Тяжелый понедельник

Санджай Гупта

Тяжелый понедельник

...

Моей красивой жене Ребекке и нашим троим чудесным дочерям – Сейдж, Скай и Солейл. Учитесь новому всю жизнь и будьте мудрыми и терпеливыми учителями. Помните одну истину: все замечайте, на многое закрывайте глаза, немногое поправляйте.

Всем врачам, которые постоянно совершенствуют медицинскую практику.

Личному составу и медицинскому факультету Мичиганского университета и резидентам больницы Челси.

И наконец, доктору Джулиан Т. Хофф. Я задумал написать эту книгу много лет назад, когда вы взяли на себя обязательство обучать меня. Спасибо за все уроки в операционной и вне ее стен.

Глава 1

Парамедики [1] с шумом проскочили через вращающиеся стеклянные двери приемного отделения. Одетые в синие комбинезоны с яркими эмблемами на правом нагрудном кармане, они быстро двигались в своих высоких черных ботинках. На решительных молодых лицах виднелись следы копоти. По-видимому, там, откуда они только что приехали, был дым и огонь. Они толкали вперед каталку с женщиной, завернутой в кокон из серебристой, отражающей свет ткани. Полиэтиленовый мешок, соединенный трубкой с введенным в вену катетером, болтался на металлическом стержне в такт движениям. Из мешка капала в вену прозрачная жидкость. Санитары быстро вывезли каталку на середину приемного отделения скорой помощи.

Если посмотреть на помещение сверху, то становилось понятным, что оно было спланировано с большой изобретательностью. Все пространство приемной делилось на центральную площадку и примыкавшие к ней палаты, расположенные, как спицы вокруг ступицы колеса. По палатам больных располагали соответственно тяжести состояния – чем хуже, тем ближе к площадке. Женщину выкатили в самый центр.

– Попытка самоубийства. Женщина врезалась на полном ходу в телефонный столб. – Громкий голос парамедика перекрыл голоса врачей и сестер, стоны больных, детский плач, сигналы мониторов и звук телевизора, работавшего в соседнем зале ожидания.

Доктор Джордж Виллануэва жил и работал в самом центре отделения экстренной помощи. Он обратил внимание на женщину сразу, еще до того, как парамедик начал о ней рассказывать. Расположился Виллануэва на стуле, который с трудом вмещал его громадное, как у Гаргантюа, тело. Он производил впечатление слона, сидящего посреди цирковой арены, или гигантской звезды в центре Солнечной системы. Собственно, на пациентку доктор воззрился сразу же, как только ее маленький, хрупкий, укутанный в ткань силуэт возник в отделении. Со своего наблюдательного пункта Виллануэва сразу заметил, что на лице, стиснутом жестким пластиковым воротником, нет ни единой морщины. Лет двадцать пять, не больше. Лицо бледное, губы слегка синюшны. Нос, казалось, был разбит от удара о подушку безопасности: от переносицы в обе стороны протянулись темные синяки. «Симптом очков», – подумал Виллануэва. Значит, скорее всего перелом основания черепа. Он посчитал скорость падения капель. «Слишком медленно». Парамедик несколько раз сжал дыхательный мешок, соединенный с интубационной трубкой, вставленной в трахею больной, закачивая воздух в ее легкие.

– Слишком медленно, – буркнул Виллануэва. – Травма, бокс восемь, – крикнул он, жестом направляя санитаров с каталкой в отсек вблизи центра отделения. Маленькие карие глаза врача впились в больную, массивная, размером с добрый арбуз, голова на мощном торсе повернулась, как голова чудовища из пластилиновой анимации. Пока мимо него провозили каталку, Виллануэва продолжал сосредоточенно думать. Он заметил, что глаза женщины открыты, но смотрят – хотя это было не очень заметно – в разные стороны и один зрачок немного больше другого. Обе руки слабо шевелятся под серебристым одеялом. Потом перевел взгляд на мешок, соединенный с катетером, введенным в мочевой пузырь. Мешок был почти пуст. Сердце билось очень часто. Виллануэва насчитал сто двадцать четыре удара в минуту.

– Так что, говорите, с ней случилось? – обратился он к парамедикам.

– Пыталась расплющить свой «камри» о телефонный столб. Никаких следов торможения. Она даже не пыталась остановиться. Несомненно, попытка самоубийства, – без запинки ответил молодой парень. Со лба его капал пот.

– Стопудово, – согласился Виллануэва. Он сбросил свои триста пятьдесят фунтов со стула и догнал почти бежавших парамедиков. Двигался Виллануэва с поразительной для такого массивного мужчины грацией и быстротой. В нем еще чувствовалась реакция второго защитника команды Мичиганского университета. Было такое впечатление, что он несется с мячом по полю. Виллануэва четыре года продержался в профессиональном футболе, прежде чем его вес в двести семьдесят пять фунтов не оказался слишком субтильным для нападающего. Когда он покинул лигу, даже в школьных командах в этой роли выступали юнцы весом не меньше трехсот фунтов. Конечно, теперь по весу Виллануэва вполне годился для игр в Национальной футбольной лиге. Но теперь вместо шлема и наколенников он носил операционную форму двадцатого размера, с трудом вмещавшую его могучие телеса, которые сильно раздались за двадцать два года, что он не играл в футбол. Форма часто расходилась на животе, не выдерживая натиска. Штаны были так тесны, что многие медсестры находили такую одежду непристойной. Из приличия Виллануэва обычно надевал белый халат – единственную одежду, которая скрадывала его лишний вес. Но сегодня, после реанимации какого-то больного, его забрызганный кровью, смятый халат уже несколько часов валялся в одной из травматологических палат.

Пока женщину перекладывали с каталки, Виллануэва и медсестра отделения уже стояли у стола. Виллануэва потянулся вперед, поправил ортопедический воротник на шее женщины, а потом взглянул на медсестру:

– Прибавь кислород, увеличь объем вентиляции и темп введения раствора, вызови нейрохирурга. Это никакое не самоубийство. У этой женщины в голове взорвалась бомба. Не бездельничай, поворачивайся!

Медсестра хотела было сказать, что она вовсе не бездельничает, но потом передумала и повернула клапан, увеличив поток чистого кислорода в дыхательные пути.

Парамедики переглянулись и покачали головами, в очередной раз подивившись ловкому трюку своего любимого фокусника. Потом они направились к выходу, тяжело переступая в своих высоких черных ботинках и прислушиваясь к сигналам раций.

Мгновенные, импульсивные диагнозы Виллануэвы были легендой Центральной больницы Челси. За быстрое мышление и живость движений доктор Виллануэва заслужил прозвище Эль Гато Гранде – Большой Кот. Или просто Гато. Доктор Джордж Виллануэва очень плохо говорил по-испански, а на имя Хорхе, данное ему при крещении, перестал отзываться еще в первом классе школы. Но прозвище Гато Гранде прилипло к нему прочно.

Несколько часов назад, сидя на своем же стуле, он молча наблюдал за суетой двух врачей отделения в травматологическом боксе. Они спорили о том, что происходит с их пациентом, когда у больного вдруг начало стремительно падать давление. Если бы вы в этот момент внимательно присмотрелись, то увидели бы, что у доктора Виллануэвы слегка покраснели щеки, а глаза чуть-чуть прищурились. Это был его коронный взгляд, и не дай Бог, чтобы этот взгляд был направлен на вас! Прождав еще секунду, он не выдержал и, спрыгнув со стула, ворвался в палату, где два врача безуспешно пытались вернуть к жизни больного – мужчину лет шестидесяти. Один из них, склонившись к уху больного, кричал:

– Сэр, вы меня слышите?

– Ни черта… он не слышит, – сердито буркнул Виллануэва, ворвавшись в палату и, проехавшись на пятках по плиткам пола, затормозил у койки. Левой рукой он схватил со стола бутыль с йодом, а правой – шприц с иглой шестнадцатого размера. Елейным голосом попросил доктора посторониться, но, не дождавшись нужной реакции, резко отодвинул коллегу движением, отработанным на полях футбольных баталий. Врач не успел раскрыть рта, как Виллануэва решительным жестом задрал вверх рубашку больного и щедро брызнул йодом на левую сторону грудной клетки. В следующую секунду он всадил иглу в грудь пациента и скривился в довольной улыбке, когда игла попала куда следует. Он потянул на себя поршень, и шприц тут же наполнился алой кровью.

– Тампонада сердца, – внушительно произнес Виллануэва, ни к кому конкретно не обращаясь. – Пять, четыре, три, два, один…

Он умолк. С пациентом ничего не произошло.

– Один на ниточке… – добавил бывший футболист и бросил взгляд на прикроватный монитор. Давление в перикарде тем временем упало, а давление в артериях, а заодно и пульс вернулись к норме. Больной порозовел. – Ноль.

Виллануэва отвернулся от пациента и зашагал прочь.

Врачи в палате застыли на месте. Они пропустили тампонаду, а эта ошибка могла стоить больному жизни.

– Ничто не предполагало, что он нуждается в тампонаде, – заикаясь, промямлил врач отделения в спину удаляющемуся Большому Коту. А тот, не оглянувшись, сбросил забрызганный кровью халат и швырнул его в бак для грязного белья.

Гордо вскинув голову, оставшийся без халата Виллануэва прошествовал мимо группы медсестер, мимо мальчишки, которому зашивали рану на голове, мимо акушеров, изо всех сил старавшихся переместить плод в утробе беременной пациентки в нужное положение, мимо упавшего с крыши собственного дома пьяницы и бизнесмена в строгом костюме, жаловавшегося на боль в груди. К Виллануэве метнулся студент, глядя на которого сразу становилось ясно: он явно лучше бы себя чувствовал в библиотеке, нежели в отделении неотложной помощи. В руке студента был блокнот, а на лице – недоумение. Он то и дело переводил взгляд с женщины, у которой «взорвалась в голове бомба», на самого Гато.

– Но как вам это удалось? – выдавил из себя восхищенный юноша. Он извлек из кармана ручку и приготовился записывать. Виллануэва отобрал у студента ручку, блокнот и даже – прежде чем остановиться – успел ослабить на его шее галстук.

– Не надо ничего писать, – глядя парню в глаза, наставительно произнес Джордж. – Слушай и учись у мастера. – Он игриво подмигнул смазливой медсестре. – То, что ей нужно больше кислорода, я понял по бледности кожных покровов и по синеве губ, это очень просто.

Сейчас Большой Кот был похож на вошедшего в роль профессора. Он выпрямился во весь рост – шесть футов два дюйма – и с этой высоты назидательно вещал на все отделение. Как ни боялись его студенты, но самые лучшие из них именно из-за Гато Гранде стремились попасть в Центральную больницу Челси. В медицине трудно назвать кого-то «лучшим» в какой-то области, но Джордж Виллануэва был исключением из правила. Не прилагая к этому никаких усилий, он считался лучшим травматологом страны.

– Первым делом всегда смотри на мочеприемник, – продолжал он наставлять студента. – У такой молодой дамы должно быть много мочи. Если ее нет, значит, больной надо ввести жидкость.

Студент хотел было записать эту мудрую мысль, но вовремя вспомнил, что Виллануэва отобрал у него и ручку, и блокнот.

– Не надо ничего записывать, не переживай, – повторил доктор Виллануэва, словно прочитав мысли юного коллеги. – Погрузись в ситуацию, вникни в нее – и никогда ничего не забудешь.

Парень истово закивал головой в знак согласия.

– Кстати, сколько ей лет? – поинтересовался Виллануэва.

Студент метнулся к посту, схватил со стола карту и вернулся.

– Двадцать шесть, – сказал он, потом посмотрел украдкой в карту: – Нет, погодите, она родилась в декабре, значит, двадцать пять.

Виллануэва едва заметно улыбнулся.

– Держу пари, ты сейчас не можешь понять, как я догадался, что у этой хрупкой дамы в голове взорвалась бомба. – Гато даже не говорил, а вещал, упиваясь всеобщим вниманием. В самом деле, как ни старались многие сделать вид, что их не интересуют напыщенные речи Большого Кота, они изо всех сил прислушивались, стараясь приобщиться к его мудрости. Виллануэва грациозным движением выдернул из нагрудного кармана студента неврологический фонарик. Сам Гато никогда и ничего при себе не имел – ни стетоскопа, ни роторасширителя, ни ручки – не говоря уж о фонариках. Все, что ему было нужно, он бесцеремонно отнимал у ближайшей жертвы. Фонарик у студента был простой – обычная белая ручка без логотипа какой-нибудь фармацевтической фирмы. «Бесплатный сыр только в мышеловке», – крикнул как-то Виллануэва вслед привлекательной молодой женщине – медицинскому представителю фармацевтической фирмы, когда она бочком выскальзывала из его отделения. Виллануэва нажал кнопку и направил луч в глаза больной.

– У этой юной леди – разрыв внутримозговой аневризмы. Смотри, взор не фиксируется, мы видим расходящееся косоглазие.

– Расходящееся косоглазие? – переспросил студент.

– Это значит, что ее глаза движутся вразнобой. – Виллануэва недовольно скривился. – Господи, чему теперь только учат? Или ты воображаешь, что между уроками психотерапии и медицинского менеджмента можно что-то узнать и о медицине?

Студент покраснел.

– К тому же зрачок справа шире, чем слева. Это значит, что аневризма разорвалась где-то в области нервов, управляющих движениями глаз.

– О да, я понял. – Студента, видимо, озарило. – Аневризма разорвалась, когда она вела машину. Она потеряла сознание и врезалась… – Он умолк, не закончив фразы.

– Да! – воскликнул Виллануэва. – Как я уже сказал, у больной в голове разорвалась бомба. Кстати, пока мы тут мило беседуем, кто-нибудь вызвал нейрохирурга?

– Да, доктор Виллануэва, – ответил откуда-то женский голос.

– Ну и где же он?

– Он уже идет, – ответил тот же голос.

– Кто из этих высокооплачиваемых бездельников осчастливит нас своим присутствием? – спросил Гато.

– Доктор Вильсон.

Гато поморщился:

– О Господи! Удивительно, что все сестры не бросились в туалет пудриться и краситься, – прорычал он с деланной яростью. – О, доктор Вильсон, вам помочь… что надо делать, доктор Вильсон… о, доктор Вильсон… – У Виллануэвы оказался на удивление хорошо поставленный фальцет.

Сестры, качая головами, хихикали в кулачок.

– Да, кстати, – сказал Виллануэва, обращаясь к студенту, – я тебя кое-чему научил, и почему бы тебе не принести мне из столовой сандвич? – Студент нервно огляделся, стараясь понять, шутит доктор или нет. А Виллануэва, ни к кому не обращаясь, продолжал свою речь: – Может быть, кто-нибудь все же еще раз наберет пейджер этого красавчика Вильсона?

Тай Вильсон в это время находился в затемненной комнате отдыха. Глаза его были закрыты, сам он не двигался и не производил ни малейшего шума. Оконное стекло было с трещиной, и комнату наполнял запах опавших листьев. Слышался отдаленный рокот волн реки Гурон. Если не считать этого звука, в комнате стояла абсолютная тишина. Хирургическая форма Вильсона, словно специально подобранная под цвет глаз, отливала глубокой синевой и сидела на докторе как влитая – без единой складки. С прямой, как ЭКГ трупа, спиной, доктор Вильсон стоял на коленях и медитировал. Сейчас нейрохирург пытался зрительно представить свое дыхание. Вот воздух проходит через нос, омывая пазухи – сначала верхнечелюстную, потом решетчатую, потом лобную. Вот воздух опускается в трахею – перед пищеводом. «В четырнадцати миллиметрах от пищевода», – сообщил он своему психотерапевту.

– Мне кажется, не стоит так детализировать собственные ощущения, – заметил психотерапевт.

– Но я все равно это делаю.

Теперь Вильсон представил себе, как воздух растекается по мельчайшим бронхиолам, а затем пересекает стенки альвеол и растворяется в крови. Это была его любимая форма релаксации. Такая медитация не очень соответствовала образу нейрохирурга, и поэтому он практиковал медитацию в тиши комнаты отдыха. Пискнул пейджер. «Вас вызывает Гато. Срочно!»

Вильсон встал и вышел из комнаты. Когда он входил в отделение неотложной помощи, вид у него был как у капитана футбольной команды, собирающегося созвать своих подопечных на двухминутный инструктаж, после чего противник окажется на лопатках. Вильсон был высок и мускулист, темные вьющиеся волосы и бездонные синие глаза делали его неотразимым в глазах медсестер и пациенток. Они вообще оказывали гипнотическое воздействие на всякого, кто имел несчастье неосторожно в них заглянуть. Доктор Виллануэва в этом отношении оказался исключением.

– Травма, восьмой бокс, – крикнул он Вильсону и взглянул на зажужжавший пейджер. На экране были цифры: 311.6.

Вернувшийся с сандвичем из столовой студент остановился за спиной Виллануэвы и, склонившись через его плечо, принялся рассматривать цифры:

– Что означают эти цифры?

Виллануэва повесил пейджер на пояс.

– Ты, случайно, не шпион? – Он взял сандвич, откусил изрядный кусок и с набитым ртом буркнул что-то напоминавшее благодарность.

– Нет, я просто учусь, – ответил студент. – У Мастера, – добавил он со знанием и рассмеялся.

Виллануэва довольно хмыкнул.

– Хороший парень, люблю таких. – Он на секунду задумался. – Эти цифры означают приглашение на самое секретное и самое важное совещание в этой больнице. – Он перешел на трагический шепот. – Каждые несколько недель группа избранных хирургов собирается вместе для обсуждения ошибок.

У студента расширились глаза.

– Каких ошибок?

– Всех ошибок. Некоторые называют это обсуждением заболеваемости и летальности, другие – обсуждением смертей и осложнений. Я же называю эти сходки поркой по понедельникам. Capiche [2] ?

– Я могу туда пойти? – спросил студент.

– На сто процентов – ты не можешь туда пойти, – ответил Виллануэва. – Ты разве не слышал: я сказал, что это секретные совещания. Туда ходят только по приглашениям. Там нет ни других врачей, ни администрации и, уж конечно, ни одного чертова юриста. Это конференции для нас, и только для нас.

Войдя в бокс, где лежала больная, Гай Вильсон сразу все понял. Начав осматривать женщину, он согласился со всем, что говорил Виллануэва. Это был классический случай курицы и яйца в нейрохирургии. Многие врачи во многих больницах, выслушав анамнез и осмотрев пациентку, сказали бы, что кровь в полости черепа – результат дорожно-транспортного происшествия. Кроме того, поскольку она была в машине одна и врезалась в столб, то какие-то врачи решили бы, что имеют дело с попыткой самоубийства. Но все это было очень далеко от истины. В мозгу женщины разорвалась аневризма, маленький пузырек на стенке артерии. Кровь залила мозг, а женщина, испытав мгновенную острую боль, потеряла сознание и поэтому перестала управлять машиной. Курицей была аневризма. ДТП – яйцом. Дедукция – это наука, и Вильсон знал, что никто не может превзойти в ней доктора Виллануэву.

На поясе снова пискнул пейджер. На экране, как и у Виллануэвы, высветились цифры 311.6. Это было как неожиданный удар под ложечку. Вильсон непроизвольно втянул ноздрями воздух. Завтра утром ему предстоит пойти туда, куда не хотел бы по доброй воле ходить ни один врач Челси. Тай заставил себя дышать ровно и посмотрел на Виллануэву. Ему хотелось знать, получил ли и Гато такое же сообщение. В глазах коллеги он прочел сочувствие и понял, что тот тоже в курсе. «Черт», – подумал Тай. Меньше всего ему хотелось, чтобы этот толстяк его жалел.

– Бедолага, – едва слышно буркнул Виллануэва себе под нос.

Глава 2

На двенадцатом этаже, в отделении нейрохирургии, в одном кабинете, несмотря на довольно поздний час, продолжал гореть свет. Коридор был погружен в полумрак, скрадывавший висевшие на стенах портреты выдающихся нейрохирургов прошлого и настоящего. То были славные имена: Эдгар Кан, Ричард Шнейдер, Лазарь Гринфилд, Боб Бартлетт и Джулиан Т. Хофф – этот последний сделал Центральную больницу Челси одним из лучших медицинских учреждений страны. На бронзовой табличке под картиной ниже имени было выгравировано и прозвище Хоффа – Чудак. Последним в ряду висел портрет нынешнего главного хирурга больницы – Хардинга Л. Хутена. Под его именем было вытиснено простенькое прозвище – Босс. Коридор украшали и настоящие полотна мастеров, которые Хутен приобрел, пользуясь своими старыми связями в мире искусств. Эти шедевры тоже были малозаметны в полутьме.

А рядом с дверью кабинета Хутена висела его любимая картина «Без названия. 1964» Марка Ротко – позаимствованная из Национальной художественной галереи. На полотне был изображен большой черный прямоугольник, в центре которого красовался еще один прямоугольник поменьше – темно-серого цвета. Никто не мог понять, отчего шефу так полюбились эти прямоугольники, но никто так и не осмелился спросить его об этом. Были здесь и большие абстрактные картины Сая Туомбли и фотографические коллажи Дэвида Хокни – тоже из галерей, а также две принесенные Хутеном из дома гравюры Джона Джеймса Одюбона. На одной была изображена цапля с желтым хохолком, а на другой – алый южноамериканский ибис. Этот ибис принадлежал к тем редким птицам, которых Хутен никогда не видел воочию, хотя добрую толику своей жизни провел в самых отдаленных уголках мира, охотясь за птицами. Большинство посетителей отделения даже не догадывались о подлинности всех этих шедевров и пребывали в уверенности, что это всего лишь репродукции. В кабинете Хутена и рядом с ним постоянно витал аромат дорогого одеколона.

На фоне всех других отделений больницы нейрохирургия выглядела аномально. В остальных отделениях было так мало украшений, что врачи приносили из дома и вешали на стены плоды творчества собственных детей и покупали эстампы и безликие репродукции расхожих пейзажей и избитые натюрморты – все, что угодно, чтобы порадовать взор. Нейрохирургия настолько сильно выбивалась из общего ряда, что многие врачи отделения старались осматривать своих больных на других этажах, а не в этой музейной атмосфере. Ничто так не убивает чувство доверия пациента к врачу, как сознание того, что врач неплохо зарабатывает на страданиях своих больных.

В одном из самых скромных кабинетов, дверь которого выходила в полутемный холл, рядом с утомленной девушкой, младшим резидентом, державшей на коленях источавший запах пригорелого масла пакет с поп-корном, сидела доктор Тина Риджуэй. На полке в углу красовалось несколько фотографий в серебристых рамках. С одной улыбались две девушки в форме группы поддержки. Рядом стояла свадебная фотография – красавица Тина и ее муж. На третьей фотографии была изображена целая семья, окружившая девочку в инвалидном кресле. Все весело смеялись, включая и девочку в центре. Мишель, так звали девушку-резидента, и Тина сидели на кушетке. Перед ними, на кофейном столике лежала раскрытая книга – атлас анатомии нервной системы. Книга была раскрыта на странице с изображением долей мозжечка с системой артерий, питающих заднюю часть мозга. На полях были видны какие-то неразборчивые пометки, сделанные отвратительным врачебным почерком.

– Ну, давай. Мишель, я не отстану, пока ты это не поймешь, – сказала Тина. Мишель, сгорбившись, подбирала упавшие на подол зернышки кукурузы. Тина сидела, безупречно выпрямив спину, вид у нее был свежий и бодрый. – Повтори, какие типы опухолей, локализованных в задней черепной ямке, встречаются у детей и какова тактика лечения при каждом из них?

Мишель нервно поправила очки.

– Э, медулло… э… ну что-то в этом роде. – Она пробормотала нечто нечленораздельное, потом умолкла, покраснев от беспомощности и стыда.

Тина протянула девушке еще один пакет поп-корна, словно надеясь, что еда выбьет из нее хотя бы искорку понимания. Мишель Робидо была резидентом довольно давно, и все в отделении уже отчаялись в попытках помочь ей. Она дважды провалила экзамен по специальности, и теперь все врачи отделения ждали, что либо она уйдет сама, либо ее просто отчислят. На нее не обращали внимания на учебных обходах, ее никогда не просили ассистировать на операциях или еще как-то помочь с больными. Некоторых резидентов иногда просили самостоятельно осматривать поступивших пациентов, но Мишель ни разу не удостоилась такой чести. Этот остракизм в еще большей степени отчуждал ее от коллег. Единственное, на что никто не рассчитывал, – это несгибаемая поддержка, которую оказывала ей доктор Тина Риджуэй. Она убедила коллег дать девушке еще один, последний шанс и попросила разрешения стать ее наставницей. Многие были уверены, что Тиной движет исключительно жалость. Действительно, у нее с самого детства было все, а Мишель родилась не на солнечной стороне дороги. Такая самоотверженная помощь вообще была чем-то неслыханным, особенно если учесть плотный график доктора Риджуэй, ее мужа и троих детей. Но Тина упорно продолжала сидеть с Мишель после работы. Семья – в который уже раз – ужинала без нее.

Контраст между этими двумя женщинами был просто разительным, даже если принять в расчет пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. Тина была величественно прекрасна и невероятно женственна, и не только благодаря безупречной коже, высоким скулам и полным губам такой формы, на которую многие женщины не пожалели бы никаких денег. Ее походка была исполнена изящества и грации – качеств, невиданных в больнице Челси. Несмотря на то что Тина всегда закалывала свои чудесные волосы и в больнице ее видели только в хирургической форме, возле ее кабинета можно было часто увидеть коллег мужского пола, бродивших по коридору без всякой видимой причины. Мужчины называли ее Челси-Линой, намекая на сходство с известной киноактрисой. Любой, кто встретил бы доктора Риджуэй на улице, мог бы подумать, что она занимается модным бизнесом, политикой или заседает в совете местного самоуправления. Тина Риджуэй была из разряда женщин, привлекающих к себе людей, не прилагая к этому ни малейших усилий.

Мишель Робидо, напротив, была, что называется, «серенькой мышкой». Полноватая, среднего роста, с плохой осанкой, жидкими волосами и следами юношеских прыщей на лице – вот законченный портрет Мишель. Вид у нее всегда был усталый и изможденный, даже если накануне она прекрасно выспалась. Но анамнез у нее был удивительный. Она родилась в маленьком городке в Луизиане, в семье, постоянно страдавшей от беспощадной бедности. Ее родители разводили кур, выращивали овощи и сахарный тростник, выжимая все, что можно, с крошечного участка земли к югу от трассы между Лафайетом и озером Чарльз. Отец Мишель бросил школу в восьмом классе, чтобы помогать на ферме своему отцу. Мать окончила школу, но о продолжении образования в колледже не было даже и речи. Дед был механиком, чинившим газонокосилки, лодочные моторы и всякую прочую мелочь, которую заказчики просто стеснялись выбросить и не забирали в течение нескольких месяцев. Папаша Билл неплохо соображал в механике, но еще лучше он соображал в виски. Любимым его сортом был «Саузен комфорт». «Делают здесь, в Луизиане», – бывало, приговаривал он, наливая себе стакан. День начинался со стаканчика виски и бутылки кока-колы. К вечеру Билл забывал о миксере и стаканах. Сидя на складном стуле на лужайке, он тянул виски из горлышка, поглядывая на лежащие на траве детали какого-нибудь разобранного механизма.

Родители Мишель слишком тяжело работали, чтобы следить за успехами дочери в школе, где каждый ученик, не пропускавший занятий и не создававший проблем, считался выдающимся. Но Мишель не только не прогуливала уроки, она с самого начала была не такой, как все. Эта девочка серьезно относилась к урокам и часто задавала вопросы, ставившие в тупик даже учителей: «Прекрасный вопрос, Мишель. Почему бы тебе самой не покопаться в книгах, а завтра не рассказать классу, что ты узнала?»

Мишель была ненасытным читателем. Погрузившись в книги, она могла забыть о голодном урчании в животе, о равнодушии родителей, о старших братьях, которые начали пить и воровать едва ли не с пеленок. К третьему классу она прочитала все книги из школьной библиотеки и принялась за библиотеку городскую, где на девочку сразу обратила внимание библиотекарь, почтенная матрона по имени миссис Трю, неряшливая одежда и старомодные очки которой делали ее непригодной даже для массовки и вторых ролей. У этой Бобби Трю был брат, Рекс, который, окончив никудышную городскую школу, сумел выбиться в люди и теперь торговал автомобилями в Батон-Руже. Услышав о необычной школьнице, часто приходившей в библиотеку сестры, Рекс стал покровителем Мишель. Он приглашал ее в свой дом, позволял делать все, что она хотела, а потом оплатил обучение в колледже.

Мало сказать, что Мишель была первой в своей семье, кто окончил колледж. Это только половина правды. Самое главное в другом – Мишель стала первой из рода Робидо, кто подумал о возможности учиться в колледже. Для ее семьи это было заведение, где учатся детки из богатых семейств. Конечно, у ребят из колледжа книжная ученость, а единственной книгой, которую почитали в семье Робидо, было Евангелие. Что же касается медицинского факультета… Если бы Мишель захотела стать астронавтом, это удивило бы родителей меньше, чем решение стать врачом. Оно было чуждо и непонятно и ее семье, и соседям, живущим на узкой полоске выжженной солнцем земли между трассой и заливом. Во всей округе не было ни одного человека, окончившего медицинский факультет. История Мишель – памятник ее решимости. Но теперь девушку грызли сомнения, не перешла ли она границы врожденных способностей и интеллекта? Не отхватила ли кусок, который не сможет проглотить? Она все чаще задумывалась о своем воспитании и происхождении, о своих родственниках, для которых самыми привычными делами были выпивка, драки и воровство по мелочи, – настоящий успех был им неведом.

До прихода в больницу Челси Мишель не сомневалась в том, что ничем не отличается от коллег из Лиги Плюща [3] . Но она дважды не смогла сдать экзамен, и от нее отвернулись все. Поначалу все было хорошо, коллеги с радостью приняли ее в свои ряды, получая несказанное удовольствие от возможности сказать приятелю: «Видишь ту девушку-врача? Она родилась и воспитывалась на бедной ферме». Она была для них чужой, но они радовались ее достижениям. Они были страшно горды тем, что смогли принять ее в свой круг, в престижную больницу. Теперь на ее стороне была только Тина Риджуэй. Квота Джона Ф. Кеннеди пропала даром. Мишель ощущала эту милостыню, как пощечину. Впервые в жизни она засомневалась в себе. «У успеха тысяча отцов; неудача – всегда сирота». Мишель Робидо стала сиротой больницы Челси.

В уголках ее глаз появились слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони до того, как они начали свой путь из слезных протоков по конъюнктиве к щекам.

– Ну ладно, Мишель. Я вижу, ты устала. Давай перенесем это занятие на завтра, – сдалась Тина.

– Спасибо, доктор Риджуэй, – запинаясь, ответила Мишель.

– Тина. Называй меня Тиной.

– Хорошо, Тина.

Раздалось жужжание пейджера, и врачи потянулись к поясам.

– Это мне, – сказала Тина, надеясь, что сообщение от Тая. Но на экране были лишь цифры: 311.6. По лицу Тины пробежала тень.

– Что с вами, доктор Риджуэй? – встревожилась Мишель.

Тина, уставившись на пейджер, ответила, не подняв глаз:

– Опять. Мишель? Запомни, меня зовут Тина. У меня все в порядке. – Она ответила, быть может, с излишней резкостью. Потом поняла, что тревога за Тая отразилась на ее лице, и быстро взяла себя в руки. Как ни пытались они скрыть свою тайну, в коридорах уже начали шептаться: «Что происходит между Таем и Тиной? Они встречаются, спят друг с другом? А что ее муж?» Наверное, дело было в том, что они часто вместе обедали в кафетерии и сидели рядом на конференциях. Если у Тины были какие-то сомнения относительно больного, она обращалась к Таю. Но вероятно, многие врачи больницы сильно бы удивились, узнав, что за последние две недели Тина Риджуэй провела четыре ночи в квартире Тая Вильсона.

Тина понимала, что в жизни существуют поворотные моменты, когда действие или бездействие определяет весь дальнейший жизненный путь. Таким поворотным пунктом стала их первая ночь с Таем. Это было признание и потворство. Признание того, что ее брак исчерпал себя, и потворство собственной слабости. Муж искренне верил, что жену вызвали на работу, к тяжелому больному. Правда, его уже года два как перестало волновать, где находится его жена.

Теперь все говорили, что Тая Вильсона могут уволить или даже отдать под суд. Он не говорил Тине, что произошло в ту ночь в операционной. Он никому ничего не рассказывал, но он сделает это завтра, в шесть часов утра, в комнате номер 311.

Глава 3

На другом конце города в доме доктора Суна Пака только что поужинали. Жена доктора, Пэт, загрузила посуду в моечную машину, вытерла стол и убрала остатки еды в холодильник. На кухне не было ни пятнышка, в доме стояла неправдоподобная тишина. Это было странно, учитывая, что у четы Паков было трое детей младше шести лет. Все в доме, включая скромную одежду Пэт, говорило о строгой и разумной экономии. Одежду покупали исключительно в дни распродаж в крупных универмагах с семидесятипроцентной скидкой, и то Сун был недоволен, взглянув на счет, показанный ему женой.

Дети дружно читали, но слышался лишь тихий шорох переворачиваемых страниц. Даже двухлетний малыш переворачивал картонные страницы с картинками зверюшек, не произнося ни звука, а пятилетнюю дочку, хихикнувшую от чего-то смешного в книжке, тут же одернула Пэт.

– Папа работает, – строго сказала она. Сун сидел в кабинете, внимательно перечитывая статью о методах разделения сросшихся близнецов. Он подробно конспектировал статью и зарисовывал этапы операции в блокноте, с которым никогда не расставался. Конспектируя и делая выписки, Пак всегда пользовался одними и теми же шариковыми ручками – красными микрогелевыми, с шариком 0,38 мм. В магазинах они стоили пятьдесят центов, но Паку доставались бесплатно: он попросту воровал ручки со столов секретарш – стоило им только отлучиться. Сейчас Пак рисовал одной из таких ручек этапы операции, которую предстояло сделать двум близнецам, сросшимся затылками, – их головки были намертво соединены пучком общих вен. Сун тщательно отмечал моменты операции: когда близнецам надлежало ввести антикоагулянты и когда перейти к управляемой гипотонии. В истории болезни были написаны настоящие имена близнецов, но Сун Пак называл их «близнец А» и «близнец Б». «Это плохая примета – пользоваться настоящими именами», – считал он.

Завтра Пак намеревался любой ценой проникнуть в операционную, где заведующий попытается разделить сиамских близнецов. Все другие нейрохирурги страны, в том числе и легендарный Бен Карсон, отказались от нее, сославшись на высокий риск вмешательства.

Однако Босс, как называли сотрудники своего шефа, решился на операцию. Сун очень хотел сделать ее сам, и когда шеф отказался уступить, Пак обратился напрямую к директору больницы, чтобы напомнить, что у него, Пака, меньше осложнений, чем у Босса. Сун разузнал все. Директор, конечно, ничего не смыслил в медицине, не говоря уж о нейрохирургии, и Сун решил на совесть подготовиться к разговору. Он вручил директору целую папку с информацией. Сун не забыл ничего: частоту осложнений и среднее время операции – в чем он, Пак, уступал только Таю Вильсону. В папку, заботливо купленную Пэт, он вложил рисунки с изображением всех этапов операции. Директор несколько минут рассматривал листы, вложенные в папку, время от времени отхлебывая кофе, а потом заулыбался. Несколько секунд он блаженно улыбался, бесстрастно глядя на Пака, который чуть было не решил, что директора хватил атипичный инсульт. Сун хотел было открыть рот, но в этот момент директор встал, обошел стол, склонился над Суном и положил руку ему на плечо, словно учитель ученику пятого класса. «Говорю вам, Хутен может оказаться между впросак и наковальней», – сказал Пак, тут же пожалев о том, что раскрыл рот. Как обидно – он перепутал метафоры. Директор еще раз улыбнулся, вернулся в свое кресло и сказал: «Нет, Сун. Конечно, он может попасть впросак, и даже оказаться между молотом и наковальней, но он не может оказаться где-то между «впросак» и наковальней». Сун густо покраснел, а доктор жестом выпроводил его из кабинета. Пока Пак шел до двери, этот щеголь посоветовал ему сесть в углу операционной и записывать, как шеф делает операцию. Сун едва не расплакался в голос. В конце концов, он учился на нейрохирурга дважды. У себя на родине, в Корее, он был уже первоклассным нейрохирургом, но, эмигрировав в Штаты, узнал, что его квалификация недостаточна для получения американского сертификата. Его попросили пройти переподготовку – еще семь лет он работал по сто часов в неделю. Другой бы сломался, но не Сун. Он был на десять лет старше других резидентов курса, но сумел обойти их всех. По выходным дням и по ночам он упорно овладевал английским языком, но, несмотря на все старания, продолжал говорить с рубленым акцентом, который только усиливался, когда он сердился или нервничал. Пак понимал, что никогда не станет заведующим отделением, если не избавится от акцента. Одно дело – быть иностранцем. Но говорить как иностранец – это совсем другое, это намного хуже. Молоденькая девушка в киоске торгового центра всегда неестественно улыбалась, когда он покупал у нее книжки и газеты, чтобы совершенствоваться в английском.

Теперь, когда ему было уже почти пятьдесят, Сун только начинал свою нейрохирургическую карьеру и страстно жаждал наверстать упущенное. Внезапно тишину нарушил пронзительный писк, потом еще раз. Не отрывая глаз от блокнота, Сун вытянул левую руку, и жена вложила ему в ладонь пейджер. Даже дома Сун вел себя как в операционной.

На дисплее высветились цифры: 311.6.

Он позволил себе улыбнуться. Завтра будет публично распят Тай Вильсон, непревзойденная звезда больницы Челси, затмившая Суна со всеми его талантами. Завтра он проснется раньше, чем обычно, чтобы занять место в первом ряду. Надо посмотреть, как будет корчиться и изворачиваться этот красавчик.

Доктор Сидни Саксена никогда не расставалась с пейджером. Эта привычка ее страшно раздражала, но без пейджера она чувствовала себя голой, беззащитной и постоянно ждала какой-то беды. Она была с пейджером везде – в ванной, в туалете и в кино. Да что там, она держала его в руке во время похорон бабушки. Она смотрела на пейджер чаще, чем иные люди смотрят на часы. Пейджер был при ней и сейчас – Сидни держала его в левой руке, пробегая трусцой мимо изящных домов Бартон-Хилла, где жило большинство коллег, которые часто видели, как она на бегу набирает текст.

Каждый раз, оказываясь без пейджера, пусть даже на несколько минут, Сидни боялась пропустить вызов и подвести коллег. Но больше всего она боялась пропустить возможность отличиться. Когда однажды профессор спросил ее, что самое худшее в дежурствах через день, Сидни не задумываясь ответила: «Можно пропустить что-нибудь интересное».

Она всегда хотела быть первой, незаменимой, надежной, самой лучшей из всех врачей нейрохирургического отделения. Почти все коллеги были вынуждены отвлекаться на жен, мужей, детей – но Сидни не была обременена ничем и считала, что в этом ее сила. Когда начальство начнет искать замену уходящему на пенсию Боссу, Сидни хотела, чтобы ее имя фигурировало в начале списка возможных кандидатов. Пусть даже не повезет с первого раза, но рано или поздно ее все же заметят и не посмеют обойти.

Сидни бежала со скоростью, которая свалила бы с ног менее опытного бегуна. Обычно она пробегала милю за семь минут. В каком-то смысле занятия бегом противоречили ее трудовой этике. Она хотела превзойти всех в больнице, а бег отрывал время и силы, отвлекая от этой задачи, как бы быстро она ни бегала. Но с другой стороны, Сидни страшно хотелось придумать какую-нибудь свежую, нетривиальную идею. Из курса психологии в колледже она помнила слова профессора Квотлбома, стареющего хиппи, о том, что самые блестящие озарения посещают нас в те моменты, когда наш ум ничем не занят, – когда мы косим газон, принимаем душ, бегаем. Это было одно из немногих противоречивших интуиции знаний, в которое Сидни твердо уверовала. Если бы только на профессора Квотлбома снизошло озарение и он сменил бы свои протертые до дыр вельветовые брюки. Сидни невольно улыбнулась этому воспоминанию.

Она посмотрела на часы. Она бегает уже пятьдесят шесть минут пятнадцать секунд. Пошла восьмая миля из десятимильной дистанции, и чувствует она себя превосходно. Воздух был чист и свеж после прошедшего недавно дождя, и Сидни чувствовала, что могла бы бегать всю ночь. Осталось три мили. Она свернула на Уоштеноу-авеню, пробежала мимо дома 555, отметив про себя, что на четырнадцатом этаже в окнах Тая Вильсона темно. Припомнив расписание, Сидни поняла, что Тай в операционной.

Потом она пробежала мимо дома Тины Риджуэй – большого двухэтажного особняка с высокой остроконечной крышей и черными ставнями. Во дворе стоял мини-вэн Риджуэя, но машины Тины на месте не было. Значит, коллега на работе. Сидни нравилось все время быть в курсе того, что происходит в больнице. Но сейчас она отвлеклась и задумалась о том, что происходит между Таем и Тиной. Они все время вместе, а у Сидни было шестое чувство на такие дела. Между двумя врачами явно намечалась близость.

Мысль о работе заставила Сидни остановиться и взглянуть на пейджер. Ничего. Ничего удивительного не было и в том, что за последние два года Сидни ни разу не ужинала с мужчиной и не ходила на романтические свидания. Как только в ее кармане начинал пищать пейджер, она тотчас бросала все, чем бы ни занималась, и читала сообщение. Ее последний друг, Росс, зашел так далеко, что даже купил кольцо, которое хотел подарить ей в честь помолвки. Он положил кольцо в карман, когда они отправились в лучший ресторан города – «Путевой обходчик». Росс специально выбрал вечер, когда Сидни могла не дежурить у пейджера и, собственно говоря, не обязана была иметь его при себе. После того как она в седьмой раз ответила по пейджеру и один раз вообще исчезла на полчаса, парень решил, что кольцу лучше остаться в кармане. Сидни так и не поняла, почему вдруг их отношения с Россом безнадежно испортились, но уже прокомпостированные билеты к станции «Замужество» остались в ресторане вместе с пустыми кофейными чашками.

Энергично работая ногами, она сбежала вниз по склону холма, в сторону от домов ценою в миллион долларов. Теперь путь лежал в другой квартал – квартал ранчо и обшарпанных домов, квартал, в котором жил Сун Пак. Теперь, став полноправным нейрохирургом, Сун продолжал жить в скромном домике, который когда-то купил на зарплату резидента. Однажды она даже спросила, не хочет ли Пак купить более просторный дом – ведь у него теперь трое детей и хорошо оплачиваемая работа. Пак посмотрел на Сидни долгим удивленным взглядом, а потом спросил: «Зачем?»

Пейджер Сидни наконец запищал, отчего сильнее забилось сердце. Она на бегу отстегнула пейджер от пояса и посмотрела на дисплей: 311.6. «Бедный Тай, – подумалось ей. – Чем выше взлетаешь, тем больнее падать». Тай был блестящим хирургом, лучшим хирургом больницы, но никто не может уклониться от утра рокового понедельника.

Тай стоял в операционной, склонившись над раскрытым мозгом двадцатипятилетней женщины. Теперь он знал, что ее зовут Шейла, она учительница и ехала домой после велосипедной прогулки по дорожкам Кенсингтон-парка. Все эти подробности ему рассказал отец Шейлы, пока ее мать, рыдая, сидела рядом с ним, но только когда Тай предложил родителям подписать бланк согласия на операцию, до них в полной мере дошел весь ужас случившегося. Тай положил руки им на плечи и просто сказал: «Не волнуйтесь, я буду работать с ней, как с членом моей семьи». Мать Шейлы вытерла слезы, встала и обняла Тая. Отец тем временем подписал разрешение, которым позволял нейрохирургу работать с мозгом своей дочери любыми инструментами – сверлами, пилами и скальпелями.

Выбритая голова была покрыта светло-голубой тканью, прорезь в которой обнажала серое вещество, видневшееся сквозь круглое трепанационное отверстие, высверленное в теменной кости. Таю потребовалось двадцать пять минут, чтобы сделать трепанацию, аккуратно рассечь внешние слои мозга и расширить естественную борозду между лобной и височной долями. Это была одна из труднейших в нейрохирургии операций, но в операционной никто не нервничал. Когда сюда входил Тай Вильсон, все быстро успокаивались, словно этот врач приносил с собой уверенность и порядок. Сейчас синие глаза Тая внимательно рассматривали в микроскоп красно-серую ткань мозга. Ему предстояло удалить аневризму, которая едва не убила сегодня эту молодую женщину и которая убьет ее в течение нескольких дней или недель, если хирург сейчас ее не обезоружит.

В операционной было холодно, из невидимого магнитофона доносились звуки гранжа «Просто дыши». Музыку выбрала анестезиолог Микки Мейсон, худенькая, субтильная женщина. Она стояла у головы больной рядом с Таем и следила по многочисленным мониторам за состоянием больной. Обычно хирурги сами выбирали музыку, которая звучит во время операций. Вильсон вообще ничего не слышал и не воспринимал, кроме операционного поля, и поэтому предоставлял право выбора человеку, подающему газ, – так Тай ласково называл анестезиологов. Справа от него стояла операционная сестра перед лотком с инструментами. У противоположного края стола, напротив Тая, стоял ассистент, ловивший каждое движение хирурга, считавшегося лучшим специалистом из всех, когда-либо здесь работавших.

Тай рассек плотную, толстую фиброзную оболочку, окружающую мозг, dura mater, машинально произнеся ритуальную шутку: «Ох уж эта твердая мать!» Название наружной оболочки мозга с традиционной латыни переводится на английский действительно как «твердая мать». Шутке этой Тай научился у одного коллеги, старшего резидента, который произносил ее всякий раз, рассекая твердую мозговую оболочку. Этот резидент был теперь профессором Калифорнийского университета в Сан-Франциско. С тех пор Тай выполнил не меньше тысячи операций, но каждый раз говорил: «Ох уж эта твердая мать!» Это был ритуал и дань уважения бывшему наставнику.

В микроскоп Тай видел зрительный нерв, толстый белый тяж которого уходил назад, скрываясь в толще мозга, рядом с нервом пролегала сонная артерия – один из самых крупных сосудов, снабжающих кровью головной мозг. По другую сторону артерии проходил тонкий, как ниточка, нерв, такой тонкий, что казался незаметным даже под микроскопом. «Вот он», – прошептал Тай. Между сонной артерией и тонким нервом он нашел то, что искал, – выпячивание стенки артерии, которое лопнуло, приведя к столь катастрофическим последствиям. Теперь аневризма была похожа на большой кровавый пузырь. Как и подозревал Виллануэва, аневризма была настолько велика, что сдавливала этот тонкий глазодвигательный нерв, отчего возбуждение передавалось на ствол мозга, в результате чего расширился один зрачок.

Иногда Таю казалось невероятным, как может мозг, такой сложный орган, безошибочно и без сбоев работать у большинства людей, которые за всю жизнь не испытывают с ним никаких проблем. Удивительно, ведь так много разных вещей могут привести к пожизненным катастрофическим последствиям, вывести из равновесия деликатную и нежную структуру мозга, поразить его тончайшие функции. Может лопнуть кровеносный сосуд, и излившаяся из него кровь, залив губчатое вещество, может поразить центры, которые контролируют все функции организма – от дыхания до сознания. Какая-то одна клетка может начать бесконтрольно расти и лишить человека зрения, памяти, а то и жизни. Попадание в кровь плода свинца – от контакта матери с тюбиком старой масляной краски – может на всю жизнь нарушить способность ребенка к обучению. Нехватка серотонина вызовет депрессию, которая может сделать больного инвалидом. Удар по голове может закончиться ушибом ткани мозга и нарушить равновесие, лишить пострадавшего речи или способности к суждению. Если мозгу не хватит допамина, то возникнет дрожательный паралич паркинсонизма. Тяжелая недостаточность витамина В12 может привести к слабоумию. Этот список можно продолжать до бесконечности. Защищенный костным шлемом мозг – это обладающий невероятными способностями орган непостижимой сложности.

Однажды, когда Тай учился в резидентуре, один из старших коллег спросил его и еще двух резидентов, выбравших нейрохирургию: почему они решили, что им под силу оперировать «на самой сложной во вселенной структуре»? Эта фраза тоже на всю жизнь запечатлелась в мозгу Тайлера Вильсона: «Самая сложная во вселенной структура».

В самом деле, почему? Мысленно он вернулся к сообщению, полученному ранее. Комната 311. Шесть часов утра.

…Мать Квинна Макдэниела не спрашивала, почему он решил, что ему хватит квалификации оперировать на мозге ее сына. Она видела перед собой уверенного красивого хирурга, мало того, хирурга такого, каким он должен быть. И это был нейрохирург из базовой больницы с высокой международной репутацией. И она была уверена, что все будет в порядке. Когда Вильсон направился в операционную, миссис Макдэниел окликнула его: «Доктор, будьте с ним осторожны. Он… для меня все». Она произнесла эти слова с улыбкой и гордым выражением лица.

Тай внимательно рассматривал аневризму.

– Прямую клипсу.

– Прямую клипсу, – повторила операционная сестра, вложив в правую руку хирурга небольшой металлический предмет.

Женщина, лежавшая перед ним на операционном столе, тоже была для кого-то «всем» – дочерью, женой, матерью. Тай снова вспомнил мать Квинна Макдэниела и вдруг ощутил неведомое ему прежде в операционной чувство – сомнение. Почудилось даже, что здесь появился призрачный незнакомец и склонился над его плечом. Тай вздрогнул. Он никогда не сомневался в своих хирургических навыках, принимал за нечто вполне естественное свое техническое мастерство, спокойствие в критических ситуациях и способность представлять себе развернутую трехмерную конфигурацию мозга. Он видел мозг так, как многие представляют себе кубик Рубика. Тай благодарил судьбу за этот дар и считал, что он всегда будет с ним – вечный и неизменный. Сейчас он впервые задумался: не обманывал ли он себя и других? Может быть, он и не обладает никакими особенными талантами? Об этом можно спросить у Эллисон Макдэниел.

Его задумчивость и бездействие нарушили ритм работы операционной бригады. Операционная сестра недоуменно посмотрела на хирурга. Случилось что-то непредвиденное, что-то необычное, а все необычное и неожиданное всегда вызывает тревогу у сестер и ассистентов. Ассистировавший Таю резидент оторвался от своего микроскопа и вопросительно посмотрел на оперирующего хирурга, не понимая, что собирается делать маэстро.

– Нэнси, я думаю, что лучше наложить окончатую клипсу. – Тай вернул операционной сестре клипсу и получил взамен другую.

– Как думаете, Джейсон, окончатая здесь будет лучше? – Вопрос застал резидента врасплох. Это было приблизительно то же самое, как если бы капитан команды спросил сидящего на скамье запасных желторотого мальчишку, как спасти игру, до конца которой осталось две минуты.

– Да, Тай, я уверен, что окончатая клипса здесь подходит больше.

Тай помедлил, потом кивнул. Операционная сестра подала ему инструмент, и Тай мысленно перевел дыхание. Пока он считал до десяти, его правая рука установила клипсу на аневризме. Все остальные движения большим и указательным пальцами слились в одно неуловимое, молниеносное действие. Клипса встала на место идеально.

Дальше операция прошла без особенностей. Тай вышел из операционной, ощущая усталость, которой не должен был чувствовать после такой в общем-то заурядной операции. На психику давили два фактора: испытанное в операционной сомнение и полученное на пейджер сообщение. Сомнение беспокоило его, но не сильно, и он попытался отогнать это докучное, но, в сущности, глупое и неуместное чувство. Это какая-то случайность, прихоть. Он никогда не испытывал сомнений и, вероятно, не будет испытывать впредь. Вот с сообщением все гораздо хуже. Завтра придется отвечать за Квинна Макдэниела, а к этому надо подготовиться. Самое главное – это хорошо выспаться. Но, снимая операционный костюм и бросая его в корзину с грязным бельем, Вильсон понимал, что даже давившая на плечи усталость не сможет заставить его уснуть. О том, чтобы выспаться, не может быть и речи. Комната 311. Шесть часов утра.

Глава 4

В комнате 311 было полутемно. Верхний свет горел только над узкой площадкой перед рядами стульев, расставленных в этой небольшой аудитории. В пятне света стоял Тай Вильсон. Одетый в голубую операционную форму и накрахмаленный белоснежный халат, сцепив за спиной руки, Тай был, казалось, совершенно спокоен – как будто в это раннее утро понедельника он пришел сюда поболтать с хорошим приятелем. На левом нагрудном кармане халата были аккуратно вышиты его имя и фамилия, а ниже значилось: «Отделение нейрохирургии». В карманах ничего не было.

На самом деле ни о каком спокойствии не могло быть и речи. Тая тошнило от адреналина, гулявшего в крови и сжимавшего артерии, несущие кровь к желудку. Он изо всех сил старался выровнять дыхание: вдох – носом, выдох – ртом. Но дышал все равно часто и, еще не начав говорить, вспотел. Крупные капли выступили на лбу. Это была тысячи раз описанная реакция, свойственная всем без исключения животным, в том числе и людям, реакция борьбы или бегства.

«Апокринный пот», – подумалось вдруг Таю. Этот термин из студенческого прошлого вдруг непостижимым образом всплыл в памяти. Да, есть два типа потовых желез: экзокринные – выделяющие благотворный, охлаждающий пот физического труда, и апокринные – выжимающие из организма пот под действием гормонов страха. Сейчас у него работали именно апокринные железы.

Собаки издалека чуют запах страха и отчаяния. Женщины тоже обладают этой способностью – это Тай знал не из книг, а из личных наблюдений. Ему приходилось видеть своих друзей, соучеников, университетских однокашников – умных, здравомыслящих людей – источавшими запах отчаяния, и женщины чуяли этот запах, прежде чем друзья успевали открыть рот. Тай был уверен, что сейчас и от него исходит этот душок страха и обонятельные луковицы коллег, сидящих в первых трех рядах, буквально купаются в этом аромате апокринного пота. Он впервые был здесь не хладнокровным наблюдателем, а главным героем под горячим светом софитов.

Тайлером Вильсоном овладело безумное, иррациональное желание вылететь за дверь, опрометью сбежать по лестнице, повернуть налево, пробежать мимо аптеки и магазина подарков, пересечь выложенный мрамором вестибюль и рвануть через вращающиеся двери выхода прочь от двенадцатиэтажного здания больницы, оторваться от него, как отрывается от Земли ракета, преодолевшая силу земного тяготения. Прочь отсюда, от кладовых, от курящих больных онкологического легочного отделения с их капельницами и кислородными приборами, от комнат ожидания с застывшими в тревоге родственниками и случайными сочувствующими. Он пробежит мимо дремлющего за столом охранника Стэна, мимо женщин с тележками, развозящих по больнице все на свете – от пончиков до китайской лапши. Вперед, вперед, в гараж. Там он заведет «астон» и, не оглядываясь, поедет по федеральной трассе на юг. Наверняка в Мексике, Коста-Рике или Чили найдется больница, где оценят его квалификацию и не обратят внимания на плохой испанский. Тай почти явственно увидел себя работающим в другом месте. Не важно в каком. Но это смутное видение так и не стало отчетливым. Он никогда не будет играть в игры неудачников.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак, мышцы набухли от прилива крови. Вильсон принялся нетерпеливо постукивать ногой об пол. Как бы ни хотелось убежать, такой возможности у него не было. Он сам выбрал Челси, потому что здесь регулярно, по утрам в понедельник, разбирали неудачные полеты. Тай окинул взглядом комнату 311. Она была заполнена врачами хирургических отделений, коллегами, собратьями по цеху. В амфитеатре было не меньше шестидесяти человек. На разборы ходили все, кто имел на это право. Многие отхлебывали кофе из больших картонных стаканов, но все смотрели на него не отрываясь. Наверное, коллеги не верили своим глазам: Тай Вильсон стоял там, где не хотел бы оказаться ни один врач больницы, и ждал своей очереди объяснить допущенную ошибку. Это место перед рядами стульев было предназначено только для тех, кто по трагическому недосмотру совершил непоправимую ошибку.

В первом ряду сидели Тина, Сидни и Пак. Лицо Тины было хмурым, она изо всех сил пыталась ободряюще улыбнуться Таю, но улыбка выходила кривой и неестественной. Конечно, был здесь – в середине первого ряда – и главный хирург больницы, Босс, доктор Хардинг Л. Хутен. Выглядел он строго и официально – в узких бифокальных очках и при галстуке-бабочке. Хутен, видимо, специально назначил такое неудобное время для разборов – в шесть утра – только для того, чтобы показать, кто здесь босс. Самому Хутену сегодня пришлось встать еще раньше, чтобы приготовиться к назначенной на сегодня операции по разделению сиамских близнецов.

Убранство комнаты 311 едва ли заслуживает отдельного описания. В отличие от нейрохирургического отделения здесь не было никакой роскоши. Ковер был во многих местах вытерт едва ли не до дыр, многие стулья жалобно скрипели под тяжестью сидевших на них хирургов. Но именно этот небольшой зал, о существовании которого не догадывались многие работавшие в больнице врачи, притягивал к Челси первоклассных хирургов. Вероятно, это было то же чувство, которое притягивает ортопедов с красными дипломами к больницам Рочестера, Миннесоты или к клинике Мэйо. Хирурги тянулись в Челси, а не в другие клиники, где не слишком строго спрашивали за ошибки и платили более щедрую зарплату.

Комната 311 была тем местом, где им напоминали о высочайших стандартах. Спрашивать врачей о том, почему они выбирают суровость нелицеприятных разборов всех случаев осложнений и смертей, – это все равно что спрашивать настоящих солдат, почему они стремятся попасть в школу рейнджеров. Жизнь полна компромиссов, можно выбирать и удобные пути. Можно размывать грани и срезать острые углы. Почему и в самом деле не выбрать место, где с тебя не спросят за недосмотры и лень? Зачем стремиться туда, где не удовлетворяются просто хорошей работой? Именно это и привлекало к Челси лучших врачей. Эта больница не была комбинатом, напичканным техникой. Здесь не было избытка украшений и свистков – новейших сканеров и лазеров, о которых горделиво пишут в своих рекламах другие больницы. Не прельщал Челси и местоположением. Чем он прельщал, так это комнатой 311.

Тай все это прекрасно знал. Его обхаживали, стремясь заполучить, многие лучшие больницы. Университетская клиника в Лос-Анджелесе даже подарила ему абонементы в первый ряд на игры «Лос-Анджелес лейкерс». За счет Корнельской больницы Вейля он бесплатно летал в Нью-Йорк на «Гольфстриме». Но он отказался от этих возможностей и остановил выбор на Челси. В триста одиннадцатой комнате врачи и ученые находили в себе мужество критиковать себя и друг друга, выявлять ошибки, которые в других случаях оставались бы незамеченными, и в результате Челси двигал науку быстрее, чем другие медицинские центры. Разборы по понедельникам служили источниками лучших в мире публикаций в медицинских журналах. В Челси работали лучшие врачи, и им нравилось сознавать себя лучшими. Правда, этот интеллектуальный, но варварский ритуал требовал невинных жертв, и их приносили – такова неизбежная цена высокого врачебного искусства.

Обсуждение ошибок, осложнений и смертей часто превращалось в суровое испытание даже для бывалых и видавших виды хирургов. Здесь раскрывались личности – прямые и искренние, боязливые и осторожные. Некоторые с готовностью обвиняли во всем анестезиологов, вспомогательные службы – кого угодно, только не себя. Другие устраивали представления, насыщенные черным медицинским юмором. Подчас обсуждение превращалось в схватку, когда хирурги вели себя немногим лучше, чем члены одной из соперничающих уличных банд. Эти разборы были примечательны не только тяжестью обсуждаемых случаев, но и человеческими драмами, которые могли за ними последовать.

Никто так не следил за соблюдением правил больницы, как Босс – Хардинг Хутен. С виду это был настоящий денди с его галстуками-бабочками и копной густых седых волос, но если считать его подчиненных взводом солдат, то он был для них въедливым и придирчивым унтером. Он часто без предупреждения появлялся в послеоперационных палатах, а иногда и в операционных, чтобы удостовериться, что все идет по правилам, принятым в Челси. Он ругал медсестер за то, что они оставляли на постах истории болезни, где в них мог заглянуть кто угодно; за то, что они отвлекались, раскладывая лекарства, рискуя ошибиться. Однажды он одернул врача, часто назначавшего катетеризацию мочевого пузыря, так как это увеличивало риск инфекции. Он разносил хирургов за то, что они доверяли фельдшерам сортировать по важности вызовы к неотложным больным. Однажды он даже отчитал санитара, который, по мнению Хутена, недостаточно старательно тер пол шваброй. «Ты возишь тряпкой так, как будто красишь пол, а его надо мыть! В больнице должно быть чисто». С этими словами Хутен вырвал швабру из рук санитара и начал оттирать пол. Он мыл его до тех пор, пока санитар не отобрал у него свой инвентарь.

«Все, что мы здесь делаем, должно быть направлено на лечение больных. Чистота помогает людям выздоравливать». Он произнес это так громко, чтобы его слышали все, кто был в это время поблизости. Сотрудники останавливались, чтобы посмотреть на главного хирурга, моющего шваброй пол, а потом, опустив глаза, шли дальше, понимая, что и сами часто нарушали правила, а выслушивать неприятные замечания им не хотелось.

Тай попытался представить себе Хутена со шваброй, но из этого ничего не вышло. Он никак не мог успокоить дыхание, сердце бешено стучало, мысли метались. Он опять постарался сосредоточиться на дыхании, медленно, через нос вдохнул. Воздух омыл верхнечелюстную, потом решетчатую пазуху… «Прекрати панику!» – приказал себе Вильсон. Выдох ртом. Он медленно выдохнул.

Во время студенческих каникул Тай прыгал с парашютом в Сан-Хуане-Капистрано и плавал с аквалангом в кишащем акулами море у берегов Багамских островов. Несколько раз ему случалось пережить невероятный страх, сменившийся невероятной радостью от того, что удалось избежать смертельной опасности. «Ничто не заставляет чувствовать себя живым сильнее, чем ощущение близости смерти», – сказал однажды его друг. Так вышло, что это был его единственный друг. Трагедия и ирония судьбы: несколько лет назад этот друг покончил с собой. Тай вздрогнул и попытался отогнать эту мысль. Все его прыжки с парашютом, все приключения с акулами не подготовили его к сегодняшнему испытанию. Необходимость впервые в жизни предстать перед судом товарищей и коллег вызывала не просто страх, а неподдельный ужас. Как отнесутся коллеги к тому, что случилось, как будут они его судить? На этих разборах ценили только искренность и беспристрастность и отвергали амбиции.

Тай сделал еще один глубокий вдох, стараясь восстановить циркуляцию «ва», и медленно, словно подбирая слова, заговорил:

– Около пятнадцати часов тридцати минут двадцать третьего октября меня вызвали в приемное отделение для осмотра одиннадцатилетнего мальчика.

Тай замолчал, вдруг живо представив себе Квинна Макдэниела. На вид мальчик был абсолютно здоров. Волосы и кожа буквально лучились той жизненной силой, какая бывает отпущена человеку только в юности. На губах мальчика играла лукавая улыбка, а яркие веснушки просто кричали, что их владелец почти все время проводит на открытом воздухе. Под мышкой Квинн держал футбольный мяч, а когда он шел по коридору к смотровому кабинету, бутсы четко стучали по линолеуму. Тай тогда подумал, что если у него будет когда-нибудь сын, то он обязательно должен быть похож на этого парня. Мальчишка просто источал радость жизни. Здоровье сочилось из всех пор, и Таю стало непонятно, зачем его вообще сюда вызвали.

– Мальчика привезли в больницу после того, как он во время игры в футбол столкнулся с другим игроком и они ударились головами. При осмотре не было выявлено никаких отклонений. Давление, пульс, дыхание – все было в норме. Мальчик производил впечатление