До скорой встречи!

На следующее утро Сэм повернулся на бок и минуты две разглядывал еще толком не проснувшуюся Мередит: зубы нечищены, волосы спутались, – после чего произнес:

– Ну все, я к тебе переезжаю, о’кей?

– Что?

– Мне прямо сейчас к тебе переехать или еще немного подождем?

– Дальше совместного завтрака я наше будущее пока не планировала.

– Завтрак, а потом собирать вещи, да?

– Завтрак, а потом, пожалуй, прогулка. Сэм, ты серьезно?

– Это первоклассный алгоритм, Мерд.

– Первоклассный?

– Да, он не ошибается. Я его сам написал, если ты помнишь. Качество гарантировано производителем.

– И тем не менее я хотела бы, чтобы между нашим первым поцелуем и твоим переездом ко мне прошло чуть больше двенадцати часов.

– Тогда ты перебирайся ко мне, – предложил он, немного подумав.

– Дело вовсе не в том, кто к кому переедет. Но этот вариант точно исключен, я ни за что не переселюсь в твою живопырку!

– Это почему?

– У тебя кровать-подиум. Плита на кухне газовая. А у меня две собаки, не забывай.

– И куча моделек самолетов. Ну вот и решили. Будем жить у тебя.

– Отправляйся в Лондон. Обсудим, когда вернешься.

Сэму предстояла поездка в Лондон на ежегодную международную конференцию по сетевому общению, которую на этот раз окрестили «Лондон – город любви: без ума от технологий». Идиотское название вводило в заблуждение. При слове «Лондон» на ум приходит чай, печеный картофель и египетские мумии в Британском музее, но никак не любовь. Сэм согласился участвовать еще давно, не предполагая, что накануне конференции он влюбится. Сэм всячески пытался протолкнуть идею о том, чтобы Мередит сопровождала его в поездке. «Маркетинг должен быть наглядным, – объяснял он Джейми. – Мы ведь едем демонстрировать миру наш алгоритм, а лучшей рекламы, чем мы с Мередит, просто не придумать!» Но шеф оставался непреклонным: «Подозреваю, что ты уделишь мне больше внимания, если поедешь один».

Доля правды в его словах была. В конце концов, это же деловая поездка, и график оказался даже слишком плотный. Дни конференции были забиты бесконечными встречами, презентациями для инвесторов, переговорами и раутами, на которых необходимо засветиться. Плюс ко всему пришлось возиться с разного рода техническими затруднениями, которые неизбежно возникают, когда работаешь со своей программой на чужом оборудовании. А если замешаны деньги и политика и конкуренты дышат в затылок, уставясь в твой монитор, осечки допустить нельзя. Сэм не мог взять в толк, почему проблем так много и почему он один должен с ними разбираться, когда в радиусе трех кварталов – сплошные компьютерщики, собравшиеся на конференцию по технологиям, но времени на размышления все равно не оставалось. Помимо работы, нужно было успеть посетить музеи, осмотреть церкви, прогуляться по рынкам, промочить горло в пабах и сходить в театр. А еще побродить по улицам города под дождем, любуясь водами Темзы, и выпить чаю в кафе, скучая по Мередит. Вынужденная разлука, пусть и на две недели, заставляла его чувствовать себя так, будто он лишился чего-то очень важного, какой-то части себя, своего легкого например. И он наслаждался каждой минутой этого ощущения.

В первый же вечер по дороге в отель Сэм заскочил в китайскую забегаловку на Тоттенхэм-Корт-роуд и вместе с заказом получил печенье с предсказанием: «Разлука для любви – что ветер для огня: слабую гасит, большую раздувает». Он тут же набрал эсэмэску с этим текстом и отослал ее Мередит.

«Неправда! Разлука сводит с ума!» – пришел ответ.

Сэм воспарил и полетел в отель. Добравшись до номера и приготовившись ко сну, он позвонил Мередит, воспользовавшись видеочатом.

– Как именно сводит с ума? – спросил он.

– Я на работе, – отрезала Мередит.

– Серьезно? У вас рабочий день уже кончился. Марш домой! Жду тебя в чате.

– Я не могу, договорилась встретиться с Натали. Поболтаем завтра, хорошо?

– Только если скажешь, как именно разлука сводит с ума, – настаивал Сэм.

– Завтра, все завтра.

Сэм заснул, а в половине шестого утра раздался сигнал видеочата. Назойливый звонок вплелся в канву сна, в котором Сэм преодолел полосу препятствий под водой и выиграл приз, позвонив в колокольчик.

– Ммм…’ло? – промычал он, разлепив глаза.

– Здра-а-а-авствуй! – пропела она, вся такая милая и ласковая. И пьяненькая.

– Ммфф…

– Ты тут?

– Мммффф…

– Я тебя не вижу!

– Здесь темно.

– Почему?

– Потому что здесь ночь.

– Нет, ночь тут, у меня, значит, у тебя уже утро.

– Формально ты права, – сказал Сэм, постепенно приходя в чувство. – Но солнце еще не встало.

– Но в Лондоне лето, – возразила Мередит. – Солнце почти не заходит.

– Ты упускаешь один момент, – уточнил Сэм. – В комнате темно, потому что задернуты шторы. А шторы задернуты, потому что ночь.

– Разве ты не должен страдать от бессонницы из-за смены часовых поясов?

– У меня никогда не было проблем со сном.

– Разве ты не рад моему звонку?

– Меня очень сложно обрадовать в пять тридцать утра.

– Хочешь, я расскажу, как разлука сводит с ума?

– Конечно! Слушаю.

– Включи свет, чтоб мне было тебя видно.

Сэм дотянулся до выключателя и, сощурившись от яркого света, уставился в камеру на Мередит, от которой его отделяло полдня и пол земного шара.

– Разлука сводит с ума, потому что встречаешь свою лучшую подругу, с которой сто лет не виделась, и идешь с ней в свой любимый бар, где сто лет не была, смотреть бейсбол, и команда, за которую ты болеешь, выигрывает у «Янки» со счетом одиннадцать – один, а тебя все равно преследует ощущение, что чего-то самого главного не хватает.

– Скучать по мне – не безумие, а нормальная, здоровая реакция.

– Спокойной ночи, Сэм.

– Легко тебе говорить. А мне через полчаса позвонит портье, устроит побудку.

– Твоя презентация уже завтра?

– Сегодня, да.

– Твоя Очень Важная Презентация?

– Она самая.

