Обязан выжить

К его удивлению, дрова в устье печи занялись почти сразу. Во всяком случае, огонек охватил сначала одну веточку, потом другую, пустил струйку дыма, которая качнулась было в землянку, а потом, словно спохватившись, закрутилась и ушла в дымоход. И тогда, раздувая пламя, Вика наконец-то вздохнул с облегчением, так как до этого он все время опасался, что труба окажется забитой.

Пока Иртеньев разжигал печку, Поля, закончив скоблить стол, взялась за пол, и тут выяснилось, что одной ей не справиться. Прежние хозяева натаскали в землянку столько грязи, что пол, как оказалось, выложенный тесом, пришлось не мыть, а скрести.

Старательно помогая Поле, Иртеньев даже пожалел, что на черенке, которым он запустил в наглого мужика, не оказалось лопаты. Счищенной земли пришлось собрать столько, что ее сначала складывали на обломок доски и уже потом выносили.

Пока Иртеньев с Полей таскали грязь, огонь постепенно разгорелся и начал давать ощутимое тепло. Теперь печная тяга хорошо вентилировала землянку, и Вика аккуратно приладил на место снятые рамы.

Тем временем Поля успела выплеснуть себе под ноги целое ведро воды и принялась тереть пол голиком. Не желая мешать ей, Иртеньев вышел наружу и остановился возле куста, на ветках которого проветривался матрасный чехол.

Поразмыслив, Вика пощупал ткань и, убедившись, что она высохла, туго свернул. Потом он сунул получившийся тючок подмышку и отправился вдоль опушки, туда, где вдалеке виднелась старая, потемневшая от времени скирда.

Когда по прошествии времени Вика приволок в землянку под завязку набитый соломой мешок, он увидел, как на печке парит ведро горячей воды, а Поля, низко наклонившись над бадейкой, моет голову. Услыхав хлопок двери, она сразу спохватилась:

— Ой, Викентий Георгич, где ж вы подевались? Я думала, успею… — и Поля принялась торопливо отжимать волосы.

— Да ты мойся, мойся…

Вика кинул получившийся матрас на нары и, заметив, что Поля держит в руке солдатский обмылок, секунду поколебавшись, полез в котомку. Достав оттуда розовый кирпичик с вытиснутым на нем и уже чуть смывшимся овалом, он протянул его Поле.

— На, держи, туалетное, чего простым-то мыть… У тебя вон какой волос густой.

— Это что, мне? — Поля осторожно взяла брусок, понюхала и благодарно улыбнулась. — Ой, а дух-то от него какой!..

— Конечно тебе, — заверил ее Иртеньев и, навалившись на матрас боком, прикрыл глаза.

Вике казалось, что он только на секунду зажмурился, но, видимо, вздремнул он таки порядочно, так как, открыв глаза, увидел совершенно голую Полю, которая, стоя ногами в ушате, поливала себя теплой водой из кружки, одновременно пытаясь тереть спину надетой на руку варежкой.

Вика хотел было отвернуться, но вместо этого, неожиданно для себя, принялся жадно рассматривать обнаженное женское тело. Ему сразу бросилась в глаза на удивление тонкая, несколько удлиненная талия Поли, ее чуть низковатые бедра и тугие, полные, поблескивающие от воды икры.

Вика судорожно сглотнул слюну и чуть севшим голосом предложил:

— Слушай, может, я тебе спину потру?

Поля замерла, неспешно повернула голову и совершенно искренне удивилась:

— Ой, вы уже проснулись?

В ее голосе Иртеньев уловил согласие и, уже не спрашивая, а утверждая, сказал:

— Так потереть?

— Ну конечно… — и, неотступно глядя на Иртень ева, Поля послушно протянула ему мокрую варежку.

Иртеньев рывком поднялся, сбросил рубаху и подошел ближе. Почему-то проскочила мысль, а как он выглядит полуголым, и Вика, скосив глаза, удовлетворенно хмыкнул. За дорогу остатки жира исчезли, все еще мускулистый торс вроде бы смотрелся неплохо, и Вика уверенно принял варежку.

Придерживая левой рукой плечо женщины, он тщательно растер ей спину, а потом, забрав у нее кружку и сам поливая водой слегка покрасневшую кожу, спросил:

— Ну как? Хорошо?

