Страх любви

Жюльетта говорила правду. Г-н Руасси проявил радушие и гостеприимство, но совсем не упоминал о печальном событии, имевшем место в феврале: он избегал грустных разговоров. Г-н Руасси был милым эгоистом. Таким считал его г-н Ренодье. Г-н Руасси не скрыл от него в былое время причины своего переезда в Онэ: состояние его, сильно расшатанное, требовало от него этой жертвы. Не имея уже возможности вести в Париже ту жизнь, какую ему хотелось, он предпочел деревню, где ему должно было хватать его сократившихся доходов. К тому же он достиг возраста, когда приличествует быть благоразумным. О прошедших годах он сохранил слишком приятные воспоминания, чтобы по своей вине укорачивать то время, которое ему оставалось, чтобы перебирать их. Что касается его дочери, бывшей в то время еще в монастыре, то у нее, по выходе из Сакре-кёр, тоже найдется развлечение — разыгрывать хозяйку дома. Разве мало в этом занятия и забавы для особы, обладающей веселым нравом и превосходным характером? И г-н Руасси рассудил, вероятно, правильно, так как Жюльетта казалась вполне счастливой.

Марсель Ренодье сразу же оценил в молодой девушке ее природную склонность быть всем довольной, ее дар извлекать из всего приятное для себя. Это выражалось у нее тысячью способов, из которых самым обыкновенным был этот чудесный звонкий и веселый смех, который эхо разносило по дому и по саду. Она проявляла способность всецело отдаваться всему, что делала, какую-то исключительную пылкость. Если она читала, то читала со вниманием, которое ничто не могло нарушить; если работала, то работала с ожесточением; если она сидела, то сидела с наслаждением, готовая, казалось, навсегда так остаться. Она проводила иногда целые дни, причесываясь на разные лады, и тогда ничто не могло оторвать ее от зеркала. Она по двадцати раз переделывала букет или убирала вазу с фруктами, словно судьба всего мира зависела от этого соединения цветов или подбора плодов. Вместе с тем это постоянство и интерес к незначительнейшим вещам отнюдь не происходили от посредственности или мелочности ее ума. Она была умна, образованна, чувствительна, остроумна, с несколько, быть может, нарочитой податливостью к веселью, которое, однако, перемежалось у нее то неожиданным молчанием, то внезапной мечтательностью, что не было ни грустью, ни печалью, но какой-то немой и неподвижной сосредоточенностью, во время которой лицо ее принимало выражение необычной серьезности и особенной красоты… В эти минуты, — во время которых г-н Руасси старался всегда развлечь ее какой-нибудь шуткой, — молодая девушка больше всего нравилась Марселю; он чувствовал, как симпатия, робкая, скрытая и таинственная, сближала его с ней.

Тем временем Марсель Ренодье, размышляя обо всем этом, оделся. Тщательно умытый, хорошо выбритый, он посмотрел на себя в зеркало. И в самом деле, здоровье его поправлялось. К нему вернулись и аппетит, и сон. Загорелые щеки округлялись. Как, неужели этот Марсель Ренодье был тем самым, что и несколько месяцев тому назад? Неужели это лицо было тем лицом, которое орошалось слезами отчаяния? Неужели эти шаги, которыми он тихо бродил по аллеям рощицы в Онэ, были теми же шагами, что попирали жирную почву Холма Усопших? Внезапно он омрачился. Он снова увидел перед собой могилу отца, длинную белую плиту, словно страницу, вырванную из книги, вырезанное на ней имя, печальную дату… Ах, отец никогда не покидал его мыслей! Даже тогда, когда они, казалось, были отвлечены от него, они оставались все же втайне привязанными к памяти того, кто был их вдохновителем. Он не последовал жестокому совету Сириля Бютелэ. Воля, дорогая для него и чтимая им, постоянно направляла его волю. Его связывала с умершим боль утраты, которую он ощущал в глубине души так же остро, так же нестерпимо, как в первый день.

