Уроки русского. Роковые силы

Вад. К. А он прямо назвал свое произведение, повторив то, что было написано при монгольском нашествии: «Слово о погибели Земли Русской».

Вик. К. Да, ведь еще при монгольском нашествии так же было, потом в 1612 году…

Вад. К. Ну вот, надо представить: не прошло и тридцати лет после того, как это сказал Ремизов, – и мы смогли победить величайшую в истории военную машину, самую мощную, самую страшную. А еще через несколько лет первыми вышли в космос. Первыми в мире! Словом, такого рода прогнозы рискованны. Я человек, мягко выражаясь, уже далеко не молодой, я не буду говорить, что абсолютно уверен в том, что через тридцать лет наша страна обязательно предстанет уже в каком-то новом своем величии. Не собираюсь утверждать, что это будет именно так. Но в то же время, ссылаясь на исторические прецеденты, хочу заметить, что исключить это тоже нельзя.

Глубоко убежден во всяком случае: воскрешение России невозможно без воскрешения Пушкина. Это взаимосвязанные явления. Вот мы упоминали о невероятных по своему размаху торжествах 37-го года – если бы их не было, я уверен, мы не победили бы в войне.

Вик. К. Я с вами согласен.

Вад. К. И, между прочим, Твардовский вскоре после войны написал удивительные слова: «Только в годы Отечественной войны я понял, что такое Пушкин».

Вик. К. В каком году он написал это?

Вад. К. В 49-м. Так вот, это тоже показывает грандиозность явления – Пушкин. Воскрешение страны и воскрешение Пушкина – двуединый процесс. И, конечно же, вот то, что мы будем, я надеюсь, в течение этого года действительно Пушкина воскрешать, – необходимое условие воскрешения и России. Как великой державы, великой культуры. Для меня это несомненно.

Вик. К. Я вижу у вас портрет Пушкина здесь и рядом – эта икона…

Вад. К. Сергий Радонежский.

Вик. К. Значит, я так понимаю, это ваши главные символы, наиболее чтимые воплощения вашего идеала, вашего духовного мира…

Вад. К. Смею надеяться, что это не только мое личное.

Вик. К. Да, безусловно. Тем не менее ваш выбор – это Александр Пушкин и Сергий Радонежский, которые у вас здесь, в вашем кабинете, в вашем святилище, и это о многом, мне кажется, все-таки говорит…

Вад. К. Знаете, я очень дорожу следующим обстоятельством. Этот портрет, тропининский портрет Пушкина, начал писаться в 150 метрах отсюда. В доме, где жил Пушкин у своего друга Соболевского, на Собачьей площадке.

Дома этого теперь нет, так же как нет Собачьей площадки. Это, кстати, одно из самых варварских деяний хрущевских. Причем злые языки даже утверждали, что Калининский проспект был проведен только для того, чтобы Хрущеву было удобнее ездить в Барвиху. В результате был разрушен этот дом, который выстоял даже тогда, когда бомба немецкая там упала. Немножко его повредила, но все-таки он уцелел! Так нет – его, значит, смели.

Вик. К. Тропининский портрет о многом вам напоминает?

Вад. К. Прямо скажу, если бы не это обстоятельство, я бы повесил портрет работы Кипренского, поскольку многие считали, что он наиболее похожий на оригинал. Однако я решил: пусть написанный Тропининым портрет находится там, где он начал создаваться. Вы знаете, Вернадский призывал нас понять, что есть ноосфера, то есть сфера духа, которая существует реально. Она как бы материализовалась, просто мы ее не можем, так сказать, четко определить.

Так вот, ноосфера Собачьей площадки… Это вещь вообще великая, потому что на Собачьей площадке жил, например, Хомяков, и там у него собирались друзья-славянофилы. На этой площадке жил, кстати, и сам Вернадский одно время. Ну и, представьте себе, здесь стоял единственный дом, который тоже был разрушен, хотя собирались его передвинуть, – единственный дом, в котором до революции в Москве жил Ленин. Мать его снимала этот небольшой особняк, и Ленин в нем прожил около года, перед тем как отправиться в Шушенское.

Вик. К. В конце прошлого века…

Вад. К. Да. После этого он в Москве оказался уже в Кремле, то есть после революции. А этот дом стоял вплотную к тому домику-флигелю, в котором жил Пушкин. Какое-то такое удивительное соответствие – они жили бок о бок! И, кстати, этот дом на Собачьей площадке был опять-таки домом, в котором Пушкин дольше всего прожил в Москве, не считая своего детства, – он же жил в основном в Петербурге. В этом доме он прожил больше года, у Соболевского, и, кстати, многое там совершилось. Он приехал сюда в 1826 году – сразу после встречи с Николаем I. То есть поразительное переплетение судеб! Ну и я надеюсь, что Вернадский был в определенном смысле прав – ноосфера существует, и тем, что я вот здесь рядом держу этот портрет, мне кажется, эту ноосферу восстанавливаю, укрепляю.

