Смерть идет по пятам. Вне подозрений. Кровь в бухте Бискайн

— Довольно приятная на вид, но неприветливая особа.

— Что-нибудь говорилось о ее нервном срыве?

Я кивнул.

— Да, упоминалось, чтобы объяснить ее несколько странный характер.

— Кто говорил вам об этом?

Инспектор точно не был тупицей, и я даже почувствовал к нему некоторое уважение. Я прекрасно следовал за его мыслью. Это заставило меня задуматься о том, что раньше даже не приходило в голову.

— Один раз миссис Вииринг, другой — мисс Клейпул, даже мисс Ланг, насколько помню, тоже что-то говорила.

— До или после смерти?

— Думаю, что до, но я не уверен. Однако довольно быстро у меня сложилось впечатление, что миссис Брекстон не совсем в своем уме и о ней следовало бы позаботиться. Все это проявилось ночью накануне смерти, когда у нее произошла сцена с мужем.

И я рассказал ему о криках, о том, как миссис Вииринг успокаивала нас. Гривз проглотил все это без всякого комментария. Не знаю, услышал ли он от меня что-то новое или нет, но как бы то ни было я решил рассказать ему об этом, так как понимал, что рано или поздно он услышит это от кого-то другого. И вообще я стал рассматривать его как своего соперника.

В прошлом мне удалось, правда, в основном случайно, раскрыть несколько загадочных преступлений. Эта смерть выглядела многообещающей, во всяком случае наводящей на размышления.

— А кто-нибудь видел, как она скандалила с мужем?

— Видел ли кто, не знаю, зато мы все ее слышали. Мне кажется, миссис Вииринг присутствовала при скандале, хотя я в этом не уверен. Мне показалось, что она поднималась снизу, где расположена их спальня, когда пришла нас успокаивать.

— Понятно. Расскажите о том, что произошло сегодня утром.

Я изложил ему все во всех подробностях, рассказал о том, как Брекстон первым почти доплыл до жены, и затем сам чуть было не утонул, как мне пришлось спасать его, а Клейпул вытащил Милдред на берег.

Он молча записал мои показания. Я видел, что его беспокоит тот же самый вопрос, что стал тревожить и меня: а не было ли у Брекстона возможности самому утопить свою жену, скажем, утащив ее под воду? Лично я ничего не помню, потому что волны били мне в лицо, и я почти ничего не видел. Когда я подплыл, Брекстон был всего в нескольких футах от своей жены, которая уже явно наполовину захлебнулась. Не менее вероятно и то, что она могла захлебнуться окончательно, когда Клейпул тащил ее к берегу, но я ничего не сказал об этом Гривзу, да и он не спрашивал. Его только интересовало, что конкретно видел каждый из свидетелей.

Затем я не выдержал и задал вопрос:

— Скажите, а какой эффект могло оказать снотворное, которое она приняла? Это была смертельная доза?

Инспектор задумчиво посмотрел на меня, как бы размышляя, отвечать на этот вопрос или нет. Наконец он произнес:

— Нет, не смертельная. Установлено, что она приняла примерно таблетки четыре. От такого количества она бы не умерла. Правда, она должна была почувствовать слабость, опьянение, замирание сердца.

— Тогда понятно, почему она так странно плыла. Сперва я подумал, что другие просто шутят, заявляя, что она великолепная пловчиха. Она и в воду-то вошла как-то неловко, а плыла вообще еле-еле… даже я это могу утверждать, хотя и не специалист.

— Нет сомнения, она утонула от недостатка сил. У нее просто не хватило сил, чтобы держаться на воде. Вопрос, конечно, заключается в ином — почему, если снотворное она приняла сама, она отправилась купаться, вместо того чтобы лечь в постель?

— Чтобы покончить с собой?

Это была неразрешимая загадка.

— Вполне вероятно.

— Кроме того, нельзя исключать того, что кто-то, зная, что она собирается купаться, мог просто подложить ей снотворное, например, в кофе.

— Да, это другая возможность. Отношение Гривза было трудно понять.

— Но как кто-то мог быть уверенным, что именно так все произойдет? Она чувствовала себя не лучшим образом… и могла отказаться идти на пляж. Думаю, это скажут и другие. Сейчас, оглядываясь назад, я припоминаю, что был даже удивлен, когда она пошла купаться.

— Человек, давший ей снотворное, видимо, знал ее лучше вас. Наверняка он был уверен, что она обязательно полезет в воду, невзирая на свое состояние, — произнес Гривз, одновременно продолжая делать какие-то пометки в своем блокноте.

— Но человеком, знавшим ее лучше всех, был, несомненно, ее муж.

— Я бы этого не сказал.

Гривз посмотрел мне прямо в глаза.

— Кто же тогда? Даже если бы я был Брекстоном и собирался избавиться от своей жены, я не решился бы на подобное на глазах у всех.