Он тихо притворил дверь своей комнаты и спустился по лестнице. Ему хотелось быть одному. Он не желал бы встретить ни г-на Руасси, ни Жюльетты. Он слышал ее голос в столовой: она предупреждала кухарку, что г-н Руасси будет завтракать сегодня ровно в полдень, так как днем ему предстояла поездка. Марсель, не показываясь, ускорил шаги и вышел. Очутившись на воле, он поспешил добраться до рощи. Сумрак тенистых аллей и шепот листвы успокоили его мало-помалу. Он стал ходить, наблюдая колеблющиеся листья. Он следил взглядом за прямой линией стволов до разделения их на ветви. Он вдыхал разные запахи и старался различить, исходят ли они от земли или от растительности, он видел цвета и отмечал их оттенки, он узнавал звуки. Бессознательная деятельность чувств мало-помалу заменила в нем определенные мысли. Так дошел он до старого моста. Расширение реки образовывало здесь водоем, в котором м-ль Руасси любила купаться. У воды был сооружен шалаш из кругляков и моха, где укрывалась молодая девушка, сбросив с себя Одежды. Сколько радости доставила бы такая хижина ему и Жюльетте в те времена, когда они строили дома из стульев в саду Тюильри! Он лег на траву в виду прозрачной воды. Одна из картин Сириля Бютелэ, некогда вызвавшая общее восхищение на выставке, изображала купальщиц резвящихся в таких же струях. Марсель покраснел и спросил себя: не было ли то хитростью его ума, чтобы свободнее думать о Жюльетте? Эти таимые мечты показались ему нескромными и грубыми, и он продолжал испытывать за них легкий стыд, когда за завтраком очутился рядом с молодой девушкой, в обществе г-на Руасси.

Г-н Руасси был шумно весел в это утро, кушал с аппетитом и торопливо опустошал свой стакан. Внезапно он поперхнулся. Жюльетта не могла удержаться от смеха. Г-н Руасси спросил, чему она смеется.

— Тому, что ты особенно волнуешься сегодня. Сразу видно, что ты после завтрака едешь в Корратри.

— Жюльетта, ты просто дурочка!

Он весело пожал плечами. Он казался еще молодым, несмотря на седеющую бороду. Жюльетта продолжала:

— Нисколько!.. Это повторяется каждый раз, когда ты едешь к госпоже де Бруань… Марсель, разве вы не замечаете, что папа разоделся в пух и прах?

В самом деле, г-н Руасси принарядился: изящный пиджак, новый галстук, цветок в петлице.

— Надо же время от времени проветривать свое тряпье… А потом, мне надо переговорить с госпожою де Бруань по поводу отца ее смотрителя охоты.

Г-н Руасси, смущенный и в то же время фатоватый, сиял своей манишкой. М-ль Руасси улыбнулась:

— Ну да, ну да… все знают, что ты влюблен в госпожу де Бруань… Впрочем, ты прав: она очень умна и еще очень красива.

— Это, пожалуй, правда… А какое меткое ружье! Никогда не промахнется. Это будет настоящий партнер для Валантона, когда он приедет в сентябре… Вы не знаете моего друга, графа де Валантона, мой юный Марсель: это — очаровательный человек. Он вам понравится. Он большой поклонник произведений вашего отца… Ах, бедняга Ренодье!

Наступило молчание, которое было прервано м-ль Руасси:

— Пустяки! Господин де Валантон каждый год обещает к тебе приехать. Это закоренелый парижанин. Он довольствуется стрельбой по голубям.

Она в сомнении покачала головой. Г-н Руасси с лукавым выражением поглаживал свою седую бороду и сказал:

— Та-та-та! На этот раз Валантон приедет, я в этом уверен.

М-ль Руасси небрежно положила локоть на скатерть и притянула к себе вазу с фруктами. Она выбрала персик и подбросила его в руке с деловитым видом, причем сдвинулись ее прекрасные брови и сжались алые и свежие губы.

Завтрак подходил к концу.

— Итак, папа, ты отказываешься от коляски?

Г-н Руасси предпочитал ехать в Корратри на велосипеде.

— Тебе будет жарко.

— Да нет же!

— Нет, будет!.. Ты предпочитаешь велосипед, потому что это тебя молодит.

Г-н Руасси выпрямился:

— Но ведь я еще не старик, черт побери!.. К тому же мне необходимо немного тренироваться. Недалеко уже открытие охоты, а у Валантона железные ноги: он способен загнать Бернара д'Аржимеля, а этот житель гор ведь не мокрая курица!

И г-н Руасси, стоя, выгибал грудь и напрягал икры, закуривая сигару.

— А вы, дети мои, что будете делать?

— Я хочу разрешить себе сегодня полениться, поваляться на траве. Купанье в зелени после речного купанья утром… Что вы на это скажете, Марсель?