Вик. К. Это очень интересно. И, безусловно, страшно обидно, когда ноосфера бездумно разрушается!

Вад. К. Помните, около здания «Известий» уничтожили дом – так называемый дом Фамусова. Это был совершенно возмутительный факт. Уже хотя бы потому, что дом этот был построен еще в самом начале XIX века, уцелел во время пожара 1812 года, когда кругом все выгорело. И, кроме того, совершенно точно известно, что Римские-Корсаковы, хозяева дома, были очень близки с Пушкиным. Он даже чуть не женился на одной из дочерей Римского-Корсакова, он постоянно там бывал, в этом доме. К тому же особенно было важно, что потом рядом стоял знаменитый памятник работы Опекушина, и, уничтожив этот дом, тем самым уничтожили, если хотите, ноосферу. Я выступил тогда с резкой статьей, призывая не допустить сноса. Аргументы же в оправдание такого варварства приводились просто смешные!

Вик. К. Какие, например?

Вад. К. Ну, писали, что Фамусов в этом доме никогда не жил. В ответ я написал – правда, не в такой грубой форме: вы идиоты, потому что Фамусова-то никогда вообще не было.

Вик. К. В самом деле!

Вад. К. Фамусов сам, можно сказать, легенда, но город не может жить без легенд. Например, дом Ростовых, здание Союза писателей, – естественно, никакие Ростовы там никогда не жили, поскольку это творчество Толстого. Или скамья Онегина в Михайловском – Онегина тоже ведь не было, так? Или дом Пиковой дамы в Питере. Но без таких легенд жизнь засыхает. Легенды тоже нужны. Просто не надо их пытаться доказывать – надо принимать, как они есть.

И, кстати, величие Пушкина уже заранее обусловило, что должны быть какие-то связанные с ним легенды. Существует же невероятное количество пушкинских легенд! Можно даже издать такую книгу – «Пушкинский фольклор». Бывает, некоторые легенды попадают в серьезную литературу – их принимают за чистую монету. Это вот неправильно, конечно. Нужно отличать легенду от реальности. Ну а легенды как легенды пусть себе существуют…

...

Февраль 1999 г.

Гений Шолохова сомнению не подлежит

У меня было немало разговоров с Вадимом Валериановичем на самые разные темы, в конечном счете не вылившихся в завершенные беседы и потому оставшихся неопубликованными. Обычно это были разговоры, так сказать, попутные. То есть я приходил беседовать «для газеты» по заранее обусловленной теме, но вдруг возникала необходимость спросить его о чем-то совсем другом. И он, как правило, охотно отзывался.

Вот именно так получилось с Шолоховым. У меня появился повод поинтересоваться мнением Кожинова о «проблеме авторства» «Тихого Дона», и он сразу же заговорил с большой увлеченностью, словно только и ждал моего вопроса.

К сожалению, специальной большой беседы на шолоховскую тему, о чем мы с ним договаривались, впоследствии не получилось. Но пусть дойдет до читателей то, что я услышал от него тогда.

Вик. К. Вадим Валерианович, за последнее время в нескольких газетах опять прошли материалы о «плагиате Шолохова». Казалось бы, все копья уже давно переломаны в этих баталиях, Шолохов – лауреат не только Сталинской и Ленинской премий, но и Нобелевской, что в восприятии противников должно быть вроде серьезным аргументом в его пользу. А все-таки травля продолжается! Продолжается даже теперь, когда его нет… Как вы думаете – почему?

Вад. К. Причин много. Обращу внимание хотя бы вот на что. Снова и снова возобновляя этот вопрос об «авторстве», то есть о том, кто написал «Тихий Дон», бросают тень и на сам «Тихий Дон», косвенно его как-то дискредитируют, принижают. А тем самым, простите, принижают и русскую литературу, к которой это величайшее произведение принадлежит, но у которой, как и у России, в мире много недоброжелателей.

Действительно, речь идет об одном из величайших произведений мировой литературы – произведений поистине вершинных. Это признано многими честными исследователями на Западе, и можно без конца цитировать такие признания.

Ну вот возьму для примера из книги современного американского литературоведа Дэвида Стюарта «Михаил Шолохов», в которой сказано, что «Тихий Дон» – «это эпос в самом прямом значении слова», что он «так же, как и эпос Гомера, являет собой воплощение жизни народа и его культуры». А дальше? «Это народное и в то же время великое творение; эстетическое и нравственное нерасторжимы в нем, и такого единства не достигают западные писатели ХХ века… В этом творении мы обретаем могущественное чудо жизни, которое гомеровские греки ощущали в любом своем мускуле, а также могущественную тайну смерти…»

Вик. К. Словом, Шолохов ставится рядом с Гомером.

Вад. К. Именно так, что я и хочу подчеркнуть. А потом у Стюарта появляется еще одна характерная литературная параллель – он пишет, что Григория Мелехова «следует сопоставлять с шекспировским Гамлетом, а не с литературными героями ХХ века… Он реально живет теми противоречиями и силами, которые охватывают целостность мира, между тем как остальные современные герои только размышляют о них».