– Будешь выступать перед сотнями умников вроде тебя?

– Возможно, перед тысячами.

– И будущее компании – нашей компании – зависит от тебя?

– Да, все в моих руках.

– Волнуешься?

– С каждой минутой все больше.

– Господи, Сэм, в таком случае тебе действительно лучше поспать, – завершила разговор Мередит.

Чуть позже Сэм поднялся, раздернул шторы и обнаружил, что света в комнате не прибавилось. Через час он спустился в холл отеля, где они с шефом договорились встретиться. Джейми был родом из Лондона. Годом ранее его перевели в Сиэтл по приказу Большого босса и назначили руководителем отдела, в котором работал Сэм. Поэтому сейчас, у себя дома, он был для Сэма не только шефом, но и гидом. А еще ярым защитником короны.

– Ну и дерьмовая у вас погодка, чувак! – приветствовал Сэм начальника, подражая стилю комиков из «Монти Пайтона».

– Ну и дерьмовая у вас погодка, друг! – поправил его Джейми. – А у тебя в Сиэтле будто лучше погода? Такое же дерьмо, как и здесь.

– Да, но мы лучше с ней справляемся.

– Изволь объяснить, как именно?

– Кофейни, – произнес Сэм.

– Пабы, – парировал Джейми.

– Отлично! Чего не хватает в дождливую погоду, так этого холодного пива. Оно тут же согреет душу, ага! – иронизировал Сэм.

– Пиво у нас, между прочим, не холодное! – возразил шеф.

– Я все сказал, – закончил спор Сэм.

– Можем по пути купить тебе кофе, – предложил Джейми по дороге к метро.

– Ну да, дерьмовый кофе, спасибо.

В ответ Джейми толкнул его в лужу, и Сэму пришлось проводить свою Очень Важную Презентацию в мокрых ботинках. Несмотря на эту маленькую неприятность, изобретение Сэма приняли на ура и засыпали разработчика кучей вопросов, неохотно отпустив его через полтора часа, потому что конференц-зал понадобился следующему докладчику. Этому человеку Сэм был бесконечно благодарен.

Джейми повел Сэма отметить успех в гастропаб рядом с собором Святого Павла, где Сэм выпил пинту пива комнатной температуры и был вынужден признать: лучшего пива он в жизни не пробовал. Затем они прошлись по мосту через Темзу и заглянули в галерею современного искусства Тейт Модерн, где новый экспонат целиком заполнил гигантский вестибюль музея. Это была уменьшенная копия Лондона. Модель сделали из пенопласта, поэтому, ненароком наступив на здание Национального театра или в буквальном смысле напоровшись на Биг-Бен, посетитель оставался в целости и сохранности, впрочем, как и само произведение искусства. Внимание мастеров к деталям поражало: так, сквозь окна уменьшенной копии галереи Тейт можно было разглядеть микроскопическую выставку. Сэм и Джейми прогуливались по миниатюрным улицам города – гораздо более сухим, чем те, что снаружи, – бродя среди зданий, приходившихся им по пояс, пока Джейми не нашел дом своего детства, после чего случайно зацепился пиджаком за ресторан, о котором он совсем позабыл, но теперь был твердо уверен: ужинать он поведет Сэма именно туда.

– Ну разве я не хороший босс? – отметил Джейми.

– Просто отличный, – согласился Сэм.

– Ты выдал замечательную презентацию, дружище! Прямо скажем, гениальную!

– Благодарю.

– У тебя все будет в порядке, – загадочно произнес Джейми.

– В порядке?

– Да, все будет в порядке, – повторил шеф и пошел смотреть на лондонский Тауэр.

Гуляя по верхним этажам музея, Сэм получил сообщение от Мередит: «Ну ты мне удружил! На утренней летучке я взглянула на туфли и поняла, что одна из них темно-синяя, а вторая – черная!»

«И в чем моя вина?» – спросил Сэм.

«Разлука сводит с ума», – ответила Мередит.

Остаток поездки прошел примерно в том же духе: в первой половине дня конференция, потом шатание по Лондону с Джейми и постоянное ожидание, когда же в Сиэтле наступит утро и Мередит проснется и позвонит, или пошлет эсэмэс, или напишет в чате, или отправит электронное письмо, или любым другим образом даст знать: она жива-здорова и тоже думает о нем.

Мередит держала Сэма в курсе того, как именно его отсутствие сводит ее с ума, продолжая уже начатый список.

#3: Случайно назвала бариста мамой.

#4: Забыла взять с собой пакетики для собачьих какашек и была вынуждена убирать все с помощью листьев.

#5: Убирала собачьи какашки листьями, хотя могла этого и не делать – все равно никто не смотрел, да и собаки наложили кучу не прямо посреди тротуара. И вообще, людям стоит почаще смотреть себе под ноги, вместо того чтобы засорять планету пластиковыми пакетами. Ну да, мои пакеты специальные, они быстро разлагаются, но какой от них толк, когда я все равно оставила их дома?

#6: Не смогла сформулировать спецификации на май-июнь, не доделала слайды для проекта Уилсон-Эббот, не встретилась с Эрин по поводу организации корпоратива в следующем месяце и на утреннем совещании даже не сумела сделать вид, будто внимательно слушаю, чтобы избежать нагоняя (вот именно, нагоняя, словно мы не взрослые люди, а дети какие-то) от Эдмондсона. Вместо этого я думала о тебе, думала о тебе, думала о тебе и… думала о тебе.

#7: Разболтала тебе про #6, не оставив себе шанса хоть немного притвориться, что мне все равно, что я не особо переживаю, что «да, ты мне нравишься, но я вовсе не сохну по тебе» и что меня не так уж легко заполучить. Без. Умна.

Единственное оставшееся у Сэма легкое практически выпрыгнуло из груди. Он считал часы до приезда домой.

И вот настал последний день конференции, и Сэм сидел на последнем докладе, который близился к концу. Он мог вздохнуть спокойно: больше не придется беспокоиться из-за технических неполадок, больше не придется бегать по разным встречам, больше не придется посещать никаких мероприятий, и уже через девятнадцать часов он полетит домой навстречу своему «и жили они долго и счастливо».

Они с Джейми договорились встретиться в том же гастропабе. Та пинта пива, как и Мередит, не выходила у Сэма из ума всю неделю.

Джейми опоздал. Весь мокрый и раздраженный, он влетел в бар, метнулся к стойке, а потом плюхнулся за стол напротив Сэма: по пинте пива в каждой руке.

