружили нисколько не поврежденный компас и великолепный латунный телескоп, которые прекрасно сохранились от ржавчины.

Мое внимание сразу же привлекли какие-то мелкие красные водоросли, растущие в еле освещенной щели, и я не заметила, как Ол исчез в коридоре. Когда я подняла голову, то увидела, что он возвращается с предметом, который можно было бы отнести к личной коллекции произведений искусства Посейдона: абсолютно белая фарфоровая ваза с очертаниями хвойных веток и мягким рельефом гор.

Минуту я держала ее в руке, поворачивая и рассматривая, любуясь ею в сочетании с красотой того места, где она была найдена. Затем я передала вазу Олу, который положил ее туда, откуда взял.

На ровной поверхности корабельного корпуса мы нашли отверстие, откуда выходили золотистые шарики топлива. Я подплыла к краю десятидюймовой трубы и заглянула вовнутрь, в то время как оттуда выплеснулась дюжина пузырьков нефти и, поднявшись вверх, исчезла из вида.

Будущее кораблей все еще не ясно

Держась за декомпрессионные шланги нашей лодки, я размышляла о будущем гигантского судна, лежащего на дне. Конечно, лучше всего не трогать его грузы. Постепенно рассеиваясь, топливо с течением лет практически утратило свое разрушительное действие, а изъятие его крупных количеств несомненно нанесло бы ущерб морской жизни.

Вечером мы обсуждали судьбу военного снаряжения «Сан-Франциско Мару» и сошлись на том, что безопасный груз следует оставить в неприкосновенности. Пикриновая кислота, находящаяся внутри невзорвавшихся мин, вытечет под воздействием коррозии, не принеся никакого вреда, а вот детонация этих мин имела бы суровые последствия для лагуны.

Уничтожив хотя бы один из кораблей подводного архипелага лагуны, ученые утратили бы прекрасную возможность спустя годы изучать эти памятники войны.

Что станет с фарфоровой вазой, телескопом, мирными подводными могилами, живыми кораллами и растениями? Что будет с самими судами? Как все это защитить?

Для нас ответ ясен: природа сама находит средства, которые подчас не может изыскать человечество, чтобы залечить раны войны. Хватило бы нам терпения не вмешиваться.

Мендель Петерсон

Кладбище галеонов с «живым серебром»

перевод с английского А. Колпаков

На глубине сорока футов я парил над темным остовом корабля, испанского галеона, погибшего два с половиной века назад.

А когда спустился еще ниже, мне в глаза брызнули лучики света — среди корабельных обломков мерцали серебряные капли. Я прикоснулся к одной из них пальцем. Под давлением капелька подалась, а затем внезапно разлетелась на дюжину маленьких шариков.

Ртуть. Этот магнетический жидкий металл, известный древним как «живое серебро», назывался так из-за его блеска и необычайной подвижности.

Когда маленькие шарики разлетелись под моим прикосновением, среди остатков небольших деревянных бочек, сложенных рядами на дне корабля, я заметил еще множество капелек ртути. Мы обменялись взглядами с плывшим со мной Трэйси Боудэном, и он кивнул. Ясно, что капли были остатком груза — большой партии ртути, перевозимой из Старого Света в Новый для извлечения золота и серебра из руды. Поскольку на каждом бочонке было написано название корабля, не представило труда его идентифицировать. «Конде де Толоса», гордость Испании, гробница без малого шестисот душ.

Повернув от погибшего корабля, мы с Трэйси начали медленно подниматься. Поверхность моря над нами, вздымающаяся и рябящая под солнцем, напоминала огромный тигель с расплавленным серебром. Это сравнение было полно печали, поскольку серебро и золото стоили экипажу и пассажирам «Толосы» жизни. Шел 1724 год, а их могилой стала мрачная бухта Вест-Индиан-бей.

В июле этого года «Толоса» отплыла из испанского порта Калис вместе с судном «Нуэстра Сеньора де Гваделупе». Оба корабля направлялись в Мексику, в Веракрус, не заходя в Гавану, с королевской миссией: доставить партию ртути для очистки серебра и золота, добытого в мексиканских шахтах.