Вик. К. Да, ничего не скажешь – сопоставление тоже предельно достойное…

Вад. К. Обращение к наследию Гомера и Шекспира в разговоре о Шолохове совсем не случайное. Оно подтверждает исключительный масштаб этого в полном смысле слова уникального литературного явления ХХ века, которое называется «Тихий Дон».

И вот тут я хочу, чтобы вы задумались об одном, на мой взгляд, также не случайном совпадении – оно само по себе о многом говорит. Это как раз имеет отношение к тому самому вопросу об «авторстве», который вы поставили. Вспомните, авторство Гомера и Шекспира тоже ведь оспаривалось и оспаривается до сих пор. Почему? Наверное, прежде всего потому, что сама жизнь заявляет о себе в их произведениях настолько мощно, что даже невозможно поверить, будто такое могли создать некий нищий слепой сказитель и второстепенный актер из труппы «слуги лорда-камергера». А у нас – какой-то зеленый юнец-недоучка из провинции, каким представляют Шолохова…

Вик. К. Я вам скажу, Вадим Валерианович, что это у вас просто замечательное ретроспективное наблюдение на тему оспариваемого авторства, так неожиданно сближающее и в этом смысле Гомера, Шекспира, Шолохова. В самом деле, о многом говорит! Но все-таки представление о «зеленом юнце-недоучке из провинции», который ни в коем случае не мог написать «Тихий Дон», крепко вбито в головы многих и продолжает все время возбуждаться, поддерживая сомнения. Что можете об этом сказать?

Вад. К. Шолохов был, конечно, юный, когда брался за свою эпопею. Но, замечу, не столь юный, как официально принято считать. Официально значащийся год его рождения – 1905-й, однако есть основания утверждать, что родился он несколькими годами раньше. Может быть, в 1901 году, как убежден Сергей Николаевич Семанов, много лет изучающий его биографию и его творчество. В биографии писателя между тем по-прежнему масса белых пятен, которые еще предстоит прояснять. Наверное, по мере прояснения будут сниматься и какие-то недоуменные вопросы.

Вик. К. Однако на чем основывается вывод о большем возрасте Шолохова ко времени начала его работы над «Тихим Доном»?

Вад. К. Это связано и с опровержением версии о «недоучке». Дело в том, что сперва у Шолохова был домашний учитель – Тимофей Мрыхин, а потом еще по меньшей мере 8 или 9 учебных лет: в Каргинском начальном училище, затем в 8-й Московской гимназии, потом в гимназиях Богучарской и Вешенской, вплоть до закрытия ее в 1918 году. Так вот, если сложить все время учебы, получается, что в начальное училище министерства просвещения он был принят четырех– или пятилетним ребенком, а этого не могло быть.

Вик. К. Значит, в какой-то момент его возраст по документам был изменен?

Вад. К. Скорее всего это имеет отношение к суду, под которым Шолохов оказался в 1922 году. История не вполне ясная, но именно тогда, чтобы не попасть ему в заключение, мать могла постараться с помощью документов «сделать» его несовершеннолетним.

Никак нельзя согласиться с придуманной малообразованностью писателя. Кроме достаточно качественного образования, полученного в учебных заведениях, которые я назвал, надо иметь в виду и очень хорошую домашнюю библиотеку, бывшую в его распоряжении с самого раннего детства. Он ведь рос в семье станичного купца, предпринимателя, человека обеспеченного и довольно культурного. Возможность много читать, то есть постоянно учиться, у мальчика была.

Вик. К. В общем, реальный Шолохов, начавший работу над «Тихим Доном», во многом не совпадет с мнимым, изображаемым?

Вад. К. По моим подсчетам, ко времени завершения первой книги «Тихого Дона» у него уже был как минимум семилетний стаж литературной работы, которую он начал, по всей видимости, в возрасте где-то около 19 лет. Стало известно, например, что в 1920 году им было написано несколько пьес для станичного самодеятельного театра. Потом были «Донские рассказы». Мы должны учитывать, что в ту пору люди вообще взрослели необыкновенно рано. Могу напомнить: «Барсуки» Леонида Леонова и «Разгром» Александра Фадеева были завершены, когда авторам их не исполнилось даже 25 лет.

Невозможно сбрасывать со счета и природные данные – то, что называется дар Божий. Едва ли справедливо подвергать сомнению гений Шолохова. Тогда давайте уж вовсе откажемся от понятия гениальности…

Вик. К. Вы согласитесь, что есть значительная политическая составляющая в непрекращающихся нападках на Шолохова?

Вад. К. Соглашусь. На него нападают как на советского писателя номер один, как на «любимца» Сталина, чуть ли не его «подручного». Хотя вряд ли правомерно усматривать это, допустим, в факте, что «Тихий Дон» был удостоен Сталинской премии первой степени. Путь к этому был весьма тернист, включая едва не состоявшийся арест автора казачьей эпопеи.

