Личности в истории. Россия

Его «Военные записки» – шедевр во всех отношениях. Чего тут только нет: яростные баталии, лихие партизанские набеги, отважные герои… Но чего уж точно нет – так это ложной скромности самого автора. Кутузов, Багратион, Наполеон и Денис Давыдов действуют в «Записках» бок о бок, на одной исторической сцене. «Благо есть что про себя сказать, почему не говорить?» – благодушно отвечал Давыдов на очередной упрек в свой адрес.

«Каков наглец!» – подумаете вы. Осторожно! Не стоит путать образ, созданный литературными трудами поэта, с реальной личностью самого Дениса Давыдова. Не надо забывать, что время, в которое он жил и действовал, не способствовало вольности и проявлению личной свободы. Жесткие требования военных уставов, правила светского этикета, вездесущая российская бюрократия и вечный произвол самодуров-начальников накладывали множество ограничений на человека, загоняя его в узкие рамки дозволенного. Не попасть в болото обыденности, противостоять рутине можно было только одним способом – взрастить в своей душе подлинного гусара.

Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами!

Всех наездников сзывай

С закрученными усами!

Чтобы хором здесь гремел

Эскадрон гусар летучих;

Чтоб до неба возлетел

Я на их руках могучих…

В мирной жизни гусаров узнавали по озорным проделкам, веселым пирушкам, дуэлям и донжуанским похождениям. В военное время – по отваге и подвигам. Вчерашний ловелас и кутила становился отважным героем.

Подвиг – это всегда шаг за край. Кто никогда не рисковал, не бросался сломя голову в самые отчаянные приключения, кто не смеялся перед лицом опасности, тому трудно понять поведение таких людей, как Денис Давыдов.

Быть гусаром – значит любую жизненную преграду преодолевать лихим штурмом. Гусар – человек, берущий на себя исполнение самых сложных и опасных предприятий. Для гусара умение дерзновенно мечтать – то же самое, что умение дерзновенно любить. И неважно, какого полка на тебе мундир. Гусар – это не тот, кто носит доломан, а тот, кто не мыслит свою жизнь без сражений. Ты можешь быть и гражданским человеком, лишь бы желание спокойной, тихой жизни не убило в тебе азарта борьбы.

«Я всегда был уверен, – пишет Давыдов, – что в ремесле нашем тот только выполняет долг свой, который переступает за черту свою, не ровняется духом, как плечами, в шеренге с товарищами, на всё напрашивается и ни от чего не отказывается».

Свои слова Денис Давыдов подтверждал ежедневно. Не довольствуясь только участием в боевых действиях регулярной армии, он придумывает себе новое испытание. Он мечтает о широкомасштабной партизанской войне, в успех которой поначалу никто не верит. На предложение главнокомандующего самому возглавить первую партию гусар-партизан он отвечает дерзко, по-давыдовски: «Я бы стыдился, князь, предложить опасное предприятие и уступить исполнение этого предприятия другому».

Чего искал молодой офицер, оставляя почетное место адъютанта Багратиона ради невзгод партизанских будней? Славы, почета, наград? Едва ли.

Дальние рейды в глубокий тыл противника, полные неизвестности и подстерегающих на каждом шагу опасностей. Удалые кавалерийские набеги, сеющие панику и ужас в рядах врага. Драматические эпизоды, когда от твоего верного решения зависит жизнь сотен людей… Все это было для Давыдова тем живительным воздухом, без которого он задыхался. Жить иначе он просто не мог.

Уйдя в отставку, он и в мирную жизнь перенес дух сражений. Повесив саблю на стену и взяв в руки перо, он в лихой гусарской атаке штурмом взял литературный Парнас. К моменту выхода первого его стихотворного сборника все места на поэтическом небосклоне, казалось, были уже заняты. Россия зачитывается стихами Жуковского и Вяземского, уже написано «Горе от ума», во всей своей чарующей красе звучит лира Пушкина. Что нового может сказать, а тем более спеть, отставной солдат? А ведь смог.

Его творчество навсегда осталось образцом военной лирики. В поэзию Давыдов привнес все лучшее, чем жил на войне. Его юмор остр, как его сабля. Его сатира бьет наповал, подобно меткому выстрелу из пистолета. Его рифмы напористы и неудержимы, как кавалерийская атака.

Многие пытались запечатлеть на бумаге историю войны 1812 года. Получались подробные, точные, но сухие описания фактов – и только. Давыдов сделал из войны поэму. Он создал новую поэзию – «поэзию подвигов, побед и славы». И именно его взгляд на события понравился и прижился. В его стихотворениях и дневниках – не просто хроника событий, здесь бесценные рецепты побед.

Война во все времена – страшное испытание. Холод, голод, бытовая неустроенность, постоянная угроза для жизни… Но если сокрушаться по поводу всех тягот и невзгод походной жизни, то кроме этих тягот ничего и не увидишь. Какие уж тут подвиги! А смерть герою не страшна. Погибнуть на поле боя – честь для офицера. Гораздо хуже сытость и покой – вот где настоящая погибель для гусара.

О, как страшно смерть встречать

На постеле господином,

Ждать конца под балдахином

И всечасно умирать!

* * *

«Я генерал легкой кавалерии, то есть существо никогда не стареющее», – говорил он. Вечная молодость души – должно быть, именно в ней заключается главный рецепт искусства побеждать, который оставил для нас Денис Давыдов.

Живая сила русского рыцарства Дмитрий Зубов

В канун роковых событий 1917 года, размышляя о судьбе России, философ и провидец Николай Бердяев пришел к выводу, что самый опасный недостаток русской интеллигенции и, шире, всего русского народа – отсутствие в нем мужественного начала, дающего чувство личного достоинства, чести, то есть «того закала личности, который на Западе вырабатывался рыцарством». Веком раньше, словно предчувствуя надвигающуюся беду и стремясь исправить историческое упущение, один за другим несколько человек пытались основать в России рыцарские ордены. Об одной из таких попыток и пойдет речь.

Благодаря опере «Юнона и Авось» в легендарной постановке Марка Захарова мы хорошо знаем имя государственного деятеля и путешественника Николая Петровича Резанова. Впрочем, история любви русского командора и дочери коменданта крепости Сан-Франциско – прекрасной Кончиты Аргуэльо – волновала сердца поэтов еще задолго до ленкомовского спектакля. И, как часто бывает, в тени ярких романтических событий вовсе незамеченным остался другой визит русских моряков к берегам Америки.

Дмитрий Завалишин

Спустя восемнадцать лет после Резанова на далекую землю Калифорнии ступили участники кругосветной экспедиции адмирала Лазарева. Среди них был молодой мичман Дмитрий Завалишин. Но никто не поспешил воспеть его приключений. Чему удивляться: не ради прекрасных испанок оказался он так далеко от дома. Он пришел затем, чтобы основать рыцарский орден. И 5 февраля 1824 года его заветная мечта осуществилась: в рядах войска великого магистра Дмитрия Завалишина появился первый рыцарь – испанский монах Хосе Альтамира. Новый орден, по замыслу основателя, должен был способствовать восстановлению в человеческом обществе нравственных начал, почему получил название – Орден Восстановления. Но обо всем по порядку…

В то самое время, когда разыгрывались финальные трагические сцены уже упомянутой любовной истории, в Астрахани в семье генерал-майора Иринарха Завалишина подрастал мальчик. С рождения он был чрезвычайно серьезен, не знал обычных детских игр и в три года сам попросил научить его грамоте, а уже в четыре преподнес отцу на именины необычный подарок – пришел в его кабинет и начал читать вслух.

Запомнилось Завалишину и то, как он «подолгу стоял перед географическими картами, развешенными по стенам в кабинете отца», а летом, с балкона, внимательно всматривался в ночное небо, словно стараясь что-то отгадать. Когда мальчик родился, ему предсказали блестящее будущее и особое предназначение, и с тех пор Завалишин «считал каждую мечту свою за определение небес».

В 1811 году, когда ему исполнилось семь лет, на небе появилась звезда. С каждым днем она росла, принимая все более грозный вид, пока не превратилась в комету. Многие тогда предчувствовали в ней вестницу страшных бед. «Начались сравнения, – вспоминал Завалишин, – кто говорил, что хвост кометы – это пучок розог, кто уподоблял метле, чтобы вымести всю неправду из России». Комета исчезла, в прошлом остались несчастья, пришедшие вместе с ней, но мысль «вымести всю неправду из России» навсегда поселилась в беспокойном сердце мальчика.

«Мистических настроений» в его характер добавил и преподававший богословие в Морском кадетском корпусе иеромонах Иов. «Он говорил хорошо и увлекал нас в высшие сферы мышления, что составляло совершенный контраст с преподаванием других наук… Нет никакого сомнения, что мистическое направление глубоко в нас проникло, и если впоследствии и изгладилось, то у немногих». В Морской корпус Завалишин поступил двенадцати лет от роду, в пятнадцать, успешно сдав все экзамены, получил первый офицерский чин мичмана, а уже через год вернулся в корпус преподавателем, стал обучать астрономии и математике своих бывших товарищей, многие из которых были старше него годами.

«Голова его всегда была полна реформ», – чуть позже скажет о нем адмирал Лазарев. Касалось ли дело офицерской службы или шла речь о работе корпусного учителя, всюду Завалишин, остро чувствовавший любую несправедливость, разыскивал недостатки, нарушения, злоупотребления, чтобы затем, поняв их причину, найти способ их исправить. Он стремился внести живую струю всюду, куда забрасывала его переменчивая судьба. «Я постоянно беседовал с воспитанниками, – вспоминал Завалишин, – стараясь всегда вывести их мышление из тесного круга сухих школьных учебников и особенно стараясь показать, до какой степени недостаточно школьное учение».

Но не только дела корпуса волновали его. Судьба России и всего мира – вот о чем он постоянно размышлял. Подобно многим реформаторам той поры, Завалишин жил надеждой на скорые перемены. После войны 1812 года и славной победы русского оружия все ждали рождения новой России, сильной, справедливой, свободной от рабства и бюрократии. Каждый предлагал свои пути к этому. Завалишин не был исключением: «Я всегда верил в силу нравственных начал и был всегда уверен, что лишь бы удалось только отыскать правильную идею, возбудить живую силу, а они совершат свое дело, разовьются сами собой по собственной силе, присущей всякой не формальной, а живой истине».