Ртуть была настолько важна для извлечения сокровищ Нового Света, что испанская корона объявила на этот металл королевскую монополию. «Гваделупе» и «Толоса» несли четыреста тонн «живого серебра», которых было достаточно для обеспечения работы шахт на целый год.

К тому же на кораблях плыло более тысячи двухсот человек пассажиров и команды, которые надеялись благополучно миновать враждебные моря под охраной арсенала из ста сорока четырех корабельных пушек. В те неспокойные времена пушки были крайне необходимы во время морских путешествий.

Ураган налетел на галеоны в ночь на 24 августа у входа в Самана-бей на северном побережье Эспаньолы[17]. В течение всего дня ветер набирал силу, и к ночи Франсиско Барреро потерял всякую надежду. Дон Франсиско Барреро-и-Пелаес поднялся на борт «Гваделупе» в качестве серебряного мастера, старшего офицера, ответственного за ценные металлы, такие, как ртуть. Опытный моряк, дон Франсиско, конечно, понимал, что настал их последний час, когда громады волн начали бить в борт «Гваделупе», срывая с места пушки и перекатывая их по палубе, снося все, включая мачты, и наконец выбросили корабль на мель в Самана-бее.

«Мы все молили Бога о помощи, — написал он впоследствии, — поскольку, вполне естественно, считали себя уже обреченными…»

Фактически драгоценное «живое серебро» дона Франсиско помогло спасти «Гваделупе» от полного крушения. Хранившееся намного ниже ватерлинии, над килем корабля, двести пятьдесят тонн ртути обеспечивали дополнительную устойчивость и стабильность, придавливая «Гваделупе» к ее песчаному ложу. Несмотря на пушечные удары волн, шпангоуты корабля держались; большинство из шестисот пятидесяти пассажиров и членов команды за два дня шторма смогли покинуть судно. Когда шторм закончился, выяснилось, что пятьсот пятьдесят человек благополучно добрались до берега. С «Толосой» же дело обстояло гораздо хуже.

Отброшенная от «Гваделупе» в самом начале шторма, она смогла встать на якорь в устье бухты и переждать первую ужасную ночь. С рассветом удача покинула «Толосу». Якорный канат порвался, и судно внесло в бухту, бросая рикошетом от рифа к рифу. Большая по размерам, но в некоторых отношениях более слабая по конструкции, чем «Гваделупе», она не могла противостоять разрушительным ударам. В конце концов она налетела на большой коралловый риф, пропоровший ее корпус и открывший выход ртути, которая могла бы спасти корабль. Из шестисот человек, бывших на борту, уцелели менее сорока, причем семерым из них сохранило жизнь буквально чудо.

Когда «Толосу» в последний раз накрыло волнами, она сохраняла устойчивость, ее грот-мачта все еще держалась на месте и выступала над водой. Благодаря то ли ее мастерству, то ли невероятной удаче — а возможно, сочетанию того и другого — восемь человек, сражаясь с озверевшими волнами, взобрались на мачту и нашли убежище на марсе. В их распоряжении были только остатки паруса для сбора питьевой воды и кое-что из еды, случайно уцелевшей после крушения.

Хотя побережье Эспаньолы находилось всего в трех милях от них и было видно невооруженным глазом, никто из сидевших на мачте не рискнул плыть к нему, опасаясь акул и течений. Когда испанские спасательные суда прибыли к месту кораблекрушения из отдаленного Санто-Доминго, они нашли в живых семь человек, которые провели на мачте тридцать два дня.

Никто не знает точных потерь «Гваделупе» и «Толосы». Многие из тех, кто достиг берега, умерли от голода и истощения. Другие добрались до Гаитянского мыса, лежащего в 240 милях от места катастрофы, на спасательной шлюпке о «Гваделупе». Несколько сотен спасшихся — включая женщину из Гватемалы на седьмом месяце беременности — пешком отправилась в Санто-Доминго, пройдя двести миль вдоль берега. Несокрушимый дон Франсиско обнаружил своеобразное чувство юмора, рассказывая об этом.