Тем не менее Шолохова считают «сталинистом» за его «близость» к Сталину, а вот Булгакова, или Пастернака, или Эренбурга, конечно, таковыми не считают. Однако известно, что Сталин звонил Булгакову, вступался за него и помогал ему, а тот даже написал пьесу о Сталине. Звонил вождь и Пастернаку, тот писал стихи о Сталине. А сколько строк посвятил Сталину в своих произведениях Эренбург! У Шолохова подобного вы не найдете, но высокое признание его творчества в сталинское время считается достаточным для развязных и подчас просто грязных поношений.

Вик. К. В ряду активнейших «поносителей» – Александр Солженицын, чьи целеустремленные усилия дали новый импульс поутихшим было разговорам о «плагиате». Это что – инстинкт зацикленного антисоветчика или проявление некоего психологического комплекса, включающего личную зависть?

Вад. К. Выносить диагноз я не берусь. Солженицын вспоминал, что версия, по которой Шолохов нашел якобы готовую чужую рукопись «Тихого Дона», была ему известна еще с 1930 года, то есть с 12 лет. Не знаю, насколько тогда он верил в нее. Во всяком случае, больше тридцати лет спустя, после встречи с Шолоховым на приеме у Хрущева 17 декабря 1962 года, Александр Исаевич направил ему письмо, которое теперь мы знаем и в котором говорится совсем о другом. А именно:

«Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что я как раз перед Вами был представлен Никите Сергеевичу, помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство: как высоко я ценю автора бессмертного «Тихого Дона»…

Обратите внимание: чувство – неизменное. Однако по прошествии не столь уж длительного времени Солженицын действительно активнейшим образом включился в очередную антишолоховскую кампанию.

Вик. К. «Антишолоховская» была в равной мере и антисоветской, хотя это, разумеется, напрямую не декларировалось.

Вад. К. Весьма прискорбно, когда соображения, далекие от литературных, вмешиваются в собственно литературную жизнь. Меня, признаюсь, более всего заботит сегодня необходимость донести до читателей то высшее, поистине величайшее значение, которое принадлежит эпопее Шолохова как в русской, так и в мировой литературе. Я пишу статью об этом, а затем очень хотел бы собрать в книгу свои работы о вершинных произведениях отечественной литературы, где «Тихий Дон» будет вместе с «Мертвыми душами», «Преступлением и наказанием», поздней лирикой Пушкина…

Вик. К. Могли бы мы со временем более обстоятельно поговорить о Шолохове? Скажем, в связи с этой вашей будущей книгой, о которой вы сказали. Я чувствую немалую потребность такого разговора для наших читателей, а главное – для защиты шолоховской правды от неправды, которая на него обрушивается.

Вад. К. Я думаю, у нас будет возможность развернуть эту тему не «на ходу»…

...

Январь 1997 г.

Уничтожение песни

Виктор КОЖЕМЯКО . К работам Кожинова многих влечет сегодня ваше, Вадим Валерианович, уникальное умение раскрывать тайны и разгадывать загадки отечественной истории. Но есть и еще одно, для меня не менее важное, направление вашего труда. Это – углубленный исследовательский взгляд на истоки русской культуры, ее самобытные особенности и ее состояние в нынешнее время. Состояние, которое вызывает у вас острейшую тревогу.

Среди недавних работ этого направления наибольший мой интерес (думаю, не только мой!) вызвала ваша статься «О главной основе отечественной культуры». Признаюсь, меня восхитило прежде всего то, что эту главную основу вы увидели… в песне – и твердо, аргументировано, убедительно утверждаете свою мысль. Мне это невероятно близко и дорого: ведь я не раз говорил вам о давно возникшем у меня ощущении какой-то особой необходимости песни для нашего народа, какой-то ни с чем не сравнимой ее роли в самые роковые и самые тяжелые для страны времена – скажем, в годы Великой Отечественной войны, а затем после ее окончания. То есть я радуюсь утверждаемому вами «тезису» и всей душой разделяю ваши доказательства. Но не полагаете ли вы, что многим читателям, даже обычно принимающим вполне согласно ход ваших мыслей, оценка песни именно как главной основы отечественной культуры может показаться завышенной, чрезмерной или слишком категоричной?

Вадим КОЖИНОВ. Я мог это предположить уже тогда, когда еще только брался за изложение своих мыслей на сей счет. А некоторые отклики после публикации статьи, собственно, подтвердили сказанное вами. Что ж, несогласные в чем-то бывают и среди близких по духу людей. В данном же случае сомнения высказываются, считаю, не о сути моей оценки, а, так сказать, о ее «мере»…

Однако если говорить и о «мере», я продолжаю стоять на своем. Я исхожу, как вы могли заметить, из оценки разных по своей значительности проявлений, слагающих так или иначе нашу жизнь. Есть здесь менее важное, более важное, а есть такое, без чего просто нельзя обойтись, хотя мы об этом в обычных условиях даже не задумываемся. Можно ли, например, прожить без воздуха? Не получится и нескольких минут. Но практически вспоминаем мы про это лишь тогда, когда по какой-либо причине нормального воздуха лишаемся и начинаем задыхаться.

