Обязан выжить

— Ну меня, а что? — Вика подобрался.

— А то, что тебя к себе наш старшой требует… — стрелок оценивающе посмотрел на Иртеньева и, выждав паузу, пояснил: — Он там у себя, каюта у него в носе.

Дурацкий оборот речи неожиданно рассмешил Иртеньева, чуть сбавив возникшее где-то внутри напряжение, и он, хмыкнув, обошел стоявшего столбом стрелка, чтобы пройти к трапу, ведущему мимо колесного кожуха прямо на полубак.

Теперь, когда его смутное предположение подтвердилось и освобождение получило некое продолжение, Вика почувствовал странное облегчение. У Иртеньева появился даже своеобразный интерес к тому, что же еще предложат ему дальше.

У дверей, ведущих в каюту, а она на пароходике была одна, и потому гадать не пришлось, Вика задержался. Сначала он машинально отметил, что здесь на носу гораздо тише, чем на корме, и шум машины не так докучает, а потом, как бы в последний момент, решил еще раз бегло проанализировать все происшедшее за последнюю неделю, предшествовавшую столь резкому повороту фортуны.

Как оказалось, гэпэушник Василий был человеком слова. В то время, когда Иртеньев, сидя у себя в землянке, косо поглядывал на явно чувствовавшую себя виноватой Полю да гадал, верить или не верить всему услышанному, бюрократическое колесо завертелось в не свойственном ему темпе.

Во всяком случае, по прошествии всего одной недели замызганный пароходик приткнулся к берегу, а через каких-то полчаса в землянку примчался ставший необыкновенно льстивым Савоська и передал Иртеньеву распоряжение большого начальника «сей секунд» собираться «на волю».

Пока ошарашенный таким поворотом Вика соображал что к чему, Поля, всхлипывая и причитая, споро собрала все его вещи, добавив от себя так умиливший Иртеньева узелок с харчами, куда она заботливо сунула только что испеченные шаньги.

А потом, когда они уже вдвоем, как принято по обычаю перед дальней дорогой, сели рядом, Поля совсем по-бабьи разревелось, так что Вике, и самому терявшемуся в догадках, пришлось даже подыскивать какие-то слова, чтобы ее утешить.

И вот только теперь, когда и проводы, и посадка остались позади, все, что волновало Вику с момента появления захеканного Савоськи, должно было встать на место. Окончательно осознав это, Иртеньев подобрался и решительно толкнул дверь.

Как и ожидалось, «старшой» оказался гэпэушником Василием. Во время посадки Иртеньев его не видел и сейчас вздохнул с некоторым облегчением: каким бы ни был предстоящий разговор, теперь в любом случае речь пойдет начистоту.

Начальник, одетый в уже знакомую серую коверкотовую гимнастерку, сидел за крошечным столиком, пристроенным к стене каюты возле большого квадратного окна. На стук двери он поднял голову и, увидев Иртеньева, вполне дружески улыбнулся.

— Что, гусь лапчатый, небось, гадал, кто да зачем, или нет?

— Почему нет? — предложенный тон вполне устраивал Вику, и он, охотно подлаживаясь к собеседнику, усмехнулся. — Все так.

— Ты не обижайся, что я тебя не в своих хоромах держу, — гэпэушник показал на противоположную стенку каюты, где примостилась узенькая, заправленная солдатским одеялом, койка.

— Ну, какие тут могут быть обиды. Я ж ссыльнопоселенец. Спасибо, вместе с другими на палубу взяли, везете вот… — Вика демонстративно переступил с ноги на ногу и поинтересовался: — Так зачем звал?

Это вроде как непроизвольное движение Иртеньева гэпэушник оценил правильно и несколько торопливо предложил:

— Да ты садись, садись, в ногах правды нет…

Вика оглянулся, не понимая, на чем тут можно сидеть, но, заметив стоявшую в сторонке косую неказистую табуретку, подтянул ее ближе к столу и осторожно примостился на ней, заботясь только о том, чтоб не свалиться на пол.