Особые надежды связывали в то время со Священным союзом, общеевропейской организацией, возникшей по инициативе императора Александра I. Союз видел своей целью возращение в послевоенную европейскую политику христианских ценностей, но очень скоро из общества примирения народов он превратился в орган подавления революционных движений и борьбы со свободолюбием. Разочарованию Завалишина не было предела: «Священный союз, вместо того чтобы заботиться о восстановлении нравственных начал, устремил все свои усилия на то, чтобы восстановить прежние, разрушенные революцией формы, которые и были так легко разрушены, что в них не было уже духа жизни, не было живого нравственного начала». И тогда потребность личными усилиями противостоять несовершенству мира привела юного мичмана к простой мысли – создать Общество Восстановления Правды и Истины. «Учреждение всякого рода обществ не было в то время делом несбыточным, а у меня не было недостатка в решимости на что бы то ни было, в чем я был убежден». Напомню, Завалишину в ту пору было 16 лет!

В свое общество (позже он назовет его Орденом) Завалишин собирался принимать не всех, кто пожелал бы, но лишь людей «способных на постоянную неослабную борьбу со злом, на полное пожертвование собою в безвестных даже случаях». Настоящих рыцарей не может быть много, и для будущего великого магистра было важно не число последователей, а их нравственная надежность, чистота, духовная общность. Без этих внутренних качеств любой реформатор рискует превратиться в бунтовщика или тирана. Завалишин был убежден, «что всякий, стремящийся к преобразованию общества, должен наперед совершить это преобразование в самом себе, хотя бы то требовало совершенного перевоспитания».

Может быть, поэтому, сдержав первый порыв поскорее встретиться с Александром и поведать ему о своих далеко идущих планах преобразования России и мира, мичман принял предложение Лазарева и отправился в морской поход вокруг света. Он рассчитывал, что «знакомство с заграничными странами, большая возмужалость и опытность, самое развитие характера в борьбе с опасностями могут предоставить впоследствии лучшие условия для успеха задуманного дела».

Уже в пути, от берегов Англии, он все же отправил письмо императору с просьбой о встрече: «Ты узнаешь, Александр – и всю жизнь посвящу тебе и отечеству. Не хочу более оставаться в неизвестности – призови, требуй. Да явлюсь перед тобой и не замедлю – время дорого…» Александр, получив это странное, полное намеков письмо, повелел вызвать Завалишина в столицу, но корабль с дерзким офицером на борту был уже у берегов Америки.

В Калифорнии, где на зиму встало судно экспедиции, Завалишин без промедления начал действовать. Пользуясь тем, что Испания уже не могла поддерживать свою бывшую колонию, а Мексика, новая хозяйка калифорнийских земель, и не собиралась этого делать, магистр еще не существовавшего Ордена решился на неслыханный шаг. В этой уникальной исторической ситуации он видел реальную возможность присоединить Калифорнию к России и сделать эти земли штаб-квартирой своего ордена. Казалось бы, безумная идея! Но родилась она не на пустом месте и не была плодом разыгравшейся фантазии молодого офицера. Ко времени, когда Лазареву пришло предписание отправить мичмана Завалишина в Петербург для встречи с императором, дон Деметрио, как называли его местные жители, успел заручиться поддержкой нескольких испанских монахов, членов Тайной Юнты (органа управления штатом), и склонил некоторых из них к вступлению в орден.

Долгое путешествие от Охотска до столицы России Завалишин проделал в новом для себя статусе великого магистра. «С самого вступления на землю русскую, – вспоминал он эту поездку, – я стал действовать как человек, истинно принадлежащий Ордену Восстановления Истины. Я говорил правду, обличал ложь и неправосудие».

В пути Завалишин напряженно работал, доводя до совершенства начатое предприятие: по собственным рисункам изготовил медный рыцарский шлем, разработал знаки и одежды Ордена, а приехав в Петербург, заказал короткий орденский меч.

Еще в Калифорнии он начал писать устав Ордена, «образовывая его по примеру Мальтийского». Под пером молодого магистра рождались пункты «Обязанностей членов Ордена»: «подавать помощь всякому притесненному, защищать всякого обиженного, покровительствовать бедным и сиротам», «говорить всегда правду, не лицемерить, не уклонятся ни перед кем», «быть примером чести и помогать друг другу во всяком случае». Тогда же окончательно сложились и требования к желающим вступить в Орден. Завалишину было важно, «чтобы жизнь новопринимаемого… подходила к правилам рыцарским», «чтобы в нем заметна была решительность и сила характера», «чтобы не был один из тех, кои холоднокровно смотрят на бедствия ближнего». Орден все более приобретал законченные черты – было с чем предстать перед государем.

Увы, с Александром он так и не встретился: помешало знаменитое наводнение 1824 года. Нева, вышедшая из берегов, преградила путь смелым мечтам юного рыцаря, но открыла перед ним совсем иные возможности.

Близкое знакомство с членами Северного тайного общества в корне изменило судьбу великого магистра. Не разделяя многих идей и особенно образа жизни будущих декабристов, он отдавал должное их бескорыстию: «Они жертвовали не только жизнью, которой рискуют иногда из-за пустяков, из тщеславия, не имея притом в виду ответственности в последствиях, но и состоянием, и положением в обществе, и тем, что, наверное, имели бы при том порядке вещей, который искали изменить вопреки выгоде». Тщетными оказались его попытки остановить заговорщиков, отговорить от политических амбиций, вернуть к нравственно-просветительским целям. Внутренне не соглашаясь с планами мятежников, он все же пошел с ними до конца. И хотя 14 декабря 1825 года Завалишин не был на Сенатской площади, двадцать лет каторги и последующее поселение в Чите стали платой за его бескомпромиссность.

На этом можно было бы поставить точку в истории Ордена Восстановления. Итог, казалось бы, печальный: меньше двух лет существования, всего несколько человек последователей, трагический финал самого магистра… Но нет, не поворачивается язык назвать жизнь Завалишина трагедией, да и он сам таковой ее не считал. Напротив, был счастлив и тем возможностям, которые перед ним возникали. И оставался прежним: несговорчивым, острым, неудобным. Он продолжал отстаивать Правду и Истину всюду, где оказывался: в суде, в каземате Петровского завода, на вольном поселении в Чите. Нетерпимый к любым человеческим слабостям и недостаткам, самоуверенный, желчный, он так допек читинского генерал-губернатора своими замечаниями и претензиями, что в русской истории возник уникальный прецедент: Завалишин оказался дважды сосланным, во второй раз уже обратно – из Сибири в европейскую часть России!

Да и Орден Восстановления, хотя официально не существовавший, продолжал действовать, пусть лишь в лице единственного человека – самого основателя. Жизнь распорядилась так, что кодекс чести рыцаря он создал не для кого-то, а для самого себя и был ему верен до конца. Кодекс чести помогал Завалишину оставаться живым и деятельным. А судьба «одинокого волка» ни капли не смущала его, поскольку с самого начала владело им убеждение, что «лишь бы зародилось живое начало в одном человеке, и тогда оно может наполнить собою и целые народы, и целые эпохи».

Как тут не вспомнить слова русского историка Василия Ключевского, сказанные, правда, по другому случаю, но уместные и здесь: «Но ведь и в тесто немного нужно вещества, вызывающего в нем живительное брожение. Нравственное влияние действует не механически, а органически». И то, что жизнь Завалишина не вызвала «живительного брожения», а сам он, в одиночку восстанавливавший в России Правду и Истину, оказался «лишним человеком», – не его вина, а наша общая беда. Кто не согласен с этим, пусть вернется к размышлениям Бердяева, приведенным в начале статьи. Лишенная рыцарского духа Россия в ХХ веке, на мой взгляд, уже достаточно испила из чаши страданий, чтобы иметь неосторожность и дальше не прислушиваться к его пророчеству: «Мир вступает в период длительного неблагополучия и великих потрясений. Но великие ценности должны быть пронесены через все испытания. Для этого дух человеческий должен облечься в латы, должен быть рыцарски вооружен».

Правители

Российский Дон Кихот Дмитрий Зубов

Запыленные кареты подъехали ко дворцу. «Рыцари святого Иоанна Иерусалимского просят гостеприимства», – доложил флигель-адъютант. «Пустить их!» Войдя в покои, один из знатных гостей произнес: «Странствуя по Аравийской пустыне и увидя замок, узнали, кто тут живет…»

Это не театральная пьеса и не сцена из рыцарского романа, как мог бы подумать читатель. Это – история. Время и место действия – конец XVIII века, Россия. А персонажи – известные исторические лица: российский император Павел I и полномочный министр и посол в России Мальтийского ордена граф Литта. Мальтийцы знали слабые точки русского императора, но, разыгрывая эту сцену по всем канонам рыцарских легенд, даже не знали, чем все обернется.

«Торжественная церемония принятия Павлом I титула Великого Магистра мальтийских рыцарей состоялась в Большом тронном зале Зимнего дворца (29 ноября 1798 года). Депутация Капитула поднесла Павлу I, бывшему в полном императорском одеянии, Мальтийскую корону, Жезл, Печать Ордена и Рыцарский меч. Обнажив меч, Павел осенил себя крестом, присягая Мальтийскому ордену».

В. Л. Боровиковский. Павел I в короне, далматике и знаках Мальтийского ордена

Роскошный дворец графа Воронцова, построенный Растрелли, по указу императора превращается в «замок мальтийских рыцарей», а рядом знаменитый Джакомо Кваренги возводит церковь во имя святого Иоанна Крестителя Иерусалимского – небесного покровителя Ордена. На Каменном острове в духе средневековых рыцарских традиций строится странноприимный дом: забота о больных – священная обязанность госпитальеров (так называли мальтийских рыцарей в Средние века). Сам Великий Магистр ездит в карете с мальтийскими крестами в окружении собственной гвардии «рыцарей-хранителей» – кавалергардов. В июне 1799 года в канун дня Иоанна Крестителя по древней орденской традиции в Павловске зажигают костры…

Средневековый рыцарский орден в России – факт, потрясший многих. Долгие десятилетия не смолкают споры. Что это? Продолжение детских игр Павла? Но ему уже 44 года! Безумные фантазии «поврежденного» императора? Так считали многие. Тонкий политический расчет? Но в чем он?