М-ль Руасси обернулась к Марселю Ренодье:

— Я приглашаю и вас. Я хочу посвятить вас в прелесть послеобеденного отдыха на лугу. Это вас не манит? Тогда захватите с собой книгу. Вы будете охранять мой сон!.. Да, да, именно так, и вы меня разбудите, если увидите на мне муравьев… До свиданья, папа.

Она поцеловала г-на Руасси в обе щеки, подтолкнула дружески Марселя и вышла с ним из столовой, меж тем как г-н Руасси покусывал зубочистку, глядя внимательно на конус пепла своей сигары.

VI

Пройдя мостик, перекинутый через канал, Жюльетта Руасси и Марсель Ренодье срезали угол огорода и вышли в решетчатую калитку, которая вела в луга. Трава здесь была густая, и по берегу канала, где они шли, она становилась все гуще и выше. Они уходили в нее почти по колена. Она смыкалась за ними с шелестом, и задеваемые ими зонтичные растения качались на гибких стеблях. На противоположном берегу канала деревья рощи склонялись, простирали свои ветви и рисовали в воде линию тени, неровную и зубчатую. Некоторые из них разрушили своими корнями штукатурку каменной набережной, они сплелись с волокнистыми водорослями, тянувшимися со дна и образовавшими на поверхности воды острова зелени. По воде плавали большие ярко-зеленые круги водорослей — нитчаток. Между ними вода была черная и прозрачная.

Они шли довольно долго. Платье Жюльетты словно оставляло борозду в траве. Так дошли они до шлюза, отделяющего канал от речки. Высокое дерево бросало тень на траву, которая была еще гуще в этой части луга. В канале дремали красноватые карпы. Где-то очень далеко сталь косы пела под камнем точильного бруска. С минуту они молчали, прислушиваясь.

— Это старик Дрюэ, сын которого заведует охотой у госпожи де Бруань, и о котором за завтраком упоминал папа. Старик совсем впал в детство и часами точит свою косу об этот «челнок»… Так называют они здесь точильный брусок… Но бедняга кончит тем, что порежет себе палец. Папа хочет предупредить его сына.

М-ль Руасси умолкла. Далекая сталь уже не звенела. Воздух, которого не освежал больше прохладный звук металла, сделался жгучим.

— Как здесь хорошо; я люблю это местечко.

М-ль Руасси потянулась. Ее лицо приняло выражение блаженной лени.

— Ах, как здесь сладко будет уснуть!

Ее лицо уже казалось сонным. Ее обычная живость сменилась какой-то томностью. Веки опустились, словно перегруженные. Она ощупью искала в волосах шпильки, которыми была приколота ее шляпа. Она говорила дремотным голосом, глядя на Марселя сквозь полусомкнутые ресницы:

— Как жаль, что вы презираете послеобеденный сон!.. Захватили ли вы с собой, по крайней мере, книгу?.. Ах!

Тихонько, мягко, словно внезапно отяжелевшая и поникшая, она опустилась на траву. Вытянулась. Оперлась локтем о землю, поддерживая рукой голову. Марсель Ренодье вынул из кармана книгу.

— Я боюсь, что надоедаю вам, сопровождая вас повсюду, Жюльетта!

Она засмеялась с закрытыми глазами. В этом незрячем смехе было что-то сладострастное и обессиленное.

— Нисколько вы мне не надоедаете. Я вас очень люблю… Только скажите, не видите ли вы муравьев? Это мой ужас… Нет? Ну прощайте.

Она скрестила руки под головой. Она уснула не сразу. Порой она произносила несколько слов. Она сказала что-то о жужжании пчелы, о плеске карпа в воде. Потом мало-помалу тело ее ослабело. Пальцы, игравшие стебельком травы, перестали двигаться. Дыхание сделалось глубже и ровнее меж полураскрытых губ. Она в самом деле спала.

Марсель Ренодье смотрел на нее с Внезапною робостью. Он осторожно перелистывал страницы. Его мысль блуждала. Он пытался заставить ее сосредоточиться: она ускользала от него. Залетевшая оса вползла в чашечку цветка и долго оставалась там. Легкий стебель дрожал под зыбкою тяжестью насекомого; наконец оно стремительно вылетело оттуда, задев волосы Жюльетты.