Какое-то время гэпэушник молча смотрел на Ир тень ева и только потом раздумчиво произнес:

— Ну, как я понял, интересует тебя, куда везем…

— Так это само собой, — Вика пожал плечами и не стесняясь напомнил: — Тем паче, вроде как уговор был…

— Был, был, — гэпэушник как-то смешно, словно китайский болванчик закивал головой и заключил: — Вот я о том и маракую…

Что можно «мараковать» по этому поводу, прикидывая все варианты, Вика давно уже понял и теперь, в общем-то довольно спокойно, ждал точного высказывания, ожидая, чего все-таки надумал сидевший напротив него человек.

Однако ничего такого не последовало. Гэпэушник приподнял лежавшую на столе папку, вынул из-под нее листик бумаги и протянул Иртеньеву.

— Вот возьми. Это разрешение тебе как ссыльнопоселенцу на смену места проживания.

— Не густо… — явно ожидавший большего Вика, принимая справку, скептически скривился.

— Но-но, не переживай, — улыбнулся гэпэушник. — Слушай внимательно. Завтра у нас остановка, а ты, значит, сойдешь на берег и сразу в контору «Заготпушнина». Она рядом с пристанью. Отыщешь там товарища Ситкина, и он тебе выдаст бумагу, что все это время ты работал у него, усекаешь?

— Усекаю… — Вика понял, что гэпэушник в первую голову хочет обезопасить себя самого, и спросил: — А я до отплытия успею?

— А вот это уже ни к чему. Ты так на берегу и останешься.

Вика напряг память, вспоминая карту, и негромко заметил:

— Как же дальше ехать? Тут и железной дороги нет…

Упоминая о железной дороге, Иртеньев стремился узнать, отпускают ли его на самом деле или нет. Однако ответ, который он получил, был какой-то неопределенный.

— На перекладных, — хмыкнул гэпэушник и пояснил: — Тебе, брат, сейчас от железки и телеграфа лучше подальше.

— Позвольте спросить, а на какие шиши извозчика нанимать? — деланно возмутился Вика. — Это сколько же верст!

Явно прозвучавший намек на дальнейшую свободу поступать как вздумается несколько ободрил Иртень ева, и он собрался было уточнить, что и как, но тут Василий по-настоящему удивил Вику.

— Ах, да! — спохватился гэпэушник. — Извини, забыл…

Он наклонился, полез куда-то под стол, вытащил оттуда довольно объемистый пакет, аккуратно завернутый в старую газету, и протянул его Иртеньеву.

— На вот, возьми, это деньги, за золотишко.

Принимая от гэпэушника тугой сверток, Вика со всей ясностью понял, насколько важные сведения имелись в случайно найденной тетради. Это именно она и вдобавок банка из-под монпансье, в пьяной эйфо рии бесшабашно врученные гэпэушнику, явились причиной такой неожиданной благожелательности. И, конечно же, Поля…

Иртеньев вспомнил оставленную на берегу женщину, и его вдруг охватило запоздалое желание вернуть все обратно, но, понимая, что теперь ничего изменить нельзя, он, стряхивая странное наваждение, только резко мотнул головой…

* * *

Густой, мрачный лес как-то незаметно сменился сначала стройным кедровником, потом посветлел еще больше, и вокруг весело забелели стволами высокие березы. Именно они, словно обрадованные тем, что вырвались на свет из чащи тайги, где их душил непроходимый бурелом, встретили выехавших на простор путников запахом нагретой солнцем коры.

Дорога, шедшая раньше однотонно шумевшей чащей, то и дело извивавшаяся вокруг мощных, наползавших на колею корневищ, стала ровнее, а позже, через сменивший березняк мелкий кустарник, вышла на открытую местность и быстро превратилась в пыльный, прилично накатанный проселок, поросший по краям отцветшим багульником.

Возница, крепкий бородатый мужик неопределенных лет (он же занимавшийся извозом хозяин тарантаса), повернулся к седокам и, хитро прищурившись, сообщил:

— Ну вот, господа хорошие, таперича до самого места пойдем ходко, вот он, тракт.

После чего сразу гикнул, и неожиданно его малорослые мохнатые лошадки, от которых за передком виднелись только задранные крючком хвосты да непомерно большая дуга коренника, пошли сначала рысью, а потом и вовсе поднялись в галоп.

К вящему удивлению Иртеньева, эти неказистые сибирские конячки не собирались переходить на шаг, и он, адресуясь к возвышавшейся на передке спине возницы, поинтересовался:

— Слышь, служивый, они у тебя так и будут скакать?