Любовь ко всему рыцарскому родилась у Павла еще в детстве. Воспитатель царевича С. А. Порошин, читавший наследнику историю Ордена, отмечал, что в детских играх тот частенько «изволил представлять себя кавалером Мальтийским». Не раз, я думаю, богатое воображение Павла переносило его в далекие времена: в длинном одеянии без пояса (символ свободы) он подходил к алтарю с возожженным светильником в руке, в знак пламенеющей любви к Богу, и жадно ловил слова рыцарского посвящения: «Мы признаем тебя слугой бедных и больных, посвящающим этому делу свою жизнь…»

Детские мечты осуществились – он Великий Магистр. Но на дворе, увы, иные времена. Нет уже на дорогах Европы странствующих рыцарей – там царят богатые торговцы и буржуа; крестовые походы сменились революциями и колонизационными войнами; поэтические турниры трубадуров превратились в полемику на страницах литературных журналов. Да и людей беспокоят совсем иные проблемы. Зачем им рыцарь на троне?

С первых дней правления Павла I все поняли, кто пришел. Он не стал мстить врагам, фаворитам своей матери Екатерины II, – он рыцарь, он великодушен. Вместо этого, всем на удивление, следуют: отмена тяжелейшего для народа рекрутского набора, запрет продавать крепостных крестьян без земли, введение (опять же для крестьян) обязательного отдыха в выходные и праздники, ограничение барщины тремя днями. «Масса простого народа, в несколько месяцев получившая большее облегчение в тягостной своей доле, чем за все царствование Екатерины… с надеждой смотрела на будущее», – пишет историк Шумигорский.

Зачем Павлу столь радикальные крестьянские реформы – ради славы «народного царя»? Нет, таковы его принципы.

В «Правилах Ордена», записанных Раймондом де Пюи еще в XII веке, говорится: «Каждый брат, который приемлется и вписывается в сей Орден… да придерживается всегда справедливости; обиженным да помогает; угнетенных да защищает и освобождает…» Кто же обиженный и угнетенный в России? Кто больше других нуждается в справедливости? Ответ очевиден: бесправные крепостные крестьяне. Так что же удивляться вниманию к ним Павла?

Кроме этого, Орден требовал от своих рыцарей «свято хранить три обета»: нестяжания, послушания, целомудрия. Они и становятся тремя принципами, действуя в соответствии с которыми, Павел заново обустраивает страну. Привыкших к роскоши и праздности екатерининских вельмож он заставляет работать, исполнять их исконный долг – служить государству. Уже в пять утра в богатых домах зажигались огни, и чиновники в спешке разъезжались по министерствам и коллегиям. Павел самолично каждый день объезжал все правительственные учреждения, ленивых и нерадивых он не прощал.

Гвардия, гордость и опора армии, в правление Екатерины была развращена и деморализована. Доходило до того, что гвардейские офицеры являлись в караул в домашних халатах. Павел поставил офицеров перед выбором: либо вспомнить о воинском долге, либо уйти из армии. Десятки и даже сотни, затаив обиду, уходили, но лучшие оставались.

Погрязшие в коррупции, взятках и фаворитизме высшие эшелоны власти Павел подчиняет своей сильной воле и ставит под диктат закона. «Закон один для всех, и все равны перед ним», – говорил он, а современники подтверждали: «Горе сильному, который с высокомерием притеснял убогого! Дорога к императору была открыта каждому; звание его любимца никого перед ним не защищало».

Сам император жил по тем же законам. Ведя спартанский образ жизни, он удивлял всех своей энергией и работоспособностью. Он вникал в мельчайшие подробности государственных дел и принимал деятельное участие в судьбах многих людей. В окне первого этажа дворца Павел велит установить ящик, куда любой человек мог опустить прошение на имя государя. Он лично читает все письма и отвечает на большинство из них. За 6 лет своего правления Павел издает 2179 законодательных актов, то есть в среднем 42 в месяц (для сравнения: в правление Петра I – 8, Екатерины II – 21).

Павел значительно укрепляет финансовые позиции России в Европе. Он при свидетелях обещает есть из оловянной посуды до тех пор, пока рубль не вернет свою платежеспособность на рынке. А когда добивается финансовой стабильности, приказывает отчеканить на новых золотых монетах девиз рыцарей-тамплиеров: «Не нам, не нам, Господи, а имени Твоему», напоминая всем, ради чего должен трудиться каждый честный человек.

И уж совсем по-рыцарски Павел ведет себя в международных делах. Считая безнравственным проливать кровь подданных в многочисленных войнах и конфликтах, он предложил всем европейским правителям собраться в Гамбурге и решить спорные вопросы между странами в личном поединке государей, а в качестве секундантов пригласить на дуэль первых министров. Правители посмеялись над сумасбродством русского императора, посчитав предложение шуткой. Лишь Наполеон Бонапарт, знаток человеческих душ, оценил рыцарский порыв Павла и, как говорят, воскликнул: «Он русский Дон Кихот!» Какая точная характеристика!

Павел благороден и мечтателен, как Дон Кихот, но так же, как Дон Кихот, старомоден и одинок. Его гнева боятся, а потому пресмыкаются перед ним. И Павел, принимая все за чистую монету, не хочет видеть подлости и коварства приближенных.

Над ним смеются, сочиняют небылицы, называют сумасшедшим. Но и над Дон Кихотом тоже смеялись! Когда Павел запрещал круглые шляпы, кружева, бакенбарды, ленты через плечо, ему многие припоминали донкихотовские мельницы. Но, нападая на свои «мельницы», Павел, подобно Дон Кихоту, видел и своих «великанов» – революционный хаос, террор, безнаказанность. Нападая на кружева и ленты, он не пускал в Россию вечных спутников всех революций: цинизм, материализм, беспринципность, и превращал «великанов» всего лишь в модные «мелочи».

Своими реформами Павел наживет много врагов, от их рук и погибнет. Он знает о готовящемся заговоре, но на все попытки жестоко пресечь его ответит: «Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».

«Самую жизнь свою он ценит настолько, насколько она может служить средством к воплощению идеала и водворению истины, справедливости на земле», – это слова Тургенева о Дон Кихоте. Но и Павлу они подходят не меньше.

Короткое правление императора завершилось трагедией. В 1801 году, когда мир с надеждой вступал в новый век, Россия лишилась своего странствующего рыцаря. Итог царствования печален: все начинания Павла растоптаны и забыты, все мечты погребены… И лишь старомодные понятия чести и справедливости останутся в наследство новой эпохе, чтобы родиться вновь в сердцах героев 1812 года, в делах дворян-декабристов, в стихах русских поэтов. А о чем еще может мечтать настоящий рыцарь?

Александр Второй. Монарх. Человек. Идеалист Дмитрий Зубов

«Я хочу остаться наедине со своею совестью». Император попросил всех выйти из кабинета. Перед ним на столе лежал документ, который должен был перевернуть всю русскую историю. Закон об освобождении крестьян… Его ждали долгие годы, за него сражались и отдавали жизни лучшие люди государства. Закон не только ликвидировал позор России – крепостное право, но и давал надежду на торжество справедливости и добра. Подобный шаг для монарха – трудное испытание, особенно если готовился к нему всю жизнь, из года в год, с самого детства…

Да встретит он обильный честью век,

Да славного участник будет,

И на чреде высокой не забудет

Святейшего из званий «человек».

Жить для веков в величии народном,

Для блага всех – свое позабывать!

Лишь в голосе отечества свободном

С смирением дела свои читать…

Когда Василий Андреевич Жуковский посвящал это стихотворение рождению царского сына – будущего императора Александра Второго, – он даже не предполагал, что скоро именно от него будет зависеть, сбудутся ли добрые пожелания этих строк. В 1826 году, когда царевичу исполнится восемь лет, судьба крепкой нитью свяжет великого поэта и наследника престола: Жуковский станет воспитателем юного Александра.

Е. Ботман. Портрет Александра II. 1856 г.

Что нужно для воспитания достойного государя? Знания? Наверное. Опыт управления людьми? Желательно. Но это лишь средства. Главное, к чему стремится Жуковский, – чтобы его воспитанник нашел ответы на самые важные вопросы жизни: «Кто я? что я быть должен, и к чему предназначен, как существо бессмертное?» Воспитатель не жалеет сил и времени, чтобы вести будущего императора к понятиям добра, чести, человечности. Они вместе заходят в дома к беднякам, посещают больницы и приюты. Впервые за всю историю династии наследник престола посещает Сибирь, где воочию убеждается в тяжелом положении ссыльнокаторжных. В поездках по России его глаза учатся видеть несправедливость, его сердце учится сострадать.

Когда Александру пришло время взойти на престол, мудрого и доброго наставника рядом уже не было – Жуковский не дожил несколько лет до этого события. Но осталась память о его уроках, остались и незыблемые принципы, ставшие стержнем характера Александра, которые теперь предстояло осуществлять. Жуковский сформулировал несколько правил для будущего монарха, и Александр Второй счел своим долгом до конца следовать им.

«Уважай закон, люби свободу и правосудие, будь верен слову», – советовал Жуковский. И Александр проводит судебную реформу, отменяет телесные наказания, реабилитирует декабристов и возвращает их из ссылки. Вслед за отменой крепостничества государь заменяет бесчеловечную пожизненную рекрутчину всеобщей воинской обязанностью с трехлетним сроком службы.

«Люби и распространяй просвещение, уважай общее мнение, властвуй не силой, а порядком», – требовал наставник. Ученик откликается реформой образования, благодаря которой на гимназической и университетской скамье нашлось место людям всех сословий и состояний. В его правление число газет и журналов, издаваемых в России, увеличивается с 40 до 700. Впервые к образованию, в том числе и высшему, допущены женщины.

Список дел Александра можно было бы продолжить. Достойно пройдя все испытания, выпавшие на его долю, он подошел к последнему, самому трудному пункту из наставлений Жуковского: «Не обманывайся насчет людей и всего земного, но имей в душе идеал прекрасного – верь добродетели».