Не просыпаясь, она повернулась. Теперь щека ее покоилась на руке. Одно из ее колен, приподнявшись, натягивало ткань ее платья. Тень от ресниц опускалась очень низко. Прядь волос ласкала нежное ухо. Инстинктивно Марсель наклонился над ней. Он жадно смотрел ей в лицо и при этом испытывал какую-то смутную тревогу, какую-то душевную тоску. Что зарождается в нем? Какая мысль способна возникнуть в его мозгу? Какой образ готов явиться перед глазами? Он чувствовал около себя присутствие чего-то таинственного и беспокойного. Она пошевелилась: он вскочил с бьющимся сердцем и, подобно ей, закрыл глаза.

Когда он снова открыл их, все показалось ему изменившимся: свет — потускневшим, небо — бесцветным, предметы — отдаленными. Ужасная печаль сжала ему сердце. Она поднялась из глубины его существа, как нездоровое испарение. Снова склонился он над спящею. Ах, теперь он знает! Да, Жюльетта прекрасна; да, она молода, но годы пройдут. Это свежее лицо, это гибкое и крепкое тело — время их постепенно разрушит. Оно отяжелит члены, покроет морщинками кожу, выбелит волосы, навеки сомкнет эти закрытые глаза. Та земля, на которую она ложилась так доверчиво в дни молодости, когда-нибудь покроет ее, холодную и обезображенную, смешает ее с собой, уничтожит ее в себе. Отчетливо, под тем телом, которое он угадывал, он увидел последние очертания скелета. Ледяной пот выступил у него на лбу, и он обеими руками зажал рот, чтобы не закричать от страха и отчаяния. Привычные слова отца припомнились ему во всей их горечи. Жизнь дурна, так как все в ней тщетно, бесполезно и тленно, кроме унижения и страдания. О, отцовское учение вкоренилось в нем глубоко и прочно! Зрелище этой спящей девушки вызывало в нем не желание, не любовь, а ощущение безысходных страданий человечества. Еще сегодня утром в плодах, которые она принесла ему в корзинке, он ощутил привкус праха, а теперь в этом очаровательном лице, под маскою сна, ему предстал образ самой смерти…

Он оставался долго погруженным в размышления, не замечая того, что м-ль Руасси, проснувшись, смотрела на него. Не двигаясь, она следила за чертами лица молодого человека, болезненно искаженными его душевной мукой. Она понимала, как он страдает, и испытывала к нему нежное сочувствие. Ей хотелось помочь ему. Она желала, чтобы он был счастлив. Она любила, чтобы все были счастливы вокруг нее, не как г-н Руасси из эгоизма, а по природной доброте и великодушию. Медленно, бесшумно она приподнялась и своей рукой легко коснулась руки Марселя; он вздрогнул.

— Увы, мой бедный Марсель, опять мрачные мысли!..

Она смотрела на него своими прекрасными глазами, ставшими печальными.

— Я знаю это выражение. Когда я вижу его на вашем лице, оно разрывает мне душу. Я хотела бы вас утешить, но как это сделать?..

Она вздохнула.

— К тому же в вас есть нечто, меня беспокоящее… Смерть вашего отца была ужасной, жестокой утратой, но мне кажется, что в вашей печали есть еще нечто большее. Почему вы не откроете мне причины? Кто знает, быть может, я вас пойму?.. Я не совсем дурочка.

Она раскрыла книгу, которую Марсель Ренодье принес с собой.

— К тому же зачем вы читаете такие книги? Я на днях мельком пробежала ее. Эти «Бувар и Пекюшэ» нагоняют тоску, два дурака с их идиотскими затеями!..

Марсель Ренодье покачал головой:

— Увы, Жюльетта, такова жизнь!

Он остановился. Зачем смущать молодую девушку своим пессимизмом, своим отчаянием? Лучше молчать.

— Но, Марсель, жить уж вовсе не так плохо и не так трудно, и…

Она умолкла. Она поправила локон своей прически и на миг остановилась, слушая живую тишину. В высоте листья деревьев трепетали шелковистым шелестом. Вода в шлюзе журчала тихо и нежно, словно шепча признанье. Где-то далеко на ферме пропел петух. Осы жужжали.

— Да, Марсель, я знаю, что жизнь пуста и что все умрут; но это чувство сильнее меня: я люблю жизнь.