— Ой, хорошо!

Поля как-то по-кошачьи выгнулась, через плечо поглядела на Иртеньева, и он, заметив в ее глазах странный блеск, сразу отступил на шаг. На лице женщины мелькнуло удивление, и она тут же скромно потупилась.

— Викентий Георгич, вы мыться будете?

— Мыться? Да как-то не знаю… — Вика покосился на бадейку с мыльной водой.

Как-то сразу ощутив зуд в давно не мытом теле, Иртеньев вдруг подумал, что Поле, наверное, не впервой мыться вместе с мужчинами, и, крякнув, принялся несколько стеснительно снимать брюки. Поля же тороп ливо вылезла из ушата и, оставляя на свежевымытом полу мокрые отпечатки босых ступней, захлопотала вокруг Иртеньева.

Первым делом она велела Вике стать ногами в ушат, а потом заставила еще и опуститься на корточки. Затем, ловко намылив ему голову, поливая водой из кружки, вымыла его волосы и уже после, надев варежку, принялась тереть спину.

Намыленный с головы до ног, Вика стоял, зажмурившись, и, чувствуя, как теплая вода льется по телу, впервые после всех дорожных неурядиц и выматывающей нервы неизвестности ощутил почти блаженное состояние.

Поля управилась довольно быстро и, уже выливая на спину Иртеньева остатки теплой воды, неожиданно спросила:

— Викентий Георгич, мы вместе ляжем или вам отдельно постелить?

При этих словах у Вики внутри что-то екнуло, и он даже не нашелся что ответить. Сейчас его неотступно мучила мысль, каким образом подступиться к этой почти незнакомой ему женщине, а так все решалось буднично и просто. Впрочем, после совместного купания такой вопрос выглядел вполне естественно, отчего, набрасывая на голову заботливо поданное ему полотенце, Вика, несколько помедлив, тихо ответил:

— Вместе… — и вдруг почувствовал, как его обретшее былую легкость тело начала охватывать сладкая истома…

* * *

Землянка медленно наполнялась рассветной мутью, чем-то напомнив Иртеньеву блиндаж под Сморгонью. Вике не спалось, и, положив руку за голову, он лениво следил, как на темном треугольнике наружной стены все четче вырисовываются два квадратика окон.

Рядом, совсем по-детски уткнувшись носом в подмышку Иртеньеву, мирно посапывала намаявшаяся за прошлый день Поля. Вика вспомнил, как он жадно мял ночью сладко податливое тело женщины, и, испытав мимолетный прилив благодарности, заботливо подоткнул ей под бок сбившееся на сторону одеяло.

Сейчас задумываться о будущем никак не хотелось, и, прикрыв глаза, Вика четко, почти как наяву, представил себе мокрую после очередного дождя брусчатку Львова. Внезапное видение вызвало щемящую грусть, заставив Иртеньева вспомнить все происшедшее с ним в том, таком далеком от него теперь, городе.

На какую-то секунду Вике даже показалось, что он лежит не на сеннике в убогой землянке, заброшенный чуть ли не на край света, а там, в уютной тихой квартирке, где, чтобы умыться, не надо выбегать на улицу, а достаточно всего лишь слегка повернуть латунный, начищенный до блеска, кран.

Практическая сметка, никогда не покидавшая Иртеньева, жестко вернув его к невеселой действительности, тем не менее повернула мысли совсем в другую сторону, заставив всерьез задуматься о возможности побега.

Подспудное желание поскорее выяснить, насколько это осуществимо, оказалось настолько сильным, что Вика, не силах противиться, тут же, отбросив все возникшие сомнения, осторожно, чтоб не разбудить Полю, выбрался из-под одеяла и принялся не спеша одеваться.

Раннее утро встретило Иртеньева удивительной свежестью. Без стука притворив за собой дверь землянки, Вика с наслаждением вдохнул напоенный запахами воздух и первым делом направился к ручью. И уже оттуда, наскоро ополоснув лицо в бочажине, он, снедаемый нетерпением, заторопился к реке.