– Спасибо, но я еще свое не выпил, – кивнул Сэм на стоявший перед ним бокал, почти полный. Он растягивал удовольствие.

– Не волнуйся, это все мне, – отрезал Джейми и добавил: – Сначала хорошую новость или плохую?

Сэм по опыту знал, что в его работе хорошая новость никогда не может компенсировать плохую. Они обычно и близко не стоят. А если стоят, то это не настоящая плохая новость.

– Хорошая новость, – начал Джейми, – заключается в следующем: Большой босс в восторге от того, как прошла конференция. Без сучка без задоринки. Ты ошарашил всех презентацией и своим алгоритмом. Рейтинг компании взлетел. Инвесторы в восхищении. Благодаря нам Большой босс озолотился.

– Именно этого я и добивался, – кивнул Сэм. – Но в чем тогда плохая новость?

– А плохая новость в том, что Большой босс заставляет меня тебя уволить, – ответил Джейми, скривившись.

Сэм не поверил своим ушам. Должно быть, шеф шутит.

– Ты шутишь? – спросил он.

– Нет.

– Но почему?

– Твое изобретение приносит колоссальные убытки. Оно феноменально, Сэм. Тебе полагается за него престижная премия или еще какая-нибудь награда. Большой босс считает, что ты – гений. Но алгоритм слишком хорош.

– В смысле?

– Как выяснилось, деньги мы делаем не на том, чтобы свести людей друг с другом, а на том, чтобы подбирать им неудачную пару раз за разом, оставляя надежду на успех. Твой алгоритм слишком эффективен. Доходы от вступительных взносов превысили все мыслимые ожидания, но ежемесячная подписка теперь ничего не приносит. Большой босс теряет уйму денег.

– Но ты ведь сказал: мы его озолотили? – недоумевал Сэм.

– Правильно, а он стремится заработать еще больше. Иначе он не был бы Большим боссом.

– И ты сказал, он жутко доволен тем, как все прошло.

– Именно поэтому он увольняет тебя только сейчас.

Вот вам и доказательство тезиса про хорошую и плохую новость! Тот факт, что Большой босс разбогател, – слабое утешение, когда тебя увольняют.

Вернувшись в отель, Сэм немедля позвонил Мередит, хотя в Сиэтле была еще ночь.

– Ты мстишь мне? – сонно спросила она.

– Сначала хорошую новость или плохую?

– Ой… мм…

– Меня уволили.

– Что?! Почему?

– Джейми говорит, я разоряю Большого босса.

– Но твой алгоритм гениален. Ты сам – гений!

– Никто не спорит. Однако мое изобретение вредит бизнесу. Шумиха скоро уляжется, а алгоритм останется, и все будут ненавидеть меня за то, что я вообще его придумал.

– Я не буду тебя ненавидеть, – заверила его Мередит.

– Конечно, ведь ты безумна.

– Знаешь, тогда я тоже уволюсь.

– Плохая мысль.

– Я организую восстание, подниму весь отдел маркетинга. Посмотрим, как он справится один, когда мы все уйдем.

– Все в порядке, правда?

– Но это нечестно! Тебя должны повысить, а не уволить.

– Отдых пойдет мне на пользу.

– Сэм, мне так жаль. Что я могу для тебя сделать?

– Встреть меня завтра днем в аэропорту.

Ливви

В аэропорту его никто не ждал – очень странно. Он прошел паспортный контроль, но никто не бросился ему навстречу. Он забрал багаж, но никто не встретил его у ленты с чемоданами. И никто не позвонил ему, застряв в пробке на пятой автомагистрали, извиняясь и обещая скоро приехать. Пока он прикидывал, стоит ли ему начать волноваться или пора обидеться или разозлиться, она прислала ему эсэмэс: «Прости, прости. Приезжай ко мне, все объясню». В вагоне экспресс-поезда из аэропорта Сэм задумался о том, что нейтральность сообщения не позволяет угадать, в чем же, собственно, дело. Она просто испугалась, или предпочитает парней, у которых есть работа, или осознала: разлука действительно подогревает чувства и ей больше нравится, когда его нет рядом. Или она откроет ему дверь в чем мать родила. Был всего лишь один способ узнать, но Сэм все равно еще тридцать пять раз перечитал сообщение.

Когда Мередит открыла ему дверь, на ней были треники, свитер, шарф, шапка, варежки и нечто похожее на несколько пар носков, надетых поверх друг друга. Другими словами, антоним к слову «голая». Она обняла Сэма, и он почувствовал, как к нему вернулось его легкое. Он не отпускал ее, растягивая это мгновение, а потом прошептал ей на ухо:

– Сейчас август. На улице двадцать пять градусов тепла. Почему ты одета как в январе? Или ты и впрямь безумна!

– Прости, что забыла забрать тебя из аэропорта, – сказала Мередит, отстранившись и отведя взгляд.

– Ничего страшного, – озадаченно ответил Сэм, ожидая разъяснений.

– Похоже, разлука действительно сводит с ума.

– Но ведь я вернулся! – радостно воскликнул он.

– Я не о тебе, у меня бабушка умерла.

Ее обнаружили спустя несколько дней после смерти – и это было, пожалуй, самое скверное. Бабушка Мередит – Оливия, или, как ее все звали, Ливви, – проводила зиму во Флориде, как и любой другой разумный и имеющий на то средства пенсионер из Сиэтла. А на лето она приезжала домой – к дочери, внучке, старинным друзьям и любимым местам, полным воспоминаний. Ливви жила в квартале Фёрст-Хилл, расположенном на небольшой возвышенности. В квартире, где она провела пятьдесят лет жизни, выросли мать и дядя Мередит, а у Мередит прошли там лучшие дни детства. Дочь Ливви вместе с мужем перебрались из города на остров Оркас, чтобы открыть собственную гончарную мастерскую и вести уединенную жизнь художников, поэтому Мередит выросла на ферме в окружении садов, пихтовых лесов и пляжей, обдуваемых всеми ветрами. Однако душа ее всегда рвалась в город, в старую добрую бабушкину квартиру на последнем этаже. Как только ей выпал шанс переехать в Сиэтл, она не задумываясь это сделала и поселилась неподалеку от Ливви.