Она продолжала медленно, точно говоря сама с собой:

— Да… Я знаю, что жить значит стариться, умирать, что все умирает и что умру и я… но я люблю жить. Ах, засыпать, пробуждаться, ощущать себя, видеть все кругом себя, слышать, смотреть, действовать! Самые обыкновенные движения дают мне это ощущение жизни… Вы мне скажете, что жизнь, которою я здесь живу, плоха? Это правда, но что из того? Существует не только настоящее, существует также и будущее, Марсель!

Марсель Ренодье сделал жест, выражающий отчаяние. Она продолжала более громко:

— Конечно, и будущее! Жизнь не для всех бездейственна и плоска. У нее есть свои сюрпризы, свои неожиданности. Почему не получить и мне своей доли из того, что она предлагает другим? О, я не требую ничего особенного! Вы знаете, я не собираюсь сделаться королевой Франции.

Их взгляды встретились на миг, потом он опустил глаза. Она сорвала пучок травы и разбросала ее, почти с досадой, нервно смеясь.

— Видите ли, дорогой мой, я не героиня. Нет, совсем нет! Я девушка практичная. Впрочем, приходится такой быть… Но не презирайте меня, по крайней мере, за то, что я говорю с вами откровенно!.. Итак, я люблю жизнь, и вдобавок люблю не самые высокие из ее благ!.. Да, я люблю удовольствия, удобства, роскошь. Это вас удивляет в такой деревенщине, как я? Но это так: несмотря на мои грошовые платья и шляпы, я люблю туалеты, уборы, драгоценности, словом — все!

Она покраснела.

— Вы не знаете, какую власть имеют над женщинами эти вещи, которые кажутся вам пустяками, бедный мой друг. Для нас существует на свете только две вещи: деньги и любовь.

Впервые произнесла она перед ним это слово: любовь. Ее белые зубки закусили пухлую губу. Она сказала резко:

— Я люблю деньги. С деньгами можно достать все.

Выражение пылкого желания залило румянцем ее красивое лицо. Веки затрепетали. Длинные ресницы то опускали, то поднимали свою тень. Усталым жестом она опустила руки и, почти шепотом, добавила:

— И, однако, я охотно отказалась бы от этого всего…

Порывисто, гибким движением тела она вскочила. Она отряхнула травинки, приставшие к юбке. Закинув руки, она снова воткнула в прическу свои шляпные шпильки и сделала несколько шагов по направлению к каналу. Металлический блеск юркого линя оживил сонную воду. Марсель поднял книгу. Толстый том оттягивал его руку своей безнадежной тяжестью.

— Марсель!..

Он обернулся. Жюльетта звала его, как зовут на помощь. В ее голосе было что-то молящее. Он подошел. Когда он очутился рядом с ней, она сказала:

— Что бы вы подумали, если бы узнали в один прекрасный день, что я сделала что-нибудь нехорошее?

Она спохватилась.

— О, не совсем уж гадкое, но почти…

— Жюльетта…

Она настаивала:

— Предположите, что это случилось.

— Вы неспособны сделать дурное, Жюльетта.

Она грустно улыбнулась:

— Я привязана к вам, Марсель, и мне хотелось бы, чтобы вы не сомневались во мне, что бы ни случилось. Вот и все!.. А теперь вернемся домой. Я уверена, что сейчас уже пять часов по крайней мере. А мне надо еще скроить себе платье. Господин де Валантон, папин друг, приезжает через две недели, и мне надо не слишком испугать его своим видом.

Она засмеялась отрывистым смехом и спокойно добавила:

— Не застегнете ли вы на моей блузке пуговку, которая расстегнулась, на спине?.. Я не достану.

Он пытался, неловко, держа книгу под мышкой. Будучи слегка близорук, он придвинулся ближе. Из-под прозрачного батиста просвечивала кожа плеч и рук. Он вдохнул их жаркий и молодой аромат. От Жюльетты пахло травой, тканью и кожей.

Медленно направлялись они снова по дороге, по которой шли раньше. Трава была позолочена солнцем. Шаги их тонули в мягкой и шуршащей гуще. Когда они дошли до калитки огорода, Марсель сделал движение, чтобы открыть ее, в ту же минуту, что и Жюльетта; руки их встретились на ивовом плетне. М-ль Руасси прошла первая. На мостике Марсель остановился: Жюльетта направилась к дому, меж тем как он остался склоненным над перилами. Ласточки прорезали воздух над водой, которая отчетливо отражала воздушный серп их острых крыльев.