Сейчас вовсю говорят об угрозе самому существованию человечества в связи с отравлением и крайним загрязнением атмосферы. Однако не менее очевидной, по-моему, становится и другая угроза – полного оскудения духовного мира, когда человек фактически уже перестает быть человеком. Эта опасность все реальнее, поскольку буквально на глазах у нас сокращается, сужается, истончается многое из того, что составляло духовное содержание и достояние нашей страны. Изымается и отравляется уже самое необходимое – по сути тот воздух, без которого невозможно жить! Кстати, единый корень в словах «воздух» и «духовность», по-моему, не случаен, а вполне закономерен.

Так вот, я утверждаю совершенно убежденно, что песня – это абсолютно необходимая, жизненно необходимая составляющая духовного бытия России, средоточие и основа нашей отечественной культуры. Начиная с древнего «песнотворца» Бояна, жившего тысячелетие назад и, конечно, недаром оставшегося в народной памяти, вплоть до времен, которые мы с вами застали, было именно так, чему имеется неисчислимое множество свидетельств. Достаточно отметить, что звучащая родная песня, возвышая и объединяя людей, превращает их в народ. Не только песня, разумеется, но она – непременно, обязательно…

Вик. К. Значит, если сегодня эту основу подрывают, то под угрозой существование народа?

Вад. К. Вполне можно так говорить. Просто тревог у нас нынче настолько много, что эта закрывается другими, кому-то может показаться (и кажется), что она вовсе не среди самых главных. Но я-то считаю иначе: без песни, как без воздуха, мы в конце концов задохнемся.

Вик. К. В принципе я согласен с вами. Более того, нередко прямо-таки физически ощущаю: задыхаюсь! Однако, согласитесь, нельзя сказать, что все в нашей стране или хотя бы большинство испытывают подобное ощущение от создаваемого духовного вакуума.

Вот вы написали: «И точно так же, как мы не «ценим» воздух, пока не начинаем задыхаться, мы не осознаем безусловную необходимость и ценность песни – по крайней мере, до момента, когда она начинает исчезать…» Но ведь момент этот настал, она исчезает!

Почему же «мы» (а «мы» в данном случае – это, наверное, народ или какая-то преобладающая его часть) не задыхаемся? Почему многие, если не большинство, даже не чувствуют нехватки духовного кислорода? Может быть, суррогат воздуха – та развлекательная псевдокультура, о которой вы сами пишете и которая буквально заполонила ныне телеэкран и радиоэфир, эстраду и театральную сцену, оказывается не только приемлемым заменителем для массового потребления, но даже весьма желанным и вполне удовлетворяющим большинство? И жить, оказывается, можно, да еще и радоваться при этом…

Что это – современный наркоз? Или опять срабатывает давно известный девиз «Хлеба и зрелищ!», исходящий, как всегда, от непритязательной в духовном смысле массы?

Вад. К. Это, безусловно, имеет место быть. Как и некое подобие наркоза с использованием различных современных средств, что мы тоже имеем возможность наблюдать. Во всем этом, я думаю, есть своя политика, и она действует соответствующим образом.

Впрочем, в статье моей про создавшийся или, точнее, созданный парадокс написано. Ведь если одни с огромной тревогой вопрошают: «Где песня? Почему она исчезает?», то другие по поводу такого вопроса могут лишь недоумевать. Чем, дескать, недовольны, если песен полным-полно? В самом деле, ведь и на телеэкранах, и в залах, и даже на площадях, в том числе на Красной площади, вовсю звучат поющие кумиры и так называемые группы, вызывая бурный восторг юной толпы.

Ясно, есть песня – и «песня». Одну, относящуюся по природе своей к истинной, настоящей культуре, заменяют, как вы точно выразились, суррогатом. Это очень большая тема – как рождаются и, главное, как внедряются такие «заменители», я здесь не могу считать себя авторитетным знатоком. Однако факт бесспорен.

Вик. К. В чем, на ваш взгляд, коренное различие подлинной, то есть одухотворенной, культуры и псевдокультуры, о которой мы сейчас говорим?

Вад. К. Функция последней, как я пытаюсь доказать, в основном «развлекательная». Она не приобщает человека величию его исторического и вселенского бытия, не требует никаких усилий ума и души для переживания истинных основ и ценностей человеческой жизни в духовном смысле, а сводится лишь к пассивному, расслабленному восприятию очередной «моды».

Вот сейчас неспроста, конечно, приобрело такое широкое употребление это словечко – «расслабиться». Да что там, глава государства заявляет, что ему в храме – «комфортно»! Он, значит, во время литургии ничего не переживает, только испытывает «комфортное», удобное физическое состояние от того самого «расслабления», которое теперь, выходит, для многих и есть наивысшая искомая ценность жизни. Гедонизм, стремление к удовольствию вместе с повышенным себялюбием становятся своего рода жизненной программой. Она может и не излагаться как программа, но утверждается, внедряется господствующими отношениями в обществе и, конечно, преимущественным направлением в сфере культуры.