Узнав, что ему вынесен смертный приговор революционной организацией «Народная воля», Александр долго не хотел в это верить и никак не мог понять, почему после стольких благодеяний он сделался объектом чьей-то ненависти. Последовавшие за угрозами действия террористов заставили о многом задуматься. После каждого нового покушения Александр все больше замыкался в себе, мрачнел, его мучили сомнения и тревоги. Как не озлобиться и не начать мстить? Как сохранить веру в человека? Трудно оставаться идеалистом на троне большого, разрываемого противоречиями и конфликтами государства. Еще труднее остаться достойным учеником своего наставника. Его ждал последний экзамен в этой жизни…

1 марта 1881 года около двух часов дня император, возвращаясь со смотра войск, выехал из Михайловского дворца. Царская карета в сопровождении конного отряда телохранителей-черкесов проехала по Инженерной улице и свернула на набережную Екатерининского канала. Александр находился в прекрасном расположении духа. Утром он подписал документ, который должен был стать еще одним шагом в реформировании государства. Давно вынашиваемые планы введения в стране конституции обрели реальные очертания.

Храм Спаса на крови, построенный на том месте, где был смертельно ранен Александр Второй. Храм-памятник был сооружен на средства, собранные по всей России

Первый день весны обещал быть прекрасным. У моста мальчишка-разносчик, признав в карете царский экипаж, вытянулся во фрунт и шутя козырнул государю. Улыбка на его лице показалась Александру добрым знаком. В тот же миг взрыв огромной силы потряс карету. За дымом трудно было что-либо разобрать. Слышались крики ужаса и стоны раненых. Император не получил ни единой царапины. Несмотря на бурные протесты кучера, Александр наотрез отказался продолжить путь и, презрев опасность, вышел из кареты. Он бросился к мальчику, затем к раненому черкесу из своей охраны с одной только мыслью – хоть как-то облегчить их страдания. В этот момент раздался еще один взрыв. Бомба второго террориста достигла цели, нанеся государю смертельные раны…

«Тверская принцесса» Екатерина Татьяна Варламова, Светлана Обухова

Ранним утром у тверского Путевого дворца тишина, ни души. Вот ветерок пробежал по верхушкам деревьев. Проснулась и запела птица. А старый дворец спит. И ему снится сон о прошлом…

«Малый тверской Эрмитаж» – так в самом начале XIX века называли тверичи дворец своего генерал-губернатора. «Русский Версаль!» – ахали гости. «Да у вас тут маленький Петергоф!» – проговорил с улыбкой сам император Александр I.

Здесь и правда все было образчиком вкуса, все восхищало и радовало глаз: античное благородство внешнего облика, светлые залы и галереи, уютные гостиные, расписные потолки, великолепные картины, статуи, камины с зеркалами в золоченых рамах, хрустальные люстры… Между дворцом и берегом Волги располагался сад, еще одно гениальное творение Карло Росси! Это был пейзажный, в английском стиле парк с беседками и павильонами, смотровыми площадками, извилистыми дорожками, цветниками, скульптурами. А от самого берега по аркаде взбегал романтический пандус – прямо к кабинету во втором, парадном, этаже. Там любила работать и принимать гостей хозяйка дворца – великая княгиня Екатерина. Дочь Павла I, родная сестра Александра I, супруга немецкого принца Георга Ольденбургского.

Екатерина, королева Вюртембергская

Кажется, еще миг – и окно кабинета распахнется, а в нем покажется изящный силуэт «тверской принцессы». Она, конечно же, читала до рассвета, и в бронзовых канделябрах еще не погасли свечи. Но бессонная ночь не оставила следа на ее лице – она свежее и прекраснее роз в ее саду. И она счастлива. Ведь впереди – целая жизнь, длинная, яркая, деятельная…

Катенька – «Катишь, Като», как ее звали в семье, – в 15 лет была признана «красой царского дома в России». В ней отмечали особенную силу ума, верность суждений, высшие интересы. Она знала несколько иностранных языков, увлекалась физикой, экономикой, историей, географией. «Смесь Петра и Екатерины» – говорили в семье: Като очень походила на них своим энергичным характером. И так же, как они, мечтала сделать все, чтобы ее любимая Россия стала первой в Европе. А еще Екатерина была невероятно музыкальна, прекрасно танцевала и, не будь она царской дочерью, стала бы замечательной художницей. «Она была совершенная красавица с темными каштановыми волосами и необыкновенно приятными, добрыми карими глазами. Когда она входила, делалось будто светлее и радостнее», – писал мемуарист С. С. Жихарев.

Разумеется, великая княжна была завидной невестой. Говорили даже, что к ней сватались одиннадцать «знатных искателей», а она выбрала в супруги человека не очень яркого, но очень достойного, родственную душу. «Принц имеет ангельское сердце», – говорил о Георге Ольденбургском Николай Михайлович Карамзин. Любовь, уважение, нежность, доверие и согласие были постоянными спутниками Георга и Екатерины. Жаль, что жизнь обоих оказалась такой короткой… Но сколько сердец они успели осветить своей любовью!

После свадьбы, которую отпраздновали 18 апреля 1809 года, принц Георг был назначен новгородским, тверским и ярославским генерал-губернатором, главным управляющим Департаментом водных коммуникаций и через четыре месяца переехал вместе с супругой в свою новую резиденцию – заново отстроенный Путевой дворец в Твери.

Перебравшись в Тверь, Екатерина со всей энергией принялась облагораживать свои новые владения – не только дворец, но и весь город! Она обожала музыку и устроила так, чтобы перед дворцом всегда играли музыканты. Ей нравились вечерние прогулки, веселье, яркие огни – и все главные улицы и набережные стали освещаться фонарями, чего прежде не было, а по праздникам и в дни торжеств устраивались фейерверки и иллюминации. Загремели по улицам экипажи, оживилась торговля. Город встрепенулся, очнулся от сна… Тихая, однообразная жизнь была забыта. В милой сердцу Екатерины Твери наступил маленький «золотой век»!

«Великая княгиня часто прогуливалась по городу в карете, в большом открытом экипаже… Она была красавица в полном значении слова, необыкновенно добра, ангельски ко всем ласкова и приветлива. Народ любил ее до безумия», – вспоминал современник.

Теперь в Твери, чтобы повидать Като, останавливались члены императорской семьи. Стремились сюда и «замечательные по талантам своим и просвещению люди, находившие всегда сочувствие и покровительство великой княгини», как вспоминал князь Оболенский, адъютант принца Георга. Сколько встреч, поистине значимых для России, произошло в стенах Путевого дворца за те три года и несколько месяцев, которые в нем прожили принц и княгиня! Здесь бывали Державин и Чаадаев, Гнедич и Кипренский, здесь Карамзин читал страницы «Истории государства Российского».

Обладая «поистине мужским умом», Екатерина Павловна помогала принцу Георгу в работе, разбирала бумаги, сопровождала во всех поездках, осматривала с ним вместе сложные инженерные сооружения: каналы, ирригационные системы, читала доклады. А в редкие свободные минуты они гуляли по парку или работали над книгой стихотворений принца – он редактировал сочиненное, а она украшала книжечку своими рисунками.

В повести «Орест Кипренский» Паустовский пишет: «Однажды вечером никто не приехал. На городскую площадь вошел на рысях полк угрюмых улан и расположился биваком. Горели костры, освещая черные капли дождя. Громко жевали лошади… Москва была занята Наполеоном. В Твери стало тихо».

Наступил 1812 год.

В те дни Екатерина Павловна больше всего жалела, что не родилась мужчиной. Она писала гневные письма брату-императору, призывая его не медлить, и просила послать ее мужа и ее саму в действующую армию. Александр был краток: «Дамам не место в армии».

Но горячее сердце тверской принцессы не могло выносить бездействия: «…я не останусь позади в случае необходимости доказать на деле мою признательность Отечеству». Не колеблясь ни минуты, из крестьян своих имений она собирает и до конца войны содержит егерский батальон, вместе с мужем собирает ополчение в Ярославле, отдает немалые пожертвования Женскому патриотическому обществу, заботится о раненых и еще находит время, чтобы писать письма, вселяя чувство любви к Отечеству в сердца своих современников.

Екатерина Павловна очень тяжело пережила весть о пожаре в любимой ею Москве, об отступлении русской армии. Но ее ждало еще большее испытание: посещая раненых в созданном им госпитале, принц Георг заразился лихорадкой. Она оказалась смертельной…

Новая страница жизни великой княгини открылась в маленьком немецком королевстве – в 1816 году она вышла замуж за Вильгельма Вюртембергского.

Потрясенная смертью Георга, Екатерина решает для себя: «Я должна дорожить временем. Конец может наступить в любой момент, и потому мне не следует откладывать то, что еще можно сделать!» Она рисовала, переводила и читала по ночам, вела оживленную переписку со всеми друзьями в России, изучала «Историю» Карамзина. Да еще задачка – справиться с отчаянной бедностью маленького королевства, разоренного войной… Она выписывает из разных стран лучшие семена, новейшие машины, поощряет технические изобретения, работы по улучшению почв, разведение лесов и садов, заботится об образовании детей из бедных семей…

Снова, как и в Твери, она без устали принимает сановников, читает доклады, основывает приюты и работные дома, швейные и прядильные мастерские, ремесленные училища для мальчиков и пансионы для девочек. «Каждый гражданин должен помочь своему собрату, когда жизнь полна бедствий» и «Доставлять работу важнее, чем подавать милостыню» – вот ее девизы.

И вновь, как и в Твери, ее обожает все маленькое королевство. А она уже открывает в Вюртемберге институт для девушек по образцу Смольного. «Нравственная сила – это единственная опора женщины, – говорит Екатерина в своей приветственной речи, – а облагороженный образованием ее характер – лучшее приданое для жизни в обоих мирах: и в настоящем, и в будущем». Институт стал последним детищем ее любящего сердца. Она часто бывала там, знала всех воспитанниц, их успехи и неудачи.

В начале нового 1819 года королева Екатерина умерла. В ее смерть не могли поверить ни в Вюртемберге, ни в далекой родной России. Два года спустя в память о горячо любимой супруге король Вильгельм выстроил на вершине горы Ротенберг, которой она так часто любовалась из окна своего замка, православную церковь Святой Екатерины.

«Она лишь промелькнула на земле, хотя ей были даны все качества, необходимые для того, чтобы долговременно украшать ее», – читаем в воспоминаниях графини Эделинг.

Она лишь промелькнула на земле… Но надолго осталась в сердцах многих, кто знал и любил ее.

Литература Е. А. Пушкин. Письма Великой княгини Екатерины Павловны. И. Н. Божерянов. Великая княгиня Екатерина Павловна.

Воронежская принцесса и ее замок Наталья Жданова

«Воистину Храм просвещения» – так говорили в начале XX века о Рождественской женской гимназии, попечительницей которой была принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская.