По заросшему кустарником распадку Иртеньев дошел почти до самой воды и остановился, пораженный открывшимся ему видом. До сих пор, еще там, на барже, среди ссыльных, придавленный неизвестностью, Вика просто не обращал внимания на окружавший его пейзаж, но зато теперь он будто впервые увидел поразившую его первозданную ширь.

Над удивительно спокойной и только ближе к середине чуть тронутой мелкой рябью поверхностью воды стлался туман. В его прозрачной утренней дымке таяли очертания, и все равно, хотя до противоположного берега было не меньше версты, там легко просматривалась сплошная стена леса, разорванная в нескольких местах скальными выходами.

Впрочем, первоначальный восторг Иртеньева довольно быстро отступил, сменившись весьма невеселым выводом. Надежды удрать по реке, где идут только литерные караваны да время от времени появляются редкие пароходы, нет никакой.

И, уже заметив полувытащенный на косу чей-то дощаник, Вика только вздохнул. Даже если б и удалось стащить лодку, все равно плыть можно было лишь вниз по течению, куда-то в тартарары… Столь неутешный вывод тут же заставил Иртеньева сердито поджать губы и решительно направиться к избам, потемневшие крыши которых виднелись невдалеке.

Короткая, домов на двадцать, деревенская улица начиналась сразу от поскотины, и едва Иртеньев ступил на нее, как со стороны крайнего дома его негромко окликнули:

— Эй, политический!

Вика обернулся и увидел, что под стеной хлипкого амбара, опершись локтями на жердь ограды, стоит мужик в исподней рубахе и линялых портках. И еще почему-то Иртеньеву бросилось в глаза то, что мужик был обут в солдатские, давно не чищенные сапоги с порыжевшими голенищами.

Поглядев вокруг и убедившись, что рядом больше никого нет, Вика раздумчиво сказал:

— Ну, допустим, я политический. А тебе чего?

— Да вот, смотрю, может в гости зайдешь… — в дремучей бороде мужика промелькнула насмешливая улыбка.

Чем-то этот бородатый расположил к себе Иртеньева, и он в ответ усмехнулся.

— Пригласишь, зайду.

— Ну то айда за мной… — и мужик, легко оттолкнувшись от ограды, пошел через огород к дому.

Жилье мужика поразило Вику своей убогостью. Через единственное, хотя и застекленное, но донельзя грязное окошко проникало мало света, отчего внутри было темновато. Потому, остановившись у двери, Иртеньев подождал, пока глаза малость пообвыкнут, и только потом начал осматриваться.

Обширная небеленая русская печь занимала почти половину избы. На полатях комком лежал вывернутый наружу овчинный тулуп. В уголке приткнулся ларь, от которого кисло пахло хлебом, посередине стоял стол с лавкой, а на стене висело старое ружье, и была пристроена длинная полка, уставленная туесами.

Интерес Иртеньева к обстановке не остался незамеченным, и мужик добродушно заметил:

— Ты по сторонам зря не зыркай. Я не зимогор какой, тут, почитай, все так живут…

Мужик достал из ларя большой кусок вареного мяса, потом солонку с крупной сероватой солью и, напоследок выложив на стол еще и полкаравая, пригласил:

— Ну, садись, политический.

Соблазнительный запах еды заставил оголодавшего Иртеньева сглотнуть слюну, и он, даже не подумав отказываться, присел к столу. Мужик же, выждав, пока гость окончательно усядется, извлек все из того же ларя два стакана и четвертную бутыль, заткнутую туго свернутой тряпицей.

— Давай, вашбродь, выпьем, коль не побрезгуешь…

— Мне вот только брезговать осталось, — горько усмехнулся Иртеньев и, придвигая к себе стакан, уже до половины налитый мутноватым самогоном, сказал: — Только ты меня благородием не зови, Викентий Георгиевич я.

— Ишь, имя-то какое заковыристое, — мужик аккуратно заткнул бутыль тряпочкой. — А как попроще нельзя?

— Отчего нельзя, можно Егорыч.

— О, эт, брат, другое дело! — обрадовался мужик и заключил: — Ну а я, значитца, Фрол, так что давай, Егорыч, за знакомство…

Прямо на столе острым охотничьим ножом Фрол щедро нарезал мясо, и Вика, макая в соль аппетитные ломти, жадно жевал, не забывая кусать предложенную ему большую, казавшуюся после дорожного недоедания удивительно вкусной, краюху.