Вик. К. Вернемся к собственно песне. Хоть я и моложе вас на пять лет, но здесь у нас немало общих воспоминаний. Война… У меня все время звучит в душе то, что слышалось из радиорепродуктора в военные и первые послевоенные годы. Даже в этом детском возрасте было понятно: решается судьба страны. И вот песни – старинные русские, современные советские, которые мы слышали по радио каждый день, они (это мое тогдашнее чувство, а не возникшее позднее!) вместе с великой классической музыкой и высочайшим искусством художественного слова, которые тоже каждодневно доносило до народа радио, необыкновенно помогали стране устоять. Вы стопроцентно правы: «Не будет выдумкой утверждение, что защитой была в то время и песня – как для нас, так и для всей России». Но, может быть, теперь песня в том высоком смысле не нужна потому, что России не нужна защита?

Вад. К. Защита стране, в том числе духовная, требуется всегда. Духовное разоружение грозит смертельными опасностями. А военные годы мы вспоминаем в связи с песней по абсолютно понятной причине: в такое критическое время особенно очевидными становятся ценности истинные и мнимые. Если тогда, в детстве нашем, мы даже и не думали об этом, то уж не чувствовать-то было нельзя. Потому и восхищались – настоящим, и пели – настоящее.

Я в статье вспомнил, как мы, пятиклассники московской школы № 16, едем на грузовике за дровами – и поем. Пели и по ходу этой тяжелой для нас работы…

Вик. К. У меня в рязанской деревне было точно так же!

Вад. К. Еще важнее то, что песня жила на фронте, о чем мы узнаем из множества различных военных мемуаров. У маршала Жукова были любимые песни войны. Отвечая на вопрос о наиболее ценимых из них, он назвал «Вставай, страна огромная…», «Дороги» и «Соловьи». Сказал, что это бессмертные песни, потому что в них отразилась большая душа народа. Свои любимые и самые любимые среди песенных сочинений военного времени были, я уверен, и у каждого солдата.

Вик. К. А вы какие выделяете?

Вад. К. Кроме названных Георгием Константиновичем, «В лесу прифронтовом», «Огонек» и «Враги сожгли родную хату» Михаила Исаковского, «На солнечной поляночке» и «Давно мы дома не были» Алексея Фатьянова, «В землянке» Алексея Суркова, «Случайный вальс» Евгения Долматовского, «Темная ночь» Владимира Агатова… Обратите внимание, эти песни даже не столько о войне, сколько о спасаемом ею мире, о спасаемой дорогой сердцу жизни во всей ее полноте – от родного дома и любимой жены или девушки до желтого березового листа и поющих соловьев. Для нас во время войны в полном смысле решался вопрос жизни и смерти, что нашло отражение в тех песнях.

Вик. К. По-моему, они изумительны и совершенно уникальны, несравнимы ни с какими другими…

Вад. К. Прошу заметить: у немцев, имевших, конечно, свои маршевые песни, не было таких лирических военных песен, какие были у нас. Я это знаю точно. И это говорит уже о каком-то весьма существенном качественном отличии нашего песенного искусства.

Уместно повторить, что наша песня – средоточие, то есть своего рода центр, ядро, где органически соединились ценнейшие достижения русской культуры. Такими наивысшими достижениями я считаю русское искусство слова, воплотившееся в нашей классической литературе, искусство русской классической музыки и русский театр. Вот наша песня – это именно триединство слова, музыки и певца, то есть артиста.

Могут возразить, что так обстоит везде. Однако я берусь доказать: не совсем так. Скажем, в прославленном итальянском пении, в знаменитом бельканто слово изначально отнюдь не играло ту главенствующую роль, как в песне русской, о которой Лев Толстой заметил: «…Русский мужик поет с убеждением, что главное в песне – слова, а мелодия только так, для ладу». Он так отозвался о народной песне, однако неспроста же появились и такие выражения, как «романс Пушкина» или «романс Фета», «песня Лермонтова», «песня Некрасова», «песня Есенина»… Я сам интересовался в разговоре с итальянцами, есть ли у них песни на слова выдающихся итальянских поэтов, и меня заверили, что не знают таковых.

Разумеется, Толстой полемически заострил свою мысль, сказав, будто мелодия для нас не очень важна. Нет, музыка в песне как бы дает поэтическому слову крылья, помогает ему проникнуть в самую глубь души слушателя. Поэтому вместе с поэтами – авторами наших военных песен, которых я назвал, надо называть и талантливых композиторов, сочинивших соответствующую музыку. А когда сегодня вслед за крайним снижением значения и уровня песенного слова сводится на нет и мелодия, русская песня по существу уничтожается. И завершает этот процесс уничтожения качество «певцов», которых людям приходится слушать с телеэкрана, по радио и в концертных залах. Качество, прямо скажем, ужасающее, а для русской песни – просто погибельное!