Ее имение Рамонь до сих пор называют жемчужиной Воронежского края. Все предприятия, построенные там Ольденбургскими, были образцовыми. Если кондитерская фабрика, то победитель международных конкурсов. Если конный завод, то отличные, породистые лошади. Если сахарный завод, то один из лучших в России. Если дворец, то памятник архитектуры. Ну а современные издания для туристов расписывают его необыкновенные тайны, рядом с которыми, кажется, меркнет даже лондонский Тауэр.

Тайны, тайны

Староанглийский замок в черноземной глубинке – это уже необычное явление, загадка, которая вызывает множество вопросов. Об этом месте ходит столько невероятных легенд, что, пожалуй, только ленивый не процитирует их в своей статье, телепередаче или экскурсии.

В. В. Матэ. Принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская. 1900-е гг.

Как уверяют некоторые авторы, есть «абсолютно достоверные факты, что в замке люди падают в обмороки, что здесь не живут мыши и крысы, дохнут мухи. И не только мухи». Замок с привидениями, аномальная зона, проклятье колдуна… Каждый замок, как известно, хранит тайну. Дворцовый комплекс, построенный принцессой Ольденбургской в Рамони, поражает своей красотой и изяществом. Глядя на великолепное архитектурное творение в стиле английских Тюдоров, воздвигнутом на одном из самых высоких рамонских склонов, мне как-то не хотелось слушать про стоны душ растерзанных узников и мертвых голубей. Но замок и имение так завораживали, удивляли, что я невольно задавала себе вопрос: в чем же она, тайна этого замка?

Ольденбургские

Представители фамилии Ольденбургов известны в Дании, Швеции, Норвегии, России, и независимо от того, с какой страной было связано их предназначение, везде они смогли реализовать себя на благо Отечества.

В России Ольденбургские славились традиционной для их дома благотворительностью, участием в общественных начинаниях, благородством сердец. Так, Александр Петрович Ольденбургский, муж Евгении Максимилиановны, был попечителем императорского Училища правоведения, Детского приюта, Свято-Троицкой общины сестер милосердия, Комитета содействия молодым людям в достижении нравственного и физического развития. Под его опекой находились школы для малообеспеченных, библиотека-читальня, классы хорового пения, обсерватория и многое другое. В 1890 году Александр Петрович создал Институт экспериментальной медицины, не имевший аналогов ни в России, ни в Европе, а в 1900 году загорелся идеей создать на Кавказском берегу благоустроенный, но относительно дешевый курорт, который мог бы успешно конкурировать с дорогими курортами Крыма. Он сам руководил работами, вникал во все мелочи, вкладывал в осуществление любимой идеи немалые собственные средства. Почти 90 лет Гагринский курорт оставался одним из лучших на Черноморском побережье.

Евгения Максимилиановна

Принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская, урожденная княгиня Романовская, племянница царя-реформатора Александра II, была внучкой императора Николая I и Эжена Богарне, пасынка Наполеона. Непосредственная участница многих прогрессивных преобразований в России, она недаром была награждена орденом «За беспорочную службу Отечеству на ниве благотворительности и просвещения».

Попечительница Рождественской женской гимназии (для которой она сама написала программу по новым предметам), покровительница Попечительного комитета о сестрах Красного Креста, попечительница Ботанического сада, председатель Императорского Минералогического общества, председатель Императорского Общества поощрения художеств… Последнее пропагандировало отечественное изобразительное искусство, устраивало выставки, издавало альбомы, а на полученные средства помогало талантливым художникам получать образование в России и за границей.

Принцесса Евгения тонко чувствовала новые веяния в искусстве, и трудно переоценить ее вклад в развитие художественной жизни России. В период ее руководства в Обществе устраивали выставки художники «Мира искусства». Знаменательным стало согласие Н. К. Рериха, по приглашению Евгении Максимилиановны, стать сначала секретарем Общества, а затем директором Рисовальной школы (1906–1918). В этой школе могли учиться молодые люди из народа и отпрыски благородных фамилий.

Комитет о сестрах Красного Креста под руководством Ольденбургской развернул широкую издательскую деятельность, наводнив всю Россию художественными почтовыми открытками с репродукциями картин Эрмитажа, Русского музея и Третьяковской галереи. К этой работе были привлечены многие художники во главе с А. Н. Бенуа. Про открытки говорили: «У них лишь один недостаток – их жаль посылать на почту». За 20 лет Общество изготовило 6500 наименований открыток общим тиражом больше 30 миллионов экземпляров.

В издательстве выпускались также путеводители, буклеты, художественные альбомы. «В течение нескольких лет, – писал в одном из писем Н. К. Рерих, – мы достигли ежегодного дохода, достигшего десятков тысяч долларов. Эти крупные суммы, всецело пошедшие на лечение неимущих и на медицинские цели, составились, главным образом, от продажи художественных открытых писем. Я счастлив вспомнить, что в числе этих пожертвований была целая многочисленная серия и с моих картин».

Это начинание Евгении Максимилиановны пережило Октябрьскую революцию.

Не менее значительной была деятельность Ольденбургской по созданию широкой сети детских художественных школ для детей ремесленников.

Рамонь

Поместье в Рамонском уезде Воронежской губернии было свадебным подарком императора Александра II племяннице. Свадьба стала началом союза двух очень похожих личностей, натур волевых и целеустремленных, для которых главными в жизни были долг и служба Отечеству.

Вступив в 1879 году во владение имением, принцесса сразу занялась хозяйственными делами. Сахарный завод, доставшийся ей вместе с поместьем, был не очень-то прибыльным и производил шесть пудов (около ста килограммов) сахара в сутки. Евгения Максимилиановна принялась за реконструкцию и переоборудовала его новейшей техникой. Для экспериментов по выращиванию сахарной свеклы она создала Опытное поле, которое входило в состав сети опытных полей Всероссийского общества сахарозаводчиков. Благодаря усовершенствованиям производиться стало до 200 000 центнеров сахара в сутки.

В 1900 году была сооружена пристройка паровой фабрики конфет и шоколада. Уже через несколько лет здесь вырабатывалось до 400 наименований конфет и шоколада. Продукция приобрела мировую известность, на международных выставках в европейских столицах завод не раз награждали медалями. Высокохудожественным и ярким было оформление – эскизы оберток и жестяных коробок выполняли ученики художественных школ под руководством известных художников.

Принцесса Евгения открыла в Рамони конезавод, начальную и рисовальную школы, устроила лечебницу, образцовую бесплатную столовую для рабочих, общежитие для прибывших инженеров, построила железнодорожную ветку Графская-Рамонь. Начала действовать водонапорная башня и система водопровода, проводилась электрификация предприятий. На противоположном от дворца берегу реки Воронеж был выгорожен участок леса – «зверинец», где содержались диковинные звери.

Каждый день принцесса лично обходила все цеха и складские помещения, столовую, свекловичные плантации, обязательно заходила в школу, посещала больницу, семьи рабочих, следила за чистотой, пробовала приготовленную для рабочих пищу…

Замок

За четыре года был возведен невиданный во всем Воронежском крае замок с подсобными пристройками, домом для свиты гостей и фонтанами.

Здание из красного кирпича выросло на самом краю обрыва и устремилось ввысь своими стрельчатыми окнами и башнями. Каменные щипцы, башни и окна выделены белым цветом так, чтобы метровые по толщине стены, неприступные угловые башни утратили свою объемность и появилось ощущение легкости и изящества.

Башню въездных ворот украсили часы фирмы «Винтер». Башня эта, как говорят, не простая, а с секретом: ее акустика такова, что усиливает звон колоколов. Перед замком искрился фонтан, а на заднем дворе каменные лестничные марши спускались к причудливому гроту и медной статуе сказочной рыбы, из уст которой стекала по каскаду фонтанов вода.

Особую изысканность замку придавали творения кузнечного искусства – витые чугунные ворота и такая же кованая ограда балконов. В стекло крыши восточной веранды ажурной паутиной вплетена тончайшая жестяная проволока, которая должна сдерживать удары случайных предметов и не позволять стеклу раскалываться.

Конструкция уникальной отопительной системы замка до сих пор ставит в тупик реставраторов. Специальные пустоты в толще стен, как кровеносные сосуды, несли тепло в каждый уголок замка таким образом, что единственная печь, сложенная в подвале, отапливала колоссальное по площади здание.

Внутри замок просторен и уютен. Дубовая лестница в два поворота ведет на второй этаж, шагать по ней одно наслаждение, настолько соизмеримы высота и глубина ступеней. Говорят, высчитывала их сама принцесса, уделяя особое внимание тому, чтобы по этой лестнице удобно было ходить дамам в длинных платьях.

Рамонь

Необыкновенный колорит интерьерам придавали кованые фонари, подставки и люстры. Отделка потолков, стен и колонн темным мореным дубом создавала ощущение величия и торжественности. С особой любовью принцесса отделала библиотеку. На потолке из лакированных шестигранников ее рукой выжжены геральдические символы Ольденбургских, рисунки на мотивы древнегреческих мифов. Нет достоверных сведений, кто автор проекта дворца. Исследователи отказываются верить, что им могла быть сама хозяйка поместья: «трудно представить, что молодая женщина царских кровей являлась автором столь совершенного архитектурного проекта». Всему остальному, сделанному все той же «молодой женщиной царских кровей», они почему-то не удивляются.

* * *

Печальны были последние страницы жизни Ольденбургских – поджог и разорение фабрики, потеря всего хозяйства, имения, отъезд за границу после революции. Впрочем, так ли уж они печальны, если задуматься?

На месте зверинца создан известный всему миру Воронежский государственный биосферный заповедник. Вместо опытных полей – два научно-исследовательских института. Продолжает действовать железнодорожная ветка Графская – Рамонь. Оборудование конфетной фабрики, выкупленное и вывезенное в Воронеж новыми хозяевами, дало жизнь Воронежской кондитерской фабрике, которая существует до сих пор. Институт экспериментальной медицины, Гагринский курорт, художественные почтовые открытки… Да разве перечислишь все то, что много лет продолжало жить своей жизнью после отъезда и даже смерти Ольденбургских! И можно ли измерить результаты работы многочисленных школ и обществ, душой которых они были?

А замок в Рамони все так же прекрасен. Вот только внутреннего убранства сегодня не увидишь: несколько лет назад началась реставрация, деньги, как водится, неожиданно закончились, но пустота внутри лишь добавляет загадочности дворцу.