«Чтобы быть точным, — написал он впоследствии в письме в Испанию, — должен отметить, что пище более присуще приканчивать чью-либо жизнь, чем сохранять ее, поскольку мы опустились до поедания улиток, пальмовых листьев и травы, которую собирали, чтобы поддержать силы…»

После безуспешных попыток спасти королевскую ртуть, испанцы в конце концов оставили «Гваделупе» и «Толосу» в покое. Корабли находились в море в течение двух с половиной веков, пока не пришли водолазы, такие, как Трэйси Боуден, чтобы исследовать их. Эта находка должна была стать одной из богатейших в истории подводной археологии.

Наши предварительные погружения с Трэйси к «Толосе» были не более, чем увертюрой; в последующие месяцы я познакомился с ней более подробно. Большинство сведений было получено на берегу, в Доминиканской республике, которая сегодня занимает восточную часть Эспаньолы, где начали систематизировать и описывать невероятное разнообразие предметов материальной культуры, поднятых с двух кораблей.

«Гваделупе» первая преподнесла щедрый дар. В 1976 году фирма Трэйси, «Кариб Сэлвидж», находящаяся в Южной Америке, получила разрешение от доминиканского правительства обследовать дно Самана-бей для поисков погибших кораблей. Гарри Доуэн, президент «Кариб Сэлвидж», и Уильям П.Штруб, вице-президент фирмы, снарядили списанный статридцатифутовый тендер береговой охраны под названием «Гикори» в качестве спасательного судна и уполномочили Трэйси начать поиски с небольшой командой водолазов.

Фактически единственным ключом к местонахождению «Гваделупе» и «Толосы» были примерные координаты, отмеченные в отчетах спасателей, сохранившихся в испанских колониальных архивах в Севилье.

Несмотря на трудности, Трэйси и его команде в конце концов удалось определить, что найденные останки одного погибшего судна принадлежат «Гваделупе». «Место кораблекрушения полностью совпало с указанным в старых отчетах, — сказал он мне в один из дней на борту „Гикори“. — Корпус был погребен под тоннами песка, и, докопавшись до второй палубы, мы обнаружили то, что помешало прежним испанским спасателям: шпангоуты были настолько массивны и конструкция корабля так прочна, что это препятствовало доступу в нижний трюм, где хранилась ртуть. Но существовала еще одна проблема, — добавил Трэйси. — В трюме „Гваделупе“ находилось большое количество железных корабельных деталей для постройки судна в Новом Свете. Видите ли, в течение предшествующих двухсот лет Испания пустила практически все свои леса на кораблестроительный материал. К 1724 году корабельный лес в метрополии стал редкостью, и испанцы начали обращаться за ним к колониям.

В трюме „Гваделупе“ корабельные детали лежали поверх ртути, поэтому добраться до „живого серебра“ было практически невозможно».

Теперь это не имеет значения. То, что «Гваделупе» могла предложить, для историков имело гораздо большую ценность, чем ртуть: детальную картину колониальной жизни XVIII века. С каждым поднятым из песка предметом все яснее становился портрет типичного испанского колониста.

Поражало разнообразие найденных вещей — золотые ювелирные изделия и монеты, пуговицы, глиняная посуда, серебряные и оловянные столовые приборы, кувшины для масла, латунные рукоятки ножниц, стальные лезвия которых подверглись коррозии, фаянс, игральные кости, медальоны, латунные фонари — практические все, что можно найти было в фешенебельном европейском доме этого периода.

Некоторые из стеклянных предметов были весьма изящны, даже изысканны. Среди более чем четырехсот хрустальных фужеров, сохранившихся нетронутыми, значительная часть имела гравировку. Тут были рюмки на коротких ножках, стаканы для вина, винные бутылки и графины — свидетельство того, что, по крайней мере, в начале XVIII века Новый Свет не являлся заповедником трезвенников.

Самый красивый рисунок был выгравирован на пяти великолепных стеклянных графинах, но их происхождение так и не удалось точно установить, поскольку в XVIII веке одинаково превосходное стекло производилось в трех европейских странах: Испании, Богемии и Германии. Рисунок на некоторых вещах напоминал рисунки китайских мастеров, хорошо известные колонистам Нового Света. Европейские художники-граверы часто копировали роспись китайского фарфора, который привозили на галеонах, шедших через Манилу по Тихому океану, а затем из Мексики по торговым путям Атлантики.