Вик. К. Вы называете в своей статье имена нескольких поистине всенародно любимых певцов, которых, кстати, во время войны мы с вами тоже постоянно слышали из радиотарелок: Козловский, Лемешев, Максим Дормидонтович Михайлов, Надежда Обухова, Мария Максакова… Они пели арии из опер, но вместе с тем русские народные песни, пели классические романсы, но в то же время лучшие песни советских композиторов и поэтов, рождавшиеся во время войны и затем в послевоенный период. Наверное, потому, что эти песни были любимы, хотя, конечно, у таких певцов всегда был особенно взыскательный отбор. Если уж пели, значит достойно было их пения. А можно ли нынче говорить о каких-то истинно качественных критериях у современных певцов?

Вад. К. Если вы имеете в виду тех, которые, что называется, на слуху, – безусловно, ни о каких качественных критериях речи не может идти. Причем ни по отношению к тому, что исполняется, ни к тому, как исполняется. Все это ниже самого низкого уровня, какой только можно себе представить.

Вик. К. Вот ваши определения: «выкрики, завывания, взвизги, хрипение, пускание слюней в микрофон и т. п., но не пение».

Вад. К. Да, да, я это подтверждаю, если иметь в виду именно тех распространившихся, невероятно распространившихся персон, которых сегодня почему-то называют – и они сами себя называют – певцами.

Вик. К. У вас-то это слово несет высокий смысл. Вы даже различаете: «певец» и «исполнитель».

Вад. К. Да, я считаю, что «исполнитель» выступает как бы не от себя лично, а просто повторяет тех, кто когда-то эти песни уже пел. Певец же совершает чудо воскрешения песни. Он не «исполняет», реконструируя некое прошлое, а именно поет – от себя, здесь и сегодня. Это я открыл, например, в замечательном певце Николае Александровиче Тюрине или вот теперь – в более молодом Александре Васине…

Вик. К. Вы вспомнили в своей статье рассказ Бунина «Косцы» – о том, как пели рязанские мужики на покосе. А я вспоминаю тургеневский рассказ «Певцы»: пожалуй, невозможно заменить здесь название на «Исполнители»… Но давайте перейдем к важнейшему вопросу: почему же этих, названных вами, и других замечательных певцов Россия сегодня не слышит? Талантов меньше стало? Вряд ли. Иногда в электричке я слышу такие прекрасные голоса и такую душу в пении совсем никому неизвестных молодых людей! И каждый раз думаю: вот их бы на телевидение… Увы, на телевидении господствуют другие.

Вад. К. Вопрос, который вы, Виктор Стефанович, ставите, меня тоже мучает. На телевидении нет ни Тюрина, ни Васина, ни такой современной великой русской певицы как Татьяна Юрьевна Петрова. Когда-то я восхищался выступлениями вокального ансамбля «Русская песня» под руководством выдающегося музыканта Анатолия Ивановича Полетаева. Но теперь его сменила небезызвестная Надежда Бабкина, и ансамбль этот мне уже не хочется ни слушать, ни видеть. Однако именно теперь у него и появился широкий доступ на телеэкран!

Какой вывод следует? Чтобы в нынешних условиях «пробиться» на телевидение, русское пение должно настолько трансформироваться, настолько по существу извратиться, что в нем уже совершенно исчезает самое основное и ценное.

Словом, ситуация тяжелая, и особенно горька она для молодых, лишающихся возможности приобщения к отечественной культуре в лучших ее образцах. Когда я спросил Анатолия Ивановича Полетаева, можно ли каким-то образом «пробить» широкий выход на телеэкран дорогого для меня Николая Тюрина, в ответ услышал: для этого надо сломать всю систему. И, видимо, многоопытный Анатолий Иванович прав.

Я и сам по конкретным поводам не раз мог убедиться, что телеэкраном, откуда в основном получает сегодня «духовную пищу» большинство населения России, управляют лица, которые прямо-таки на дух не переносят русской песни. А между тем от них всецело зависит, что слушают каждодневно в своих квартирах миллионы людей, что им преподносят как настоящее и подлинно прекрасное, выдавая за него всевозможные безобразия.

Не соглашусь с теми, кто утверждает, будто наша песня уже окончательно уничтожена. Несмотря на крайне трудные и неблагоприятные условия, в народе, в живущих людях, даже и молодых, она продолжает жить. Но чтобы ее не уничтожили совсем, предстоит, наверное, более решительно добиваться изменения существующей системы по отношению к русской песне и русской культуре в целом.

...

Апрель 1997 г.

Солженицын против Солженицына

Виктор КОЖЕМЯКО. Вадим Валерианович, на сей раз хотелось бы услышать, что вы думаете о такой крупной и сложной фигуре уходящего столетия, как Солженицын. Тем более и повод есть – приближается 80-летие со дня его рождения. Конечно, интереснее всего было бы самому ему задать мои вопросы. Но, к великому сожалению, он ответил, что интервью в последние годы никаким изданиям не дает – только однажды сделал исключение для «Аргументов и фактов». Действительно, очень жаль! Однако ничего не поделаешь: вместо того, чтобы говорить с ним, придется говорить о нем. Хочется все-таки с точки зрения сегодняшнего времени поглубже осмыслить его роль и место в русской литературе и в отечественной истории. Вот как вам видятся эта роль и это место?