Так в чем она, главная тайна Рамонского замка? Каждый отвечает на этот вопрос по-своему, меня же больше всего удивляют его создатели. Как это возможно – успеть за одну короткую жизнь сделать столько всего, да еще так сильно, что следы остаются в истории и жизни людей так прочно и так надолго! Невольно вспоминается девиз жизни нашей замечательной современницы, академика Натальи Петровны Бехтеревой: «Мы в ответе за несделанное». Такое ощущение, что Ольденбургские жили с тем же девизом.

Ученые

Семенов-Тян-Шанский. Человек с небесных гор. Посвящается домоседам Дмитрий Зубов

Если бы люди не путешествовали, как бы они узнали о красоте и величии мира?

Русский путешественник И. Д. Черский

Он думал, что учит немецкий язык для того, чтобы читать в подлиннике своих любимых поэтов-романтиков. Но судьба оказалась мудрее. Вместо Гете и Шиллера настольной книгой Петра Семенова на долгие годы стало многотомное «Землеведение Азии», написанное Карлом Риттером. Страница за страницей перед глазами молодого архивариуса Русского Географического общества открывались картины Центральной Азии: высочайшие горные вершины, безжизненные дикие пустыни, загадочные народы… И бесконечные вопросы, вопросы, вопросы… Кто-то же должен знать ответы на них – ну хотя бы сам автор?

…В Берлинском университете над Карлом Риттером посмеивались многие – и студенты, и коллеги-профессора. Этот ученый-романтик, несмотря на преклонный возраст, просто бредил географическими открытиями. Он поднимался на вершины Тибета, пересекал вдоль и поперек пустыню Гоби, сотни раз переправлялся через бурные реки… И все это – не выходя из своего кабинета, до самого потолка заваленного старинными книгами и картами. Над ним смеялись… и его любили. Никто другой не умел с такой силой пробуждать в других людях жажду странствий, увлекать за собой в неведомые земли, вдохновлять на рискованные приключения.

П. П. Семенов-Тян-Шанский

Он сделал географию живой и увлекательной наукой. С университетской кафедры он провозглашал, что наша планета – «воспитательное учреждение для человечества в его земном, преходящем существовании». А значит, отправляясь в дальний путь, открывая новые земли, штурмуя новые вершины, человек тем самым расширяет горизонты своего мира, учится, познает, открывает самого себя.

Зерна упали на благодатную почву. Отныне в жизни Петра Семенова появилась цель, а Небесные Горы – так переводится с китайского Тянь-Шань – наконец-то обрели своего исследователя.

Последние дни перед отправлением – самые трудные. Бумаги, подписи, разрешения… Чемоданы, ящики, коробки… Не хватает людей, не хватает денег, не хватает времени… Наконец все проблемы разрешены, и вот она – дорога. Сколько удивительного открывается перед тобой, стоит только отъехать от родного дома, вырваться из привычного, уютного мирка! Как изменяет человека путь! Порой кажется, что это не ты, а кто-то другой отправился в неведомые земли. Вдруг понимаешь, что острее стал видеть окружающий мир, замечать то, чему прежде не придавал значения, даже ход мыслей становится иным. Где тот робкий, романтичный юноша, студент питерского университета, что отважился вместе со своим другом на первое в их жизни большое путешествие? О далеких и таинственных землях тогда только мечтали, поэтому первый маршрут был совсем не экзотический – пешком из Петербурга в Москву. Казалось, так просто, – а кто ходил? Быть может, именно тогда и родился будущий первооткрыватель и ученый?

Перед поездкой, в Петербурге, Петра Семенова всячески отговаривали от намеченного маршрута. Пугали сложными отношениями с Китаем, передавали тревожные слухи, приходившие из тех мест, указывали на трагическую судьбу путешественников, пытавшихся пройти в Тянь-Шань через Индию. Тогда подобные мелочи мало беспокоили Семенова – все они меркли перед величием поставленной задачи. Другое дело теперь, когда до цели осталось всего лишь несколько дней пути.

Странное волнение охватывало его, как перед долгожданной встречей со старинным другом. Примет ли Тянь-Шань? Признает ли своим? Еще никто из европейцев не осмеливался так далеко проникать в глубь Центральной Азии. Самые знаменитые путешественники, прокладывая свои маршруты, обходили стороной эту неприступную часть материка. Только раз, более тысячи лет назад, один китайский монах по имени Сюань-Цзян побывал в этих местах. Со священным трепетом он записал свои впечатления: «С начала мира снега, здесь накопившиеся, обратились в ледяные глыбы, которые не тают ни весной, ни летом. Гладкие поля твердого и блестящего льда тянутся в беспредельность и сливаются с облаками…»

«Дорог и памятен для каждого человека тот день, в который осуществляются его заветные стремления, когда после долгих препятствий он видит наконец достижение цели, давно желанной». Вот они – Небесные Горы! Как выразить, как передать их величие и красоту? Бессильными оказываются и самые красивые слова, и кисть художника. Ты ощущаешь себя на краю вселенной – и одновременно в самом ее центре. Время сжимается для тебя в мгновение – и вместе с тем открывает врата вечности. Такое не забывается.

…Путь домой. Момент и красивый, и печальный. Позади тревоги и волнения, а впереди – лишь долгие часы воспоминаний. Как жить дальше без этих Небесных Гор? Что делать, если больше некуда идти?.. Но неужели некуда? Ведь у дороги не бывает конца, а за любой вершиной скрывается новая, еще более высокая. Самым важным в путешествии всегда остается то, с чем ты приходишь в далекие земли, и то, с чем ты возвращаешься. Не верьте тем, кто говорит, что у путешественника не должно быть дома. Вобрав в себя живительный ветер странствий, нужно отправляться обратно, чтобы наполнить им свой дом и подарить другим.

После двух экспедиций на Тянь-Шань – в 1856 и 1857 годах – Петр Семенов остаток своей жизни, а это без малого шестьдесят лет, посвятил российской географической науке. Книги, учебники, описания народов России, перепись населения, участие в государственных реформах… И, конечно, новые путешествия. Только теперь уже не он, а другие – его соратники и ученики – будут прокладывать сложные маршруты, открывать неведомые земли, наносить на карты очертания гор и рек. На их долю выпадет честь первооткрывателей, себе же он оставит рутинную работу – выбивание денег для экспедиций, согласование сроков, уговаривание чиновников. Зато в чертах каждого путешественника второй половины XIX века – Пржевальского, Потанина, Черского, Валиханова – без труда можно найти частицу его щедрой, благородной натуры. Именно его имели в виду современники, говоря: «Люди воспитываются не проповедями и не нравоучениями, а примерами». Горные пики и ледники, названные его именем, – лишь малая толика благодарности учеников своему учителю.

Почетное членство в 66 академиях, университетах и научных обществах, слава и популярность не помешали Семенову-Тян-Шанскому оставаться самим собой. Доктора, уговаривавшие его отдохнуть, непременно натыкались на любимую фразу великого географа: «Дело – лучшее лекарство от переутомления. Труд меня молодит и обращает к юности».

Василий Струве. По зову звезд Руслан Давлетшин

Ему не было еще и двадцати, когда ему предложили место старшего учителя гимназии – о лучшем и мечтать было нельзя! Но его позвали звезды… И через двадцать с небольшим лет из Лиссабона, Стокгольма, Цюриха к нему начали приезжать иностранные ученые, чтобы учиться астрономии на самом современном оборудовании. Фридрих Георг Вильгельм Струве, создатель и первый директор Пулковской обсерватории.

* * *

Василий Яковлевич, как его стали называть в России, родился 15 апреля 1793 года в немецком городке Альтоне. (Сейчас его не найти на карте – Альтона уже давно стала районом Гамбурга.) Он был пятым ребенком в большой дружной семье.

Отец Вильгельма, Яков Струве (1755–1841), был директором гимназии, преподавал филологию и математику. Он сам занимался обучением сына – на домашних уроках Вильгельм изучал древние языки и классическую литературу. Благодаря своей должности и привычке все упорядочивать, а может, национальной черте характера, Яков Струве привил сыну любовь к ясности во всем, которая стала залогом будущих преодолений и побед.

Василий Яковлевич Струве

Но особенно в почете в этой семье выходцев из Гольштинии было трудолюбие. «Мы, Струве, не можем жить, ничего не делая, с удовольствием, так как мы убедились, начиная с ранней молодости, что работа – самая полезная и лучшая приправа человеческой жизни», – писал старший Струве сыну.

Весной 1808 года большая часть Европы уже была завоевана войсками Наполеона. В Гамбурге Вильгельма схватили французские вербовщики: в свои 15 лет он был рослым широкоплечим юношей. Не желая быть солдатом чужой армии, Струве выпрыгнул из окна второго этажа дома, где его заперли французы, прямо «в крепкие руки своей судьбы» и добрался до нейтральной Дании. Родители, тревожась за сына, отправили его в Россию, в Дерптский университет, под присмотр старшего брата, который служил преподавателем в тамошней гимназии.

Уже с первого курса пылкий юноша восхищался великими поэтами Греции и Рима и с большим рвением изучал филологию, идя по стопам отца и брата. Спустя два года он написал весьма удачную работу по филологии, которая была издана на университетские средства, – большая честь для 17-летнего ученого! Через год, окончив университетский курс филологических наук и выдержав установленный экзамен, Вильгельм Струве готовился занять место преподавателя филологии, но…

Он остался в Дерптском университете и занялся, правда, урывками, в свободное время изучением точных наук и за три года освоил математику и астрономию. А в 1818 году – всего через пять лет! – стал директором Дерптской обсерватории (должность, кстати сказать, более скромная по оплате, чем учителя гимназии).

На окончательный выбор жизненного пути повлияли и астрономические лекции И. В. Пфаффа, и лекции по физике Г. Ф. Паррота. А главное – молодой ученый уже тогда мечтал о звездах и о том, чтобы приносить пользу обществу.

К тому времени в Дерптской обсерватории, построенной состоятельным Ламберти, многое нуждалось в усовершенствовании. И мечта о звездном небе потребовала от Струве пробудить в себе талант не только бесстрастного и кропотливого наблюдателя, но и организатора. Он добился выделения средств на модернизацию. Тут ему пригодилось знание и филологии (умение убеждать), и светских манер, приобретенное в годы, когда он давал частные уроки детям одного лифляндского дворянина. Он всегда умел учить и учиться!