— Само собой, — мужик оглянулся, а поскольку, судя по всему, вид Иртеньева внушал ему уважение, он, запнувшись и проглотив привычное «паря», закончил: — Они и до вечера могут.

Такой ответ как нельзя больше устраивал Иртеньева, и он, откинувшись на сиденье, задумался. До этого момента Вика был почти убежден, что гэпэушник Вася как-то попробует использовать его после так называемого освобождения, но пока ничего подобного не случилось.

Село, где Василий высадил Иртеньева, было новообразованным райцентром, к тому же чуть позже выяснилось, что уполномоченный «Заготпушнины» Ситкин тоже оказался человеком «с прошлым», и Вика довольно быстро нашел с ним общий язык.

В результате всего за неделю тесного общения с нужными людьми и, конечно же, хорошей пьянки Вика получил на руки все необходимые бумажки и даже паспорт. После этого Иртеньеву оставалось совсем немного: найти частника, согласного отвезти его на лошадях к железной дороге и экипироваться.

При этом вопрос экипировки оказался несколько сложнее, чем предполагал Иртеньев. Купить что-либо по-городскому пристойное было попросту негде, и Вике пришлось ограничиться серым брезентовым пыльником да старой инженерной фуражкой с выцветшим околышем, украшенным тусклыми молоточками.

Поскольку все начало так счастливо складываться, несколько суеверный Вика решил не задерживаться и уехать как можно скорее. Некоторое опасение продолжал внушать и гэпэушник. Иртеньеву казалось, что Василий может вот-вот передумать, а может, и вообще делает преднамеренную паузу. В любом случае, по твердому убеждению Вики, памятуя весьма откровенный намек гэпэушника, следовало исчезнуть как можно скорее.

Видимо, Вике и вправду пока что везло, так как частника с лошадьми не пришлось искать вовсе. Его сосед по временному жилью как раз подрядился везти на станцию военного, и тороватый мужик, едва прослышав про интерес Иртеньева, немедленно предложил свои услуги.

Вике оставалось только порадоваться такому стечению обстоятельств, и, для виду поторговавшись, он согласился. Опасения вызывал, правда, попутчик, но он оказался весьма простецким парнем, а одетый в шинель с «разговорами» и «богатырку», даже понравился Иртеньеву.

К тому же попутчик оказался немногословным. С начала пути он обменялся с Иртеньевым только парой дежурных фраз, а потом краском, как отметил про себя Вика, так и не расстегнувший крючков шинели, предпочитал молчать, явно углубившись в собственные размышления.

К середине дня лес постепенно отступил от дороги, местность вокруг стала более открытой, и на Вику ощутимо пахнуло простором степи. К удивлению Иртеньева, воспринявшего слова возницы как бахвальство, лошади и впрямь час за часом не меняли аллюра, и тарантас с седоками то плавно покачивало, то слегка подкидывало на накатанной колее.

В конце концов монотонная езда подействовала даже на невозмутимого возницу, и он, сначала негромко, а потом почти в голос затянул какой-то утомительный, лишь одному ему понятный мотив без слов.

Услыхав столь экстравагантное исполнение, молча сидевший в тарантасе рядом с Иртеньевым краском, до этого безучастно глазевший по сторонам, сначала крякнул, потом завозился на сиденье, но, наконец, не выдержав, обратился к вознице:

— Ты чего завыл, паря? Небось, не граммофон из трактира…

— А чо? — мужик слегка повернул голову и скосил озорной глаз на седоков. — Я, однако, паря, пою. Дорога длинная, слов много, про что вижу, про то и пою!

— Да если б ты пел! — разозлился краском. — Ты ж воешь как пес на луну… Давай кончай свою волынку!

— Ну, господа хорошие, как знаете…

Мужик явно обиделся и принялся сердито гикать на и так шедшую ходкой рысью упряжку, а довольный хотя бы тем, что заунывное пение прекратилось, краском посмотрел на Иртеньева и, явно приглашая его к разговору, сказал:

— Ну вот, так-то лучше… Вы не считаете?