Похоже, мужик проявлял гостеприимство не зря, но от крепкого самогона, выпитого натощак, внутри у Иртеньева сразу разлилось приятное расслабляющее тепло, и Вика ничего не спешил уточнять, резонно полагая, что хозяин здесь вовсе не он.

Впрочем, молчание не затянулось. Хитро поглядывая, как Вика расправляется с немудрящей закуской, Фрол одобрительно хмыкнул:

— Я смотрю, Егорыч, мужик ты рисковый…

— С чего так решил?

Вика посмотрел вокруг, подыскивая, обо что бы вытереть жирные пальцы, и, не найдя ничего подходящего, взялся за очередной кусок. Фрол же, немного помолчав, обстоятельно пояснил:

— Эвон ты как там, на берегу, пентюха вологодского обул…

Вика вспомнил обозленного конвоира, кинувшегося на него с винтовкой, и усмехнулся.

— Дело нехитрое…

— Кому как, — покачал головой Фрол. — Я так полагаю, тебе и в штыковой бывать приходилось?

— Было дело… — Вика равнодушно дожевал мясо.

— О как! — весело пыхнул в бороду Фрол и спросил: — Я так понимаю, ты на деревню шел занятию какую подыскать, аль нет?

— Да само собой, раз уж власть предержащие меня сюда определили, — вздохнул Иртеньев.

— Эт верно, — Фрол хитро прищурился. — А сказать, к примеру, ты плавать-то горазд?

— Конечно… Только это еще зачем? — удивился Вика.

— Да мы вот с мужиками собрались невод на Дальнем Плесе затянуть, так оно, ежли желание есть, можем и в долю взять.

— Вы что, невод этот вплавь тащить собрались?

— Да, знамо, нет! — рассмеялся Фрол. — Однако, а как на глыбь невзначай угодишь?

— Понял… — Иртеньев на секунду задумался.

Предложение было сделано, и, поскольку пока выбирать было не из чего, Вика кивнул.

— Ладно, согласен.

— Ну, тады давай еще по единой… — и Фрол снова взялся за бутыль.

* * *

Какая-то длинноносая пичуга сидела у самого берега на мокром окатном камне и посматривала на Иртеньева, смешно наклоняя то в одну, то в другую сторону украшенную темными сережками голову, а где-то выше, за густо разросшимися кустами боярки и калины, нахально стрекотала сорока.

Свежий ветерок сдувал всяческую мошкару подальше в тайгу, дышалось у воды легко, и порой Вике начинало казаться, что все так и должно быть. Сейчас, ощущая, как речная струя приятно холодит ноги, Вика забыл и про брусчатку Львова, и про удобную городскую квартиру.

Наоборот, в окружении нетронутой, почти первозданной природы Иртеньев вдруг почувствовал себя диким охотником и думал сейчас только о добыче, которую могла дать ему закинутая в реку нехитрая снасть.

Хотя берег тут был усыпан камнями, скальные породы в этом месте не сжимали русло, и река широко разлилась, образовав тот самый Дальний Плес, куда мужики, взявшие Иртеньева в долю, добирались на лодке часа четыре.

Лов начали сразу по прибытии, и сейчас Вика стоял босиком по щиколотку в воде, обеими руками сжимая веревку, чтобы удержать «пятовой» конец невода. Дощаник же, на котором они сюда прибыли, с «забегным» концом отходил от берега, оставляя позади себя частую цепочку сделанных из корья поплавков.

Там, в лодке, было четверо. Братья Федот и Федор сидели на веслах, в то время как третий мужик, Родион, подавал аккуратно сложенный невод стоявшему на корме Фролу, откуда тот ловко опускал снаряженную сеть за борт.

По дороге сюда, на Дальний Плес, мужики обменялись с Иртеньевым едва ли десятком слов, хотя все время с интересом поглядывали на него. Вика тоже присматривался к ним, и первое, на что он обратил внимание, опять-таки была обувь.

Странным образом все они, как и Фрол, носили старые солдатские сапоги. Ничего необычного в этом, конечно, не было, но сейчас эти оставленные на берегу четыре пары, стоявшие совсем по-казарменному, наводили на некоторые размышления.