Двадцать лет ушло на переоснащение обсерватории. Струве приобрел первоклассные по тому времени астрометрические инструменты: рефрактор работы Фраунгофера и гелиометр фирмы Репсольд.

Такое усердие, честность и ответственность внушили к нему уважение императора Николая I. Как и в идеальном, по мнению Струве, древнем городе Александрия, где благодаря Птолемеям были созданы Мусейон и первая обсерватория, содержавшаяся за счет государства, – Николай I дал деньги на строительство большой астрономической обсерватории в окрестностях Санкт-Петербурга. А Василия Яковлевича назначил руководить строительством.

В 1830 году императору был представлен предварительный доклад о задачах будущей обсерватории. Василий Яковлевич получил поручение заказать инструменты «по своим идеям» у лучших мастеров Германии!

Специальная академическая комиссия одобрила архитектурный проект, представленный Александром Брюлловым. Для строительства обсерватории выбрали Пулковскую гору на юге столицы. Покрытая вокруг лугами, защищавшими от пыли воздух, возвышенность эта обеспечивала чистоту неба для проведения астрономических наблюдений. (Первая обсерватория, открытая Петром I и оснащенная лучшими по тем временам инструментами, к XIX веку перестала проводить наблюдения из-за городского дыма.) Второе достоинство места – южная часть неба не «подсвечивалась» огнями города.

Несмотря на многочисленные заботы, свалившиеся на плечи будущего директора, в 1837 году Струве впервые в истории астрономии провел успешное измерение расстояния до звезды. Ею стала альфа созвездия Лира, Вега. Потом была работа над каталогами двойных звезд. Мечта жизни приближалась…

Открытие обсерватории состоялось 19 августа 1839 года. Она была оснащена самым крупным в мире телескопом-рефрактором с 30-дюймовым диаметром объектива (около 0,75 м).

Астроном Ньюкомб, приехав первый раз из Америки в Пулково, поспешил к своим коллегам на родину, даже не взглянув на красоты Петербурга. «Когда мне в Америке рассказывали о чудесном устройстве Пулковской обсерватории, – писал он на родину, – я смеялся, потому что не мог поверить всему этому; теперь же, когда я приеду и буду в свою очередь рассказывать о том же, мои слушатели будут смеяться, так же находя все это невероятным!» Эти слова до сих пор вспоминают в Пулково.

Какова же была цель Пулковской обсерватории? Если Гринвич создавался исключительно для продвижения британского господства на море, то в России была великая потребность «в производстве постоянных и сколь можно совершеннейших наблюдений, клонящихся к преуспеянию Астрономии и соответствующих наблюдений, необходимых для географических предприятий в Империи, и для совершенных ученых путешествий. Сверх того она должна содействовать всеми мерами к усовершенствованию практической Астрономии, в приспособлениях ее к Географии и мореходству, и доставлять случай к практическим упражнениям в Географическом определении мест».

Можно много страниц исписать, только перечисляя открытия, сделанные в Пулкове, но самое главное – там была разработана методика астрометрических наблюдений для определения точного положения звезд. Это позволило повысить точность наблюдений по сравнению с достигнутой в то время ведущими обсерваториями мира, Гринвичской и Парижской, в три-пять раз! Эту методику применяют и в наше время.

Пулковские абсолютные каталоги положений звезд, составленные и опубликованные под руководством В. Я. Струве и его последователей, принесли обсерватории мировую славу.

Следуя примеру древней Александрии (кстати, городупобратиму Санкт-Петербурга), первостепенное значение Струве придавал регулярному пополнению библиотеки. Много книг было принято в подарок, много куплено или получено в обмен на сочинения директора. К 1865 году в Пулковской библиотеке насчитывалось более 9000 больших сочинений и около 10 000 диссертаций. Трудно было представить выдающееся сочинение по астрономии, которого не нашлось бы в Пулкове.

Но не только богатство и разнообразие изданий привлекало сюда ученых читателей. Благодаря личному участию директора в составлении каталога и организации хранения в библиотеке был такой порядок, что исследователи приезжали из Европы не потому, что там не было нужной книги, а потому, что там ее нельзя было найти!

В Пулкове хранились и редкие манускрипты, например, сочинения Кеплера, купленные задолго до основания. К сожалению, в феврале 1997 года многие книги пострадали во время пожара…

Совершенствуя инструменты и способы наблюдений, Василий Яковлевич не уставал совершенствовать и себя! Если почитать описание Пулковской обсерватории, изданное в 1845 году, сразу можно заметить, как учтены и приняты во внимание все мелочи и как они приспособлены к одной великой цели. Этому Струве научил и свою команду – «Пулковскую колонию». Читая доклады учеников Струве, можно спутать автора – ясность, точность и даже стиль их напоминают «почерк» Василия Яковлевича.

За полвека династии Струве в Пулково (вторым директором обсерватории стал сын Василия Яковлевича – Отто Струве) был совершен прорыв и в истории практической, наблюдательной астрономической школы России, закреплена роль России как государства, воспитывающего и всячески поддерживающего своих ученых сынов, не жалеющего средств на науку. В биографическом очерке «В. Я. Струве. Его жизнь и ученая деятельность» Е. Ф. Литвиновой есть такие слова: «…если допустить невероятную мысль, что имя России когда-нибудь совершенно исчезнет из летописей всемирной истории… то отдаленное человечество будет во всяком случае знать, что Россия была страна, в которой для пользы науки существовала Пулковская обсерватория, воздвигнутая по плану великого естествоиспытателя в эпоху всеобщего закрепощения мысли».

И снова вспомним слова основателя династии Струве: «…трудолюбие является хорошей приправой к жизни». Пусть это и нас вдохновляет!

* * *

В течение 36 лет, с 1816 по 1852 годы, под руководством Василия Яковлевича Струве и военного геодезиста генерала Карла Ивановича Теннера было проведено наиболее точное градусное измерение дуги меридиана, простирающейся от Северного Ледовитого океана (север Норвегии) до устья Дуная.

«Геометры трех народов» выполнили фантастическую по масштабам работу, а участок меридиана получил название «дуга Струве». Ее протяженность более 2820 км, состоит она из 265 пунктов – заложенных в землю каменных кубов размером 2 на 2 метра. Они расположены на территории современных Норвегии, Швеции, Финляндии, России, Эстонии, Латвии, Литвы, Беларуси, Украины, Молдовы.

Яков Струве – родоначальник целой династии Струве, в которой были астрономы, физики, математики, географы, медики, дипломаты. Кто-то посчитал, что Струве по числу поколений и представителей уступают, быть может, лишь династии Бернулли – династии математиков, механиков, физиков.

Отто Васильевич в последние годы жизни отца взял на себя все административные заботы о Пулковской обсерватории. Наблюдательность, ответственность и профессионализм практического астронома он не только унаследовал от отца, но и впитал в Пулково. Он еще 25 лет руководил любимым детищем своего отца. Кстати, Отто Струве первым измерил скорость движения Солнечной системы внутри Галактики: «7 верст в секунду!»

Сегодня результатами этих измерений параметров Земли, ее формы и размера пользуются в геодезии, гравиметрии, геодинамике, космонавтике, координатном и геоинформационном обеспечении.

Дуга Струве

Комитет по всемирному наследию ЮНЕСКО внес Геодезическую дугу Струве в Список всемирного наследия как объект культуры «выдающейся универсальной ценности» (решение № 1187 от 15 июля 2005 года). Из 812 ценностей, внесенных в этот список, единственное геодезическое «чудо» – дуга Струве.

Звездный мечтатель. К 150-летию Константина Эдуардовича Циолковского Мануэлла Лоджевская, Илья Бузукашвили

Впервые он доверил слова своей молитвы перу и бумаге, когда ему было 30 лет: «Отец, живущий на небе! Да узнают про существование твое все живущие на Земле. Пусть узнают того, кто создал Солнце, звезды, планеты и живущих на них существ. Пусть узнают про всесильного, могущего… Пусть узнают праведного! Пусть узнают заботящегося о несчастном человечестве! Пусть узнают и почитают! Пусть склонят свои головы несчастные для достижения счастья!»

Проник ли он тогда уже сам за грани неведомого? Этого мы не знаем. Но просил он не для себя. Для братьев своих людей – «пусть узнают»…

Отец русской космонавтики, человек-легенда, каким нам его представляли в школе, к концу своей жизни он за всех болел душой. Мечтал о том, чтобы увидеть человека, да что там – все человечество счастливым.

Константин Эдуардович Циолковский

И вопрошал себя, а сделал ли он сам для этого все, что мог: «В мои годы умирают, и я боюсь, что вы уйдете из этой жизни с горечью в сердце, не узнав от меня (из чистого источника знания), что вас ожидает непрерывная радость. Мне хочется, чтобы эта жизнь ваша была светлой мечтой будущего, никогда не кончающегося счастья… Я хочу привести вас в восторг от созерцания ВСЕЛЕННОЙ, от ожидающей всех судьбы, от чудесной истории прошедшего и будущего каждого атома.

Это увеличит ваше здоровье, удлинит жизнь и даст силу стерпеть превратности судьбы».

На склоне лет Циолковскому казалось, что одна жизнь слишком коротка, чтобы успеть сказать, донести самое главное. Возможно, и так. Но старому ученому было грех жаловаться на судьбу…

Он родился 5 сентября (по старому стилю) 1857 года в селе Ижевском. На Рязанщине. Кое-кто сказал бы – в самом сердце России. Потом Константин Эдуардович в шутку, наверное, написал о том дне в автобиографии: «Появился новый гражданин Вселенной».

Учился читать по сказкам Афанасьева. За каждую новую выученную букву алфавита мама давала мальчику по копеечке. Уже седым старцем будет он вспоминать: «К сказкам меня тянуло чуть ли не с колыбели. Бывало, пряниками не корми – дай сказку послушать».

А еще маленький Костя любил изобретать. Делал кукольные коньки, домики, часы с гирями. В ход шли картон и бумага, и все скреплялось сургучом. Вершиной детской фантазии стал игрушечный автомобиль, движимый струей пара.

Мир замолчал для мальчика, когда ему было 10 лет. После перенесенной скарлатины он потерял слух. Глухота принесла с собой горечь и одиночество. Всю жизнь он потом учился вслушиваться в голоса тишины.