Вадим КОЖИНОВ. Что ж, вы в какой-то мере сами ответили на свой вопрос, употребив слово «крупный» и заметив, что при разговоре о Солженицыне нельзя ограничиться его местом в литературе – приходится говорить о его роли в отечественной истории. Я скажу так: независимо от того, как тот или иной человек относится к Солженицыну, как он его оценивает – принимает или отвергает, все равно при честном подходе к делу нельзя не признать, что он представляет собой очень крупную личность второй половины ХХ века. В нашей стране – одну из самых крупных.

Вик. К. Вы убеждены в этом?

Вад. К. Безусловно. Поскольку трудно назвать другого человека с такой огромной волей, который не только что-то писал, высказывал, но и действовал. В определенном направлении.

Я говорю именно о личности. Есть люди, которые оказывают огромное влияние на историю, но потому, что они находятся на каком-то посту. Отнимите у них пост – и они оказываются никем, не могут играть никакой роли. То есть действует больше должность человека, на которую он, может быть, попал не в силу своих личных достоинств, а в значительной мере случайно. Здесь же речь идет о личности, воплощающей в себе очень большое содержание.

Подчеркну: я пока говорю о масштабах личности, никак не оценивая, не ставя знак плюс или минус. А свидетельством, что Солженицын представляет собой действительно очень крупное явление, может быть хотя бы и такой факт, что на него нападают и справа, и слева. Ну, на сегодняшнем языке – и патриоты, и демократы. Пожалуй, так называемые демократы нападают меньше, но ведь именно они «прикрыли» его выступления по телевидению! Между тем телевидение нынче является единственным способом обратиться к действительно широкому кругу людей. И, кстати, на телеэкране то и дело появляются персоны, которые и в подметки не годятся Солженицыну.

Вик. К. Добавлю от себя: и Кожинову, и Распутину, и Василию Белову, и Лобанову, и Шафаревичу… Ведь этим и многим другим истинным патриотам высказаться по телевидению не дают вовсе. За крайне редким исключением. Такая уж у нас «демократия».

Вад. К. Согласен. Однако Солженицына-то они вроде всячески превозносят! И тем не менее на телевидении на него наложен явный запрет. А ведь книги сейчас, в отличие от сравнительно недавнего времени, покупает и читает очень незначительное число людей. С одной стороны, книги резко подорожали, а с другой – у большинства очень уменьшились доходы. Я замечаю, что даже детективы теперь издаются мизерными тиражами…

Вик. К. Все это так. А в какой связи вы заговорили о книжных тиражах?

Вад. К. Да в той, что ему фактически отрезали возможность общения со сколь-нибудь широкими кругами людей. Нынешняя власть отрезала.

Вик. К. Мне кажется, вы несколько преувеличиваете.

Вад. К. Во всяком случае факт остается фактом – критикуют его, что называется, и слева, и справа. Напрашивается вывод, что в нем, в этом человеке, действительно «что-то не так». Но это могло бы быть правдой, если бы речь шла о человеке незначительном. А когда речь идет о таком крупном явлении, это, я бы сказал, в его пользу.

Я сделаю потом еще некоторые оговорки, но напомню вам, что именно такой была судьба Пушкина и Достоевского. В определенный период своей жизни они преследовались властями, и одновременно их критиковали либералы и революционеры. Достоевского вообще объявляли мракобесом.

Разумеется, когда я здесь сравниваю Солженицына с Пушкиным и Достоевским, я вовсе не хочу сказать, что он в какой-то мере может быть сопоставлен с ними по своему художественному дару, по значительности им созданных произведений. Это вообще вопрос такой, который, на мой взгляд, сейчас решать нельзя. Художественные достоинства произведения – это настолько сложная вещь… Нельзя не учитывать, что подлинное художественное произведение не просто существует – оно развивается. Скажем, Шекспир и Сервантес сегодня – это совсем не те Шекспир и Сервантес, которые жили в конце XVI – начале XVII века. В их произведения со временем так много вошло!..

Поэтому дело не в том, что я не хочу определять художественные достоинства, скажем, лучших произведений Солженицына. По-настоящему это смогут сделать уже наши потомки.

Вик. К. Вы говорите о нем сейчас как о писателе, а не как о более широком общественном явлении.

Вад. К. Вы же спросили меня и о его месте в литературе. Так вот, если говорить о литературе современной, то он, безусловно, один из наиболее значительных писателей. Но говорить о ценности его произведений в веках мы не имеем права.

Вик. К. Значит, сопоставляя его с Пушкиным и Достоевским, вы имеете в виду личность и отношение в обществе к этой личности?