Раз в неделю, не реже, они вместе ужинали. Кроме того, Мередит часто забегала к бабушке позавтракать по дороге на работу, или обедала с ней в центре, или заходила, чтобы та помогла ей подшить юбку или чтобы угостить ее чем-нибудь, будь то кекс собственного приготовления, или суп, или свежая вишня, или печенье, купленное у девочек-скаутов. Не то чтобы Ливви была совсем старой и немощной и не справлялась своими силами. Им просто нравилось проводить время вместе. Случалось, конечно, что бабушка пропадала из виду – ведь Мередит звонила или заходила в гости не каждый день. У Ливви было полно друзей, дел и встреч. И образ жизни она вела здоровый, если не считать полпачки сигарет в день. «Я курю вот уже шестьдесят лет, – говорила она. – Раз никотин еще не прикончил меня, может, он мне на пользу!»

К сожалению, Ливви ошибалась. Мередит поужинала с ней в среду вечером, они договорились пойти куда-нибудь позавтракать в воскресенье. В пятницу вечером Мередит позвонила бабушке и оставила на автоответчике сообщение о том, что хочет занести ей помидоров – сосед удружил, привез огромную коробку с собственного огорода. В субботу утром Мередит вдруг поняла: бабушка так и не перезвонила и они не условились, куда пойдут. Не то чтоб ее это удивило, но несколько обеспокоило. Ливви, безусловно, женщина занятая, но у нее же есть мобильный телефон! Мередит перезвонила, оставила еще одно сообщение, а потом еще одно. К тому моменту был уже поздний вечер субботы, поэтому Мередит пошла в бабушкину квартиру со своими ключами только в воскресенье утром.

Ливви сидела в постели: на носу очки для чтения, на коленях книга. Стакан воды на прикроватной тумбочке стоял нетронутый. Но, несмотря на мирную сцену, Мередит все сразу поняла. Она поняла это, едва войдя в квартиру, где не было слышно звуков трансляции бейсбольного матча по радио, где не было запаха кофе и воскресных булочек, где шторы были задернуты и окно закрыто. Она все поняла, наверное, еще раньше, ведь бабушка всегда перезванивала, потому что заботилась о Мередит и всегда держала слово, особенно если это касалось совместного завтрака по воскресеньям.

Приехала «скорая», на всякий случай. «Острый инфаркт миокарда», – предположили врачи. Настолько острый, что Ливви не успела ничего почувствовать: не сняла очки, не попыталась встать или позвать на помощь, не скорчилась от боли и даже не ощутила жажды, ведь стакан с водой остался нетронутым. «Все произошло очень быстро», – увещевали Мередит врачи. «Это случилось совсем недавно», – уверяли они. «Вы все равно ничего не смогли бы сделать», – убеждали они ее.

На похоронах Сэм держал Мередит за руку и был представлен родителям и остальным родственникам, а также многочисленным друзьям Ливви. Мередит сопровождала процедуру знакомства щедрыми комментариями: «Это Наоми. Они с мужем ходили на танцы вместе с бабушкой и дедушкой в пятидесятых. Наоми прекрасно танцует. Они с бабушкой – завзятые театралки». А потом: «Это Ральф и Элла Мэй – любимые бабушкины компаньоны в походах в кино». И затем: «Знакомься, это Пенни. Живет двумя этажами ниже. Бабушкина лучшая подруга. Ее муж умер совсем недавно. Наверное, они сейчас с бабушкой встретились где-то там на небесах». Мередит с Пенни обнялись и заплакали, тихонько раскачиваясь из стороны в сторону, а Сэм, засунув руки в карманы, стоял рядом в неловком ожидании, пока он сможет быть чем-нибудь полезен.

Казалось, родители Мередит тоже чувствуют себя не в своей тарелке. Кайл с Джулией были отшельниками, они сознательно выбрали жизнь на острове, на удаленном от цивилизации архипелаге, и наслаждались ею сполна. На первом этаже их дома располагалась гончарная мастерская, керамику они продавали прямо со двора, а сами жили на втором этаже и питались фруктами из собственного сада. Они обжигали горшки, говорили об искусстве, совершали долгие прогулки по пляжам, держась за руки, и плавали на каяке, исследуя бесконечные пещеры архипелага. Чтобы добраться до Сиэтла, который они без тени иронии называли «мегаполисом», им пришлось долго плыть на пароме, а потом долго ехать на машине. Кайл с Джулией не были ни укурками, ни социопатами, ни веганами и даже регулярно принимали душ. Они просто создавали красивые керамические предметы и, кстати, неплохо на них зарабатывали, а еще культивировали разобщенность, отчуждение от мира, от реальной жизни и даже иногда от тех, кого любишь. Друзей у них было мало, с Мередит они общались, только если она им сама звонила, с Ливви – точно так же. Они любили свою единственную дочь, вне всяких сомнений любили. Но свою уединенную жизнь вдвоем они тоже любили.

Кузен Мередит оказался их полной противоположностью.

– Дэшилл Бент Лайвли, – представился он, протянув Сэму руку и ослепив его улыбкой, будто из рекламы зубной пасты.

– Имя не настоящее, верно? – ответил Сэм, осторожно улыбнувшись. Он боялся обидеть кузена, но был практически уверен, что это псевдоним.

– Нет, конечно, – подмигнул ему Дэш, – но я предпочитаю использовать именно его. Даже мама соглашается: оно куда лучше имени, которое она сама мне дала.

– Я подбирала имя еще до того, как мне выпало счастье познакомиться с его обладателем, – пожала плечами тетя Мэдди. Ее муж Джефф был братом Джулии.

Дэшилл и Мередит родились в один день и считали себя двойняшками, хотя, кроме даты рождения и одной бабушки на двоих, у них было мало общего. Дэшилл (то ли гей, то ли нет) жил в Лос-Анджелесе и толкался в Голливуде, зашибая деньгу разными сомнительными способами, напрямую не связанными с индустрией кино. Мередит толком ничего не знала о его работе и лишних вопросов не задавала, что не мешало им сохранять доверительные отношения.

– Похоже, теперь я стал матриархом нашей семьи, – объявил Дэш после похорон.

– А как же я? – возразила Джулия.

– У тебя кишка тонка, – парировал Дэш. Во время церемонии он всячески старался всех отвлечь и развлечь, хотя было видно, что он тяжело переживает утрату.

После похорон все разошлись по домам: Джулия с Кайлом остановились в квартире Ливви, а Дэш с родителями поселился у Мередит, так что она сама оказалась в распоряжении Сэма, и он наконец-то отвел ее к себе домой, где они могли остаться наедине, где он мог заключить ее в объятия, где должно было состояться их воссоединение, мечтая о котором он пролетел пол земного шара. Поскольку изначально все пошло иначе, чем Сэм себе представлял, то и теперь он не знал, как вести себя. Он был вне себя от счастья – оттого что они вместе, и грустил – оттого что она в печали. Сэм шептал ей слова любви, ощущая морской запах ее кожи, и наслаждался тем, что есть.

– Я проголодалась, – вдруг заявила Мередит.

– Правда?

– Ага, странно, не находишь?

– У меня шаром покати, я ведь только вернулся.

– Точно, – улыбнулась она, а потом, ужаснувшись, добавила: – Я и забыла.

Сэм отыскал пару банок консервированного супа, который они разогрели и съели вприкуску с крекерами. Он пытался грустить вместе с Мередит, но не мог унять радости, ведь любимая снова рядом!

– Я так сильно скучал по тебе, – признался Сэм, чтобы сменить тему. Сильно скучал? Явное преуменьшение.

– Точно, – улыбнулась она. А потом, ужаснувшись, добавила: – Я и забыла. – И вдруг, захихикав вопреки всему, попросила: – Может, напомнишь мне, насколько сильно?

Что сказала бы Ливви

Неделя выдалась трудная. Мередит с Дэшем взяли небольшой отпуск и вместе с родителями занялись сортировкой целой жизни. Сэм не хотел путаться под ногами, но он же был безработный, а лишние руки могли им пригодиться. Так хоть от него кому-то будет польза. В понедельник Сэм заворачивал в газету бокалы для вина. А еще – тарелки, чашки, вазы, салатницы, стопки и кубки. Он заворачивал светильники и фарфоровую статуэтку, изображавшую двух танцоров, – память о медовом месяце в Париже. И глиняную утку, которую Мередит слепила во втором классе. Постепенно Сэму стало казаться, что он сам, как газетный лист, весь покрыт типографской краской. Закончив, он аккуратно уложил каждый завернутый предмет в коробку.

– Что ты делаешь? – ахнула Джулия, войдя на кухню.

– Я? Упаковываю хрупкие предметы.

– И складываешь все в одну коробку?

– Да, а что?

– Так нельзя! Нужно все разложить по отдельным коробкам, с двойными стенками, и каждую надписать. Давай я лучше сама сделаю. Перевозка керамики – моя специальность как-никак.

– Брось, бабушка все равно кинула бы все в одну кучу, – донеслось из гостиной.

– Но мы потом ничего не найдем! – возразила Джулия.

– Бабушка сказала бы: «Ну и пусть! Начнешь открывать коробки, а там приятный сюрприз», – прокричала Мередит.

– Вряд ли я вообще стану их открывать, – проворчала Джулия. – Ума не приложу, когда это использовать.

– Бабушка сказала бы: «Каждый день! Нет смысла хранить дорогой фарфор в буфете и доставать его лишь по торжественным случаям – они так редки!»

Во вторник они разбирали одежду.

– Бабушка сказала бы: «Выкиньте все на помойку!» – произнес Дэш, уперев руки в боки и критически разглядывая содержимое гардероба.

– Может, отнесем в какую-нибудь благотворительную организацию? – предложила Мередит.

– В какую? Армию спасения старушек?

Проходившая мимо Джулия протиснулась между ними и, сняв с крючка на внутренней дверце шкафа поношенный оранжевый кардиган, тут же надела его на себя.

В среду они разбирали бумаги.

– Бабушка сказала бы: «Выкиньте все на помойку!» – снова произнес Дэш, но на этот раз, пока Сэм готовил сэндвичи и попкорн, все уселись на полу и попытались хоть как-то рассортировать миллионы разных бумажек: личные письма отдельно от деловой переписки, старые счета отдельно от еще не оплаченных, выписки из банка и просто мусор.

– Когда нас не станет, все будет уже совсем по-другому, – рассуждала Мередит. – После меня не останется бумажных писем, счетов, или выписок из банка, или бланков из налоговой. Внуки просто возьмут да удалят содержимое моего электронного ящика – вот и все.

Мередит наткнулась на зеленую рекламную листовку, которую торопливо сложила и спрятала в карман. Затем, найдя еще парочку, на этот раз голубого и розового цвета, она отправила их туда же. Оставшись на кухне наедине с Сэмом, она выкинула их в ведро, убедившись, что сверху их не видно.

– Что это за бумажки? – поинтересовался Сэм.

– Реклама одного гончара из Флориды. Бабушка постоянно пилила маму, чтобы та создала сайт в Интернете, как у Питера-горшечника, и начала принимать заказы онлайн, как Питер-горшечник, и делала садовые фигурки гномов, как Питер-горшечник. Ливви считала: залог его успеха в неиссякающей очереди из пожилых людей, которые мечтают приобрести очередное его творение, – объяснила Мередит. – А мама зовет его делягой и выходит из себя при одном его упоминании. Хочу поберечь ее нервы.

В эту минуту на кухне появилась Джулия. Она выудила листовки из мусорного ведра, расправила их на столешнице и, не говоря ни слова, унесла с собой.

В четверг всем потребовалась передышка. Джефф с Мэдди и Кайл с Джулией отправились в Сьюард-парк – просто погулять на солнышке и развеяться. Дэш с Мередит – втайне от родителей, с виноватыми лицами, но довольные собой – разбирали бабушкины драгоценности.

– Бабушка сказала бы: «Выкиньте все на помойку!» – легкомысленно провозгласила Мередит, восседая посреди постели в окружении кучек из жемчуга, золотых цепочек, оловянных амулетов, бриллиантовых ожерелий (и с настоящими камнями, и со стекляшками), браслетов из нефрита и огромных перстней. Попадалось кое-что ценное, но в основном – обычная бижутерия. Попадались восхитительные вещицы, но в основном – ничего особенного.

– Делим на четыре кучки: для твоей мамы, для тебя, для меня и для АССы, – подал мысль Дэш.

– Что за АССа?

– Армия спасения старушек, ты забыла?

– Боюсь, даже они не всё согласятся принять.

– Бабушка хотела бы, чтоб я взял вот это, – сказал Дэш, держа в руках коралловые клипсы с символом солнца и луны.

– Бабушка сказала бы, что они омерзительны, – сообщила Мередит.

– Но она сама же их носила!

– Разумеется. Более того, в сорок седьмом, когда она купила эти клипсы, они наверняка были последним писком моды, но сейчас безнадежно устарели.

– А я пущу их в ход, – отмахнулся Дэш, цепляя клипсы на уши.

– Давай! Бабушка гордилась бы тобой, – подзадорила Мередит.

В пятницу они занялись оставшимися вещами: вроде целая куча, а вроде не так уж много. Телефон, спицы для вязанья и пряжа, ящик с барахлом, полный того, что обычно хранят в ящике с барахлом: клейкая лента, ножницы, флаеры с меню службы доставки, просроченные купоны на скидку, разноцветные резинки, скрепки и брелоки для ключей – без ключей. Походя они обнаружили конфетки «Эм-энд-эмс», которые Ливви однажды спрятала от Мередит и Дэша – им было по пять лет. Большинство конфет они тогда отыскали, но, как видно, не все. Нашлись и упавшие за телевизор видеокассеты, а еще книжки-раскраски, то ли забытые с тех времен, когда внуки Ливви были маленькими, то ли оставленные на всякий случай: вдруг в дом забредут дети? Еще оставалась вся мебель. Они позвонили в Армию спасения, на этот раз невыдуманную, и ждали, когда те приедут все забрать. Дядя Джефф уже вел телефонные переговоры с риелтором, как вдруг Мередит объявила:

– Я перееду сюда.

– Куда? – рассеянно переспросила Джулия.

– Сюда, к бабушке. Хочу жить тут.

– Но это же типичная старушечья квартира, – попытался разубедить ее Джефф.

– Бабушка поселилась здесь сразу после свадьбы, здесь росли вы с мамой, вы жили тут подростками, – не сдавалась Мередит.

– Слишком много истории, слишком много воспоминаний, – вставил Дэш.

– И что в этом плохого?

– Тебе тут будет нелегко.

– Бабушка хотела бы, чтоб я здесь поселилась, – упрямилась Мередит.

– Куча жуткой мебели, – добавил Дэш.

Что правда, то правда: кое-что из предметов обстановки могло побороть даже самую сильную ностальгию.

– Я избавлюсь от своей квартиры и буду платить вам аренду, – объявила Мередит маме с дядей.

– Не говори глупостей! – возмутился дядя Джефф. – Ты же член семьи, эта квартира принадлежит и тебе тоже. Дело вовсе не в деньгах.

– Ливви была бы рада, если б ты сюда переехала, – признала Джулия, – но только если ты сама действительно этого хочешь. Если в этой квартире на тебя не нахлынет тоска, ты не станешь грустить и не замкнешься в себе. И если ты хочешь переехать не только потому, что не можешь с расстаться с бабушкой.

– Да, я не могу с ней расстаться, – согласилась Мередит. – Но причина не в этом.

Позже вечером, когда все ушли (Дэш поехал ночевать к Сэму, а Джефф, Мэдди и Джулия с Кайлом отправились к Мередит), Сэм начал разворачивать аккуратно завернутые тарелки, чашки, бокалы и салатницы и снова расставлять все по полкам. По ощущениям Мередит, ее собственная дешевая посуда, купленная вразнобой, не шла ни в какое сравнение с бабушкиным фарфором. По ощущениям Мередит, этому фарфору место в бабушкиных буфетах. По ощущениям Мередит, Ливви посоветовала бы ей поступить именно так.

– Ты всегда знаешь, чего хотела бы твоя бабушка, – заметил Сэм.

– Конечно, я ведь знала ее всю свою жизнь.

– А как насчет того, чего ты сама хочешь?

– Я хочу того, чего она хочет. Вернее, хотела. Она всегда желала мне только лучшего, поэтому я хочу того же, что она.

– И я тоже, – кивнул Сэм. – Давай я закончу распаковывать тут, а ты пока пойдешь к себе и начнешь собирать вещи.

– Я могу и завтра начать.

– Может, ты хочешь провести последний вечер с семьей перед их отъездом? С Дэшем, родителями, дядей и тетей?

– Ты моя семья, – ответила Мередит, – и тебе тоже нужно домой – собирать вещи.

– Зачем?

– Переезжай сюда ко мне!

– Что?

– Переезжай сюда!

– Мерд, не слишком ли рано?

– Но ты предлагал жить вместе еще до поездки в Лондон.

– Я пошутил.

– Неправда.

– Я… бредил от счастья.

– Ударение на слово «счастье».

– Ударение на слово «бредил»!

– Твоя квартира слишком маленькая, а моя… слишком «моя». Бабушкина – в самый раз. К тому же бабушка сказала бы, что тебе стоит переехать ко мне.

– Думаешь?

– Уверена.

– Я пришелся бы ей по вкусу?

– Смеешься? Ты бы ей очень понравился!

– С чего ты взяла?

– Ты умный. Веселый. Любишь бейсбол. Готовишь вкусный попкорн. Но самое главное, ты замечательно относишься к ее внучке.

– Я безработный, а бабушки не переваривают бездельников.

– Поверь мне, отношение к внучке с легкостью перевесит этот недостаток.

– Жаль, я не успел с ней познакомиться, – признался Сэм. – Кажется, она была удивительным человеком.

– Мне не верится, что ты не успел с ней познакомиться. И уже никогда не успеешь.

– Но у меня еще есть шанс ее узнать.

– Каким образом?

– Живя у нее дома, – сказал Сэм. – Обожая ее внучку.

Следующие две недели они потихоньку перевозили свои пожитки в квартиру Ливви, но тем вечером, когда решение было принято, Мередит отправилась к себе и отвязала все модели самолетов. Вернувшись в их новое жилище, Сэм обнаружил свежезастланную постель, двух собак и сотни самолетиков, свисающих с потолка. А потом они с Мередит отправились обновлять спальню.

Сэм лежал и наблюдал, как самолетики тихо покачиваются, отбрасывая на него с Мередит тени, замысловатыми татуировками ложащиеся ему на живот и ноги, ей – на грудь и лицо, кружащие вокруг ее пупка, словно над авиабазой.

– Почему ты вообще начала мастерить модели? – поинтересовался Сэм.

– Не знаю, – задумчиво ответила она. – Я была тогда еще совсем маленькой, так что толком и не помню. – Она подняла ногу и кончиками пальцев указала на модель истребителя времен Второй мировой, неряшливо разрисованную розовыми и фиолетовыми тонами. – Вот мой первый самолет. Его построил папа, а раскрашивать отдал мне.

– Да уж я догадался.

– Просто начала, и все. Может, родителям требовалось чем-нибудь занять меня, иначе я разнесла бы им всю мастерскую. Если хочешь зарабатывать на жизнь керамикой, стоит придумать, как обезопасить ее от собственного карапуза.

– А может, ты стремилась в небо? Хотела улететь?

– Скорее, дело в достижении чего-то. Смотри, человечество научилось летать! И тут то же самое. Смотри, ты провозилась весь день с кучей деревяшек, бутылочкой клея и красками, и у тебя получился самолет. Думаю, родители хотели, чтоб я поняла: мне все по плечу.

– Жаль, я не знал тебя маленькой, – вздохнул Сэм.

– Почему?

– Ты наверняка была самой умной, веселой и славной девчушкой на свете.

– Было бы немного странно, если б ты думал так о шестилетнем ребенке.

– Нет, ведь я и сам был бы шестилеткой. Я помогал бы тебе строить самолеты.

– Ты и сейчас можешь помогать мне.

– И куда мы их поставим?

– Как раз поэтому я и начала развешивать модели на потолке – свободных полок больше не было. А на потолке им самое место, самолет ведь создан для полетов. И потом, когда они над головой, то я летаю во сне.

– Всем снятся такие сны, – отметил Сэм.

– Но мои – особенные, – возразила Мередит.

Разлука – она и есть разлука

Тому, что случилось далее, было несколько объяснений. Во-первых, Сэм не мог вынести грустного взгляда любимой, и ему жутко хотелось чем-нибудь помочь. Во-вторых, он все еще находился в той стадии, когда мужчина из кожи вон лезет, дабы завоевать сердце женщины. И в-третьих, у него была масса свободного времени, ведь с работы его выгнали. Хотя ключевую роль сыграла все-таки его самонадеянность. И то, что он действовал наобум, не представляя, куда это все приведет. Отдаленно не представляя. И впрямь, откуда ему было знать?

Еще одной причиной стала зависть. Сэм с удивлением обнаружил, что завидует Мередит из-за смерти ее бабушки. Конечно, не из-за самого факта – очевидно, Сэм не стал бы такого желать – и не из-за потери любимого человека как таковой. Воспоминания – вот что не давало ему покоя. Сэм далеко не сразу это понял.

Поначалу он думал, что сильно переживает за Мередит, и точка. Потом – что она заразила его своей печалью. Отчасти он допускал, что это досада: ведь он уже никогда не познакомится с Ливви. Отчасти признавал, что он, Сэм, самовлюбленный козел, который ждет не дождется, когда же его любимая придет в себя (старики умирают, тут ничего не поделаешь!) и снова станет той веселой, жизнерадостной и неунывающей девушкой, какой он смутно ее помнил. Однако дело обстояло куда сложней. Сэм скучал по собственной матери – вот отчего ему было так тяжело.

Скучать по кому-то, кого ты едва знаешь, – вдвойне тяжело. Ведь скучать – значит помнить: одно неразрывно связано с другим. А Сэм едва помнил свою мать, точнее, вообще не помнил, поэтому тоска по ней была странной и особенно мучительной. Не столько тоска, сколько ощущение пустоты – будто упустил что-то, например автобус. Будто мимо прошло нечто важное, не оставив следа, не обронив ни одного воспоминания, которое можно было бы бережно хранить.

Мать Сэма погибла в автокатастрофе, когда ему было тринадцать месяцев. По рассказам отца, Сэм к тому времени уже сказал первое слово – «мама» – и очень любил ее, заходился в плаче, как только она скрывалась за дверью. Его даже нельзя было оставить с нянькой, потому что Сэм цеплялся за мать мертвой хваткой и ни в какую не отпускал от себя.

Сэм принимал эти истории за чистую монету. Не то чтобы он свято верил в непогрешимую честность отца – тот наверняка и рад был бы соврать, лишь бы подарить Сэму хоть частичку воспоминаний о матери, – просто именно так и ведут себя малыши в годик с лишним. Отец Сэма преподносил свои рассказы как доказательство невиданной любви сына к матери, но Сэм знал: ничего необычного тут не было.

И его детские фотографии ничем не отличались от фотографий любого другого младенца. Вот он с красным сморщенным личиком заходится в плаче, вот он завернут в одеяльце – похож на буррито, вот он с собакой, со снеговиком, весь в каплях мороженого из вафельного рожка, весь в муке, вот он на полу в кухне посреди пластиковых контейнеров, вот голенький и перепачканный в саду, а вот на горке в шапке, съехавшей на глаза, вот его щиплет гусь, вот в него тычется губами теленок, или овца, или коза, а на одном фото – даже самый настоящий як. Были там и фотографии Сэма с матерью: нелепые широченные штаны, кричащие футболки и пышная копна кудрявых волос (маминых, конечно, – увидеть, какие волосы вырастут у Сэма, она уже не успела). Из массы снимков Сэм особо выделял две фотографии. На одной из них мама лежит на спине на зеленом ковре с длинным ворсом, а ее волосы рассыпались вокруг головы, будто стоят дыбом, как у мультяшного героя, которого ударило током. И в ворохе этих безумных кудряшек сидит Сэм, играя мамиными мягкими волосами, словно это свежевыпавший пушистый снежок. На другой – она кормит его грудью, а он ухватился за непослушный мамин локон, сжал его в кулачке и намотал себе на ручку – будь он профессиональным борцом, такой прием признали бы запрещенным.

Как Сэм ни старался, ему не удавалось вызвать то давнее ощущение маминых волос. В семь лет он выяснил у отца, каким шампунем и бальзамом она пользовалась, и стал мыться ими в надежде, что запах запустит некий скрытый механизм памяти. В десять, насмотревшись сериалов про полицейских, он отправился искать образцы волос, для чего кропотливо перебрал все коробки с мамиными вещами, какие только нашлись в подвале, – отец так и не собрался с духом, чтобы отдать их в благотворительную организацию. Сэм набрал какое-то количество волосков со старых свитеров, пиджаков, платьев и с очков для чтения – волосы зацепились за крепления дужек. Находку он закрепил с помощью липкой ленты изнутри на обложке книги из серии «Выбери себе приключение». Сэм мог часами перебирать эти прядки, но все без толку: тактильные ощущения заветных воспоминаний не пробудили. Он даже пожертвовал один драгоценный экземпляр для спиритического сеанса, но и говорящая доска ему не помогла. Начав встречаться с девчонками, Сэм ожидал обнаружить в себе наклонность к пышноволосым или как минимум особое пристрастие к их хвостикам, кичкам и косам, но если он и наматывал себе на палец девичий локон или проводил рукой по шелковистым волосам, то не чаще, чем любой обычный парень. По-видимому, недолгие взаимоотношения Сэма с матерью тоже были самыми что ни на есть обычными. Однако в памяти у него не сохранилось ничего, ни единого мгновения. У Мередит, наоборот, осталось от бабушки так много! По сравнению с абсолютным отсутствием матери Сэма бабушка Мередит почти присутствовала в их жизни.

В последний день бейсбольного чемпионата Сэм и Мередит пошли смотреть матч на стадион. Поход на заключительную игру сезона – традиция, которую Мередит с бабушкой соблюдали из года в год. Поскольку на следующий день Ливви всегда улетала во Флориду, для них это был официальный конец лета, пусть погода давно сменилась на осеннюю, а каникулы давно закончились. Прежде чем купить билет на самолет, Ливви хотела убедиться, что «Сиэтлские мореходы» точно не выйдут в плей-офф, и тянула до последнего, даже в те сезоны – и таких было немало, – когда еще к концу апреля все становилось ясно. Однако билеты на последнюю игру закупались в первый же день поступления в продажу. Их-то Сэм с Мередит и обнаружили утром в день финальной игры, роясь в ящике прикроватной тумбочки в надежде отыскать презервативы – затея явно бесполезная, но чем черт не шутит?

После смерти бабушки Мередит перестала интересоваться бейсболом: не могла ни смотреть, ни трансляции слушать, ни даже читать таблицы результатов. Сэм следил за сезоном через Интернет и всегда в наушниках. Его такой порядок вещей вполне устраивал, но тут он решил, что сходить на стадион им все-таки стоит.

– Жаль, если пропадут билеты, – аргументировал он.

– Ничего, я переживу, – ответила Мередит.

– Твоя бабушка хотела бы, чтоб мы сходили.

– С чего ты взял?

– Она была заядлой болельщицей. И потом, это ваша традиция.

– На улице льет как из ведра – не самый подходящий день для бейсбола.

– Закроют крышу, и нет дождя. И в такую погоду все равно заняться больше нечем! – убеждал ее Сэм. Считать поход на бейсбол оптимальным времяпрепровождением в дождливый день он начал только после переезда в Сиэтл, и то не сразу.

– Я ненавижу бейсбол, – упрямилась Мередит.

– Ты его обожаешь! – настаивал Сэм.

– Раньше – да, но сейчас я его ненавижу, потому что он напоминает мне о бабушке.

– Как раз поэтому и надо пойти! Чтобы попрощаться с Ливви.

– Я не хочу с ней прощаться.

– Не навсегда, – объяснил Сэм, – всего на пару месяцев. Ты попрощаешься с ней так, будто она завтра, по обыкновению, улетает во Флориду.

Предложение Сэма заинтриговало Мередит, и ее скептицизм как рукой сняло. Одевшись потеплей, они отправились на игру, а по дороге на стадион зашли в азиатский супермаркет затовариться суши, вьетнамскими сэндвичами и японскими кукурузными чипсами – по словам Мередит, самая правильная еда для бейсбола, в бабушкином представлении. Им удалось пронести на стадион термос с горячим какао, который они спрятали во внутреннем кармане мешковатой куртки Мередит. Ведь Ливви считала, что семь долларов за кофе на стадионе – это чересчур. Они поделили обязанности по ведению счета: Мередит записывала очки в нечетных иннингах, а Сэм – в четных. Он заикнулся было, что, когда снимаешь варежки, мерзнут пальцы, но Мередит обезоружила его доводом:

– Бабушка была убеждена, что непременно нужно записывать счет.

– Но зачем? – недоумевал Сэм. Вести счет его давным-давно научил отец в надежде, что Сэм перестанет донимать его просьбами купить чего-нибудь перекусить прямо посреди иннинга. – Ты хоть раз пересматривала потом эти таблицы?

– Нет, – ответила Мередит. – Бабушка говорила: главное, чтобы они были заполнены.

Хотя они и пришли на матч по инициативе Сэма, его энтузиазм иссяк вскоре после того, как «Лос-анджелесские ангелы» заработали пять ранов в шестом иннинге, а температура воздуха заметно упала. По его мнению, можно было бы уже и пойти.

– Кажется, я отморозил себе зад, – тонко намекнул Сэм.

– Закон Ливви: «Что бы ни случилось, настоящие болельщики остаются до конца матча».

– Смотри, у меня пар изо рта!

– Сэм, на улице градусов десять, не меньше.

– Но уже зима!

– Первая неделя октября?

– Бейсбол вообще летний вид спорта.

– Бабушка мечтала, чтобы сезон заканчивался в День труда [4] . Не потому, что была трусишкой, как ты, и опасалась простуды. Ей не терпелось во Флориду – скорей повидать всех друзей.

– Я не трусишка. Счет – восемь – один. Температура – минус четыре градуса. Какао закончилось, а покупать кофе за семь долларов мне запрещено. Давай пойдем домой и будем вспоминать Ливви перед камином.

– Что бы ни случилось, настоящие болельщики остаются до конца матча, – произнесла Мередит нараспев радостным тоном.

Они остались, чтобы досмотреть сырую во всех смыслах игру и увидеть, как их команду окончательно разгромят со счетом одиннадцать – один. На выходе со стадиона Мередит сжала руку Сэма:

– Спасибо тебе, что заставил меня пойти. Ты был прав, именно этого хотелось бы бабушке.

– Мне понравилось! – сказал Сэм.

– Неужели?

– Про отмороженные части тела – это я просто шутил.

– Погоди, вот пойдем на открытие сезона – там будет еще холоднее.

– Открытие сезона?

– Разумеется! Бабушка мечтала, чтоб его сделали государственным праздником. Такое нельзя пропускать!

– Действительно.

– Прости меня за банально-слащавый поступок, свидетелем которого ты сейчас станешь, – заранее извинилась Мередит, затем отпустила руку Сэма и обернулась к стадиону: – До свидания, бабушка. Хорошо тебе провести время во Флориде. Скоро увидимся, а созвонимся и того раньше.

– Действительно банально и слащаво, – согласился Сэм, обняв Мередит и прижав ее к себе из любви, равно как и из соображений тепла.

– А она бы мне ответила: «Если я первая тебя не увижу».

– И как же это понимать? – удивился Сэм.