Но ему нельзя слишком долго предаваться отчаянию. Где-то в глубине сердца, похоже, уже звучит далекий, необъяснимый зов. Он не знает еще своего будущего, но уже предчувствует… С юмором и неуклюжим юношеским максимализмом Костя Циолковский пишет в письме девушке, в которую влюблен: «Я такой великий человек, которого еще не было и не будет».

В 16 лет Циолковский отправляется покорять Москву. Его единственный путь – самообразование. Что ж, значит, нужно пройти этот путь до конца…

Он проведет в Москве три года. Три долгих года. Три счастливых года. Полуголодный, перебиваясь с хлеба на воду, он тратит все деньги, которые ему посылает отец, – 10–15 рублей в месяц – на книги. Месяцами пропадает в библиотеках. Читает, читает, читает… Какая вера поддерживает его силы? На что он надеется? О чем мечтает?

Книги стали его верными друзьями. Они учили его. Он отвечал им любовью…

Таинственна была судьба библиотек, которые на протяжении жизни с большим тщанием собирал Циолковский. Похоже, книги, как и их хозяин, не раз подвергались суровым испытаниям судьбы. Им нужно было возрождаться. Иногда – в буквальном и переносном смысле – из пепла.

Первую библиотеку Константина Эдуардовича в Боровске уничтожил пожар.

В Калуге собранную заново книжную коллекцию погубило наводнение.

После смерти ученого полуторатысячное собрание книг было передано музею-квартире Циолковского. Однако во время войны, при оккупации Калуги, немцы разместили в музее свой штаб. Они отапливали его книгами. Беззащитными и так некстати оказавшимися под рукой…

Свое первое назначение Циолковский получит в 1880 году. Сданы экстерном экзамены на звание учителя уездных училищ. Он едет в город Боровск Калужской губернии. Преподавать арифметику и геометрию. Учить детей и вынашивать идеи о межпланетных путешествиях.

Все его ученики учились «без двоек». Писатель Виктор Шкловский вспоминал о педагоге Циолковском: «Он умел рассказывать детям так, что они как будто вместе с ним светлой стайкой, держась друг за друга, улетали к звездам».

В Калугу он переедет 12 лет спустя, в 1892 году. Там и останется до конца дней своих. Преподавать, писать статьи и книги, размышлять о судьбах человечества и Вселенной, мечтать.

Человек должен служить Высшему – так считал Циолковский. И он служил. Звездному небу и своей Родине. Людям.

За всем, что он делал, стояло нечто большее, чем видимые результаты его труда.

Он посвятил свою жизнь проблемам космических полетов и дирижаблестроению. Идеи искусственного спутника Земли, многоступенчатой ракеты, жидкостного ракетного двигателя и двигателя, использующего ядерный распад, – все эти идеи тоже принадлежат Циолковскому. Но говорить о нем только как об отце космонавтики значило бы обеднить все то, что он делал.

«Многие думают, что я хлопочу о ракете и беспокоюсь о ее судьбе из-за самой ракеты. Это было бы грубейшей ошибкой. Ракеты для меня – только способ, только метод проникновения в глубину Космоса, но отнюдь не самоцель…

Моя ракета должна послужить космической философии», – говорил ученый.

Он и был философом, астрономом, механиком, математиком, биологом, химиком, изобретателем… Он работал в области изучения солнечной энергии, сопротивления воздуха, в области астрофизики и аэронавтики, астроботаники. Всеобщую известность и признание получили его проекты межпланетного путешествия при помощи специальной ракеты и металлический дирижабль.

Но главное – он был мечтателем. И казалось, что мечты его неиссякаемы.

«Стать ногой на почву астероидов, поднять рукой камень с Луны, устроить движущиеся станции в эфирном пространстве, образовать живые кольца вокруг Земли, Луны, Солнца, наблюдать Марс на расстоянии нескольких десятков верст, спуститься на его спутники или даже самую его поверхность – что, по-видимому, может быть сумасброднее! Однако только с момента применения реактивных приборов начнется новая, великая эра в астрономии – эпоха более пристального изучения Неба».

Тогда это была сказка. Сегодня уже нет. У Циолковского словно был свой рецепт предугадывать будущее. Он писал о человеческой воле, о способности «разумного существа выбирать заранее образ действий, согласовывать свои мысли о будущем с фактическим будущим». Что человек сказал, то и сделал. Что предсказал, предугадал, вычислил, то и вышло.

Константин Эдуардович много писал. Издавал свои произведения в Калуге на собственные скудные учительские деньги. Книжки эти очень разные. Фантазии, расчеты, рассуждения, чертежи. Некоторые из них вошли в учебники. Есть и наивные с позиций сегодняшнего дня: прошедшие десятилетия многое поменяли в мире техники и в общественной жизни.

Но повсюду бросаются в глаза россыпи удивительных, фантастически точных предвидений.

С треском разламывались на глазах ипподромной толпы легкие, похожие на этажерки самолетики, а Циолковский писал в 1911 году: «Аэроплан будет самым безопасным способом передвижения».

Словно догадываясь о будущем открытии лазера, он говорил о необходимости создания космической связи с помощью «параллельного пучка электромагнитных лучей с небольшой длиной волны, электрических или даже световых».

Циолковский описывал в своих трудах принцип действия гироскопа, без которого сегодня немыслимы полеты самолетов и ракет.

В своих мыслях о выходе человека в космос он словно видел уже космические скафандры Елисеева и Хрунова и лунный модуль американского корабля «Аполлон».

Идеи Циолковского редко оказывались пустоцветом. Ему редко изменяло непостижимое чутье провидца. Всех нынешних технических сложностей полета в космос Циолковский и представить себе не мог. Но как мог он совершенно «на пустом месте» серьезно говорить и думать об этом, с поразительной точностью определяя некоторые детали?..

Юрий Гагарин, вернувшись из своего первого полета, скажет: «В книге Циолковского очень хорошо описаны факторы космического полета, и те факторы, с которыми я встретился, почти не отличались от его описания».

Звездной дорогой Юрия Гагарина мысленно уже прошел скромный уездный учитель из крохотного городка Боровска, окончив 12 апреля (ровно за 78 лет до полета Гагарина!) свой космический дневник «Свободное пространство».

«Я точно уверен в том, что… межпланетные путешествия – мною теоретически обоснованные – превратятся в действительность. Сорок лет я работал над реактивным двигателем и думал, что прогулка на Марс начнется лишь через много сотен лет. Но сроки меняются. Я уверен, что многие из вас будут свидетелями первого заатмосферного путешествия. Герои и смельчаки проложат первые воздушные трассы: Земля – орбита Луны, Земля – орбита Марса и еще далее: Москва – Луна, Калуга – Марс…

Я буду рад, если моя работа побудит других к дальнейшему труду».

Циолковский никогда не пригибался в своих мечтах. Не опасался, что они ударятся о низкий потолок его калужской светелки. «Человек во что бы то ни стало должен одолеть земную тяжесть и иметь в запасе пространство хотя бы Солнечной системы». Пусть его полигоном был лишь скромный письменный стол в рабочем кабинете и обычная домашняя мастерская с токарным станком, столярными тисками и простым набором инструментов. Один из его современников говорил: «Дело не в цене скрипки, а в таланте музыканта».

«Я был битком набит неземными, то есть необычными людскими идеями, вечно витал в облаках… – читаем мы в автобиографии Циолковского «Фатум, рок, судьба». – Но кто двести лет тому назад верил в железные дороги, пароходы, аэропланы, телеграф, фонографы, радио, машины разного сорта…»

Не счесть было отказов и хулительных отзывов, которые Циолковский получал на свои статьи. И десятой доли из них хватило бы, чтобы забросить все эти безумные проекты. Но не таким был Циолковский. При внешней медлительности, почти болезненной застенчивости он был стоек и необыкновенно мужественен. И в убежденности своей не боялся выглядеть смешным. Да, над ним смеялись, глядя, как на крыше в ветреную погоду он продувает свои модели, очищая их от пыли. Или рассматривает звезды в подзорную трубу. Он не замечал насмешек. «Мы, наученные историей, должны быть мужественней и не прекращать своей деятельности от неудач, – писал он. – Надо искать их причины и устранять их». Эти простые слова не были пустой декларацией. Он так жил.

На поздних фотографиях мы видим Циолковского невозмутимым старцем с проницательным взглядом.

Он никогда не был человеком с пьедестала, каким остался в нашей истории.

На крыльце своего скромного калужского домика он стриг машинкой ребятишек со всей улицы. Любил ездить в бор на велосипеде и бегать на коньках. Летними вечерами он с удовольствием попивал чайку в садике, много лет носил крылатку с пряжками в виде львиных голов и не признавал письменных приборов, предпочитая чернильные пузырьки.

У него была большая семья – семь человек детей – и маленькое жалованье.

Жизнь была трудной, иногда попросту голодной, и немало было горя в ней и слез (лишь две дочери пережили отца) – ни одной горькой чашей испытаний не обнесла его судьба…

Он был убежденный домосед. Больших трудов стоило уговорить его даже на поездку в Москву, когда торжественно отмечали его 75-летие. Он и по Калуге не очень-то гулял, ведь так крута эта бегущая от Оки улочка, названная теперь его именем…

Все эти маленькие детали делают для нас образ звездного мечтателя из Калуги близким и понятным. Но определяло его жизнь другое.

«На жизнь я смотрю как на сон. С прекращением его начинается непостижимая жизнь». Под ногами, вокруг себя и поднимая голову к звездам он всегда искал Бога в необъятных просторах Вселенной.

«Ух ты, какая красота – Вселенная перед нами. Миллионы световых лет отделяют нас от них, но мы их видим и познаем. Чудо! И все-таки мы, люди, должны готовиться к полету в эту звездную Вселенную – готовиться не покладая рук. В этом назначение человечества, смысл его существования, чтобы узнать, зачем существует мир, Вселенная, космос. Зачем? Зачем?

…Древние мудрецы… учили, что есть духовный мир, где „ни слез, ни воздыхания, а жизнь бесконечная“».

Циолковский верил в «идею бессмертия всего живущего и жившего когда-либо, все живо и только временно находится в небытии в форме неорганизованной материи. Основа жизни, неразрушимой и вечной, – это атом. Атом живет все время существования Вселенной».

И жизнь – повсюду жизнь в материи самой,