Судя по разговору, краском, как и возница, был из местных, и только отметив про себя, что, обращаясь к нему, мужик опускает уже завязшее в зубах «паря», Вика ответил:

— Как сказать… В том есть что-то степное, вольное…

— Степное, говорите? — краском оживился. — Да нет, степь — это ветер, ширь и, как бы это сказать, конский топот.

— Да вы поэт, батенька, — улыбнулся Иртеньев.

Признаться, Вика не ожидал такого ответа и вообще намеревался не затягивать разговор, но теперь изменил свое мнение и заинтересованно спросил:

— Лошадей, видать, любите?

— Конечно! — краском враз оживился и, словно подчеркивая некую обособленность, кивнул на конские хвосты, задорно торчавшие над передком. — Ну, этих не совсем, а так…

— Понимаю, — улыбнулся Вика. — Кавалерист?

— Да, конечно… — кивнул краском и, бросив косой взгляд на инженерную фуражку Иртеньева, уточнил: — Комэск. Бывший…

Вике было понятно, что краском упомянул чин нарочно, пытаясь держаться на равной ноге, но сам он никакой антипатии не ощущал и даже несколько сочувственно вздохнул:

— Это как же, уволились, что ли?

— Да нет, — коротко отозвался краском и тут же обстоятельно пояснил: — Из дома еду, в отпуске был. А еду я сейчас прямо в Москву. В автобронетанковую школу направлен. На танкиста учиться…

— И вам что, с танками уже приходилось дело иметь или еще нет? — поинтересовался Вика.

— Ну, имел, не имел, а на КВЖД в деле с белокитайцами их видел. Десять танков сразу, сильная штука…

— Это какие же танки, английские «рикардо», «тейлоры» или французские «рено»? — всерьез принялся расспрашивать Вика.

— Да нет, наши, МС-1, значит — «малый сопровождения», — охотно пояснил краском и уважительно посмотрел на Иртеньева. — Вы, выходит, тоже по военной части?

Вика понял, что, увлекшись, чуть было не сболт нул лишнего и спохватился.

— Да нет, просто на параде как-то пришлось видеть…

На самом деле Иртеньеву сейчас вспомнился вовсе не парад, а пара громоздких, ромбовидных М-V, шедших в атаку на позиции красных под Каховкой…

Похоже, ответ Иртеньева несколько разочаровал бывшего комэска, но после минутного колебания он с неожиданным жаром взялся за пояснения:

— Нет, все равно вы должны знать, танки — это мощь! На пулемет прет, а ему хоть бы хны! Пули для танка ничто! А сам из пулемета, из пулемета! А то и из пушки, только земля летит!

— Ну, смею заметить, — горячность краскома изрядно удивила Иртеньева, и он постарался тоже попасть в тон: — Танк именно для такого боя и создан.

— Во-во, я ж говорю! — обрадовался поддержке краском. — Только вот жаль, мало пока танков этих, если б побольше…

— Но, как я понял, на КВЖД хватило и десяти, — слегка подзадорил краскома Вика.

— Да нет, еще пока мало! — краском так разгорячился, что принялся размахивать руками. — Но, я вам говорю, будет много!

Иртеньев заинтересованно посмотрел на собеседника. Ему вспомнились трудности войны, нехватка снарядов, а потом, в той же связи, вездеход Лебеденко, строившийся в большой тайне, но о котором Вике тоже довелось узнать, и он возразил:

— Э, батенька мой! Тут заводы нужны, специалисты…

— Все будет! — рьяно заверил краском. — Заводы построим, людей обучим, я ж вот тоже учиться еду! И будут у нас танки!

Сейчас Вике стало ясно, что уверенный в своей правоте краском говорит с чужого голоса, и он, стремясь выяснить для себя как можно больше, коротко бросил:

— А дальше?

— Дальше? — краском гордо посмотрел на Иртень ева. — А мировая революция! Поход пролетариата на буржуев!

Вику так и подмывало высказать все, что он думает по этому поводу, но он вовремя прикусил язык. Зато, видимо, внимательно прислушивавшийся к ним возница неожиданно встрял в разговор.

— Ты што ето, паря, не навоевался ишо? — мужик вывернулся на сиденье и зло уставил свою пегую бороду на краскома. — Видать, жареный петух тебя в плешь не клюнул. Заводы, вишь, он собрался строить, танки там всякие! Людям жить дайте, ироды!