VII

«Действительно схожими являются только те портреты, которые писаны не с нас, но которые в силу какого-то таинственного случая сделались нашими. Так, у меня есть терракотовая фигурка Клодиона, головка которой словно вылеплена с мадемуазель Руасси»…

Произнеся эти слова в вечер своего прибытия в Онэ, г-н де Валантон взглянул на молодую девушку. Огонь свечи, о который он зажигал папиросу, освещал его тонкое и умное лицо; он был обаятелен, г-н де Валантон, и с первой же минуты он бесконечно понравился Марселю Ренодье своей изысканностью и вежливостью. У него были на все свои утонченные и оригинальные взгляды, и он высказывал их с изящной небрежностью. Он думал о людях не хорошо и не дурно и воплощал в себе тот род здравого скептицизма, который относится к жизни не слишком доверчиво, но и не слишком враждебно.

Он завоевал расположение Марселя Ренодье, беседуя с ним о его отце. Он знал, что Ги де Вальвиль и Поль Ренодье были одним лицом. Он присутствовал на первом представлении «Школы Глупцов» и был одним из первых читателей «Человека и Жизни». Он равно восхищался в Поле Ренодье и блестящим драматургом, и острым мыслителем. Марсель испытывал глубокое удовольствие, слушая, как тот оценивал произведения его отца. Гордясь творчеством отца, он сам иногда подумывал о писательстве, но что он мог сказать о жизни такого, чего не сказал уже о ней его отец?

Г-н де Валантон в своем друге Руасси весьма скоро открыл слабое место: поэтому он не уставал расточать похвалы по адресу г-жи де Бруань, к которой г-н Руасси повез его с визитом. «Она поистине изумительна! Господину де Бруаню, вероятно, было горестно умирать, оставляя после себя столь привлекательную вдову. Это замечательная женщина». Г-н Руасси расцветал. Разумеется, он был счастлив таким соседством. Сношения между Онэ и Корратри завязались только три года тому назад, после смерти несносного г-на де Бруаня, бывшего при жизни самым сварливым из соседей. Вдова не походила на него, поэтому между нею и Руасси установились наилучшие отношения. И г-н Руасси фатовато поглаживал свою седеющую бородку с таким видом, что Марсель Ренодье спрашивал себя, нет ли чего-нибудь серьезного между г-жою де Бруань и г-ном Руасси. Сдержанная улыбка г-на де Валантона, казалось, свидетельствовала об отсутствии у него на этот счет сомнений, что приводило в восторг г-на Руасси. Г-н де Валантон всем нравился…

М-ль Руасси пользовалась, разумеется, значительной долей его забот и его предупредительности; но по отношению к нему поведение молодой девушки было весьма странным. Марсель еще лучше отдавал себе отчет в этом теперь, когда она вернулась к своему обычному состоянию. Во время пребывания г-на де Валантона Жюльетта вела себя своенравно. Она казалась озабоченной. Порой она исчезала на все послеобеденное время; ее искали и не могли найти. Тогда Марсель видел, как г-н де Валантон и г-н Руасси долго ходили по огороду, оживленно о чем-то совещаясь, или же углублялись в рощицу, идя рядом, с видом самым таинственным. Приехав в Онэ ради охоты, г-н де Валантон охотился всего два раза за две недели; он проводил время с г-ном Руасси, Марселем и Жюльеттой, когда она не ускользала из их общества под предлогом писания писем монастырским подругам или ухаживания за стариком Дрюэ, который в конце концов порезал-таки себе палец, оттачивая косу.

Г-н де Валантон обращался с м-ль Руасси запросто и в то же время почтительно. Он разговаривал с нею в тоне дружески-игривом, придумывал, чем бы ее позабавить или насмешить, и старался заставить ее забыть разницу их лет. Несколько раз они совершали довольно далекие прогулки в рощицу. Но нередко она подчеркнуто избегала его или резко от него отходила. Марсель отметил эту неровность в ее обращении. Он замечал, что м-ль Руасси по отношению к г-ну де Валантону то проявляла кокетство, почти вызывающее, то выказывала холодность, почти презрительную. В обоих этих случаях г-н де Валантон не расставался со свою снисходительной улыбкой, между тем как г-н Руасси был, казалось, в восторге от игривых выходок своей дочери и сердился на ее строптивость.