— К счастью, вы — не Брекстон.

Холодный тон, каким были произнесены эти слова, дал мне необходимый ответ. Значит, полиция все-таки подозревает Брекстона в убийстве жены. Не знаю почему, но даже тогда я подумал, что он тут ни при чем. Видимо, причина заключалась в том, что мой разум отказывался воспринимать очевидное, хотя очевидное, как утверждают многие детективы, в девяти из десяти случаев соответствуют истине.

Я подбросил ему еще одну идею.

— Тогда почему, если намеревались от нее избавиться, ей не дали смертельную дозу?

— А вот это необходимо выяснить, — глубокомысленно произнес Гривз. Я ему явно надоел.

Намереваясь хоть как-то заинтересовать его на будущее, я, как бы мимоходом, заметил:

— Я буду освещать происшедшее в «Нью-Йорк Глоуб».

Эффект был именно такой, как я рассчитывал.

Гривз вздрогнул и поморщился.

— Насколько я помню, мистер Сарджент, вы занимаетесь связями с общественностью.

— Это так, — согласился я, — но когда-то я работал в «Глоуб».

В последние годы я написал для них целую серию статей. Надеюсь, вы помните убийство сенатора Роудса пару лет тому назад…

Гривз взглянул на меня с некоторым интересом.

— Так вы тот самый парень? Я помню это дело.

— Я оказал, скажем так, некоторую помощь полиции.

— Я, правда, слышал несколько иное.

А вот это начинало раздражать.

— Не имеет значения, что вы слышали. Я собираюсь написать для «Глоуб» серию очерков об этом деле, в случае, если действительно было убийство, в чем я очень сомневаюсь.

— Интересно.

Гривз задумчиво посмотрел на меня.

В этот момент вошел полицейский и что-то прошептал ему на ухо. Гривз кивнул. Полицейский, протянув ему платок с двумя небольшими цилиндрической формы вещицами, удалился.

— Флаконы от таблеток со снотворным?

Мои догадки оказались верными.

Он кивнул и осторожно развернул платок.

— Как профессионального журналиста и сыщика-любителя вас, мистер Сарджент, наверняка заинтересует, где мы их нашли. Так вот, они были в двух местах — в шкатулке миссис Брекстон и в ванной комнате Флетчера Клейпула. В обоих флаконах содержится барбитурат, обнаруженный в организме миссис Брекстон. Таким образом, нам остается только выяснить, из какого флакона были взяты таблетки.

— Только и всего?

— Да, мистер Сарджент.

У меня в запасе оставался один выстрел, и я его сделал.

— Синяк на шее миссис Брекстон появился до того, как она отправилась купаться. Я заметил его еще вчера вечером во время обеда.

— Вы очень наблюдательны, мистер Сарджент. Благодарю вас.

Глава третья

1

Примерно в час ночи я пробрался на лестницу, прошмыгнул через пустынную кухню и черным ходом выбрался из дома. Дежуривший полицейский сидел в плетеном кресле на углу дома и меня не заметил, поскольку смотрел совсем в другую сторону.

Пригибаясь, я побежал между дюнами, в душе кляня безоблачное небо и яркую луну, которая отбрасывала глубокие тени между дюнами и серебрила холодное море.

Я двинулся в сторону шоссе. Похоже, меня никто не заметил.

Гривз приказал всем не выходить из дома до дальнейших распоряжений. Я был в гостиной недолго. Извинившись перед остальными гостями, я поднялся к себе в комнату и приготовился, к побегу, надеясь, что танцы в яхт-клубе еще не закончились.

К счастью, они еще продолжались.

Истхэмптон — странный городишко. В нем немало различных групп людей, взаимно исключающих друг друга. Летом центром местной жизни является группа старожилов, членов яхт-клуба «Лейдирок», занимающего странное по архитектуре здание, к которому примыкает длинный пирс. Располагается клуб примерно в миле от дома миссис Вииринг, по дороге к Аммангансетту.

Членами клуба были хорошо обеспеченные (но не богатые), с положением в обществе (но не «известные») представители американского среднего класса, гордившиеся древностью своих родов, восходивших, как правило, к фермерам восемнадцатого века. Имена их никому ни о чем не говорили, но сами они считали себя основой американской пирамиды. Это убеждение зиждилось на том, что их не принимали в обществе богатых и великих мира сего, а сами они не желали признать никого, ниже по положению, и беднее себя. Величайшая степень одобрения оценивалась ими словом «милый». В их обществе это слово звучало чуть ли не на каждом шагу. Боже мой, говорили они, какой это «милый» человек, чего не скажешь о других. Мир у них, естественно, делился на две половины — приятных и неприятных людей. Они были просто счастливы в своем кругу и никогда не переходили его границ.

Принадлежность к их кругу давала возможность стать членом клуба и порицать мир за присутствие в нем таких отвратных элементов, как евреи, художники, красотки и различные знаменитости. Если какой-нибудь из этих четырех групп дать хотя бы полшанса, считали они, то она уничтожит всю красоту и прелесть этого мира. К счастью, другие не замечают их присутствия, в противном случае в этом разделенном мире всегда бы царила беда.

Вот почему художники и подобные им проживали в южной части городка, в то время как их «милые» соседи самодовольно укрепились в огромных домах и небольших коттеджах вокруг «Лейдирока». Они посещали театр Джона Дроу, давали друг другу приемы, на которых половина гостей, по крайней мере, упивалась в доску, а вторая половина обижалась насмерть; они обменивались между собою мужьями и женами, а дети их в новеньких автомобилях носились по всему побережью — от Хэмптона до Хэмптона,[6] обнимаясь друг с другом и временами делая остановки у телефонных будок. Типичное курортное общество, причем довольно приятное. Здание клуба было освещено японскими фонариками. Играл хороший ансамбль. Университетские парочки толпились у перил неосвещенного пирса, уходившего далеко в море. После небольшой заминки у входа, вызванной поиском моего приглашения, меня допустили до общества «милых» людей, которые делились на хорошо одетых, откормленных стариков, и золотую молодежь, прибывшую на летние каникулы.

Людям среднего возраста, таким, как я, приходилось немало работать, чтобы накопить денег для покупки здесь летнего домика и для вступления, как правило, в возрасте, близком к сорока, в яхт-клуб «Лейдирок».

Я направился в бар и заказал «Манхэттан». Там меня и высмотрела Лиз.

Она была просто великолепна — в черно-белом платье, с ярким украшением в волосах. По блеску ее глаз я понял, что она уже чуть-чуть поднабралась.

— Прекрасно! Тебе удалось сбежать. А я опасалась, что ты там так и застрянешь! — Она со вздохом посмотрела на мой бокал. — Пошли потанцуем.

— Чуть позже, когда я допью.

— Ну, хорошо, тогда пошли на пирс. Я очень хочу с тобой поговорить.

Мы медленно двинулись к выходу из зала, пробиваясь сквозь танцующие пары. Молодые и старые козлы старались как бы нечаянно прикоснуться к Лиз, явно бывшей царицей бала. По пути мне встретилось несколько старых школьных друзей, лысых и полных, не членов клуба, а таких же гостей, как и я, и с полдюжины знакомых женщин, которые явно не понравились Лиз.

— А ты — ловелас, — произнесла она, как только мы оказались на пирсе.

Луна стояла прямо над нами. Дальше по пирсу располагались влюбленные парочки.

Какие-то пьяные весело шатались по дощатому настилу, отделявшему пирс от клуба.

— Я уже давно тебя жду.

Лиз не скрывала своей заинтересованности в том, что произошло в «Северных Дюнах». Она считала, что это убийство.

— Об этом говорит весь город! — в восхищении воскликнула она. — Все уверены, что ее утопил Брекстон.

— Интересно, кто распустил эти слухи? — уклончиво заметил я.

— О, ты же все знаешь и только делаешь вид. — Она посмотрела на меня укоряющим взглядом. — Я обещаю, что никому не скажу ни слова.

— Даешь слово, как юный гайд?[7]

— О, Питер, ну расскажи! Ты же там был, и видел, как все произошло, разве не так?

— Видеть-то видел, это верно. — Я поставил пустой бокал на перила и обнял ее одной рукой, но Лиз выскользнула.

— Ты должен рассказать, должен, — настаивала она.

— Разве я тебе не нравлюсь?

— Как ты знаешь, мужчины не нравятся женщинам, — высокомерно бросила Лиз. — Мы заинтересованы только в создании семьи, а, кроме того, наш сексуальный инстинкт полностью раскрывается только к тридцати годам. Я слишком молода, чтобы что-то особо чувствовать.

— А я слишком стар. Мужчина, как вам известно, достигает своего пика к шестнадцати годам, после чего он неуклонно скатывается к старческому маразму. Я давно уже не в расцвете… В сексуальном плане я способен лишь на немногое…

— О, Питер, замолчи, или я закричу!

Ее слова положили конец нашему раскованному диалогу. Еще совсем недавно между нами, казалось, установилось достаточно хорошее взаимопонимание, и в своем поведении мы ничем особенным не отличались от большинства парочек. Я уже был готов перейти от слов к делу, не доводя, правда, до полной оккупации, но, к сожалению, моя собеседница, более заинтересованная убийством, нежели чем-то иным, что характерно для любой здоровой девицы, стала кричать.

— Ради бога, заткнись, — недовольно бросил я.

К счастью, у пирса остались только алкоголики. При первом ее взвизге троица на вид банковских служащих стала аплодировать. Разбредшаяся дальше по пирсу молодежь была слишком занята собой, чтобы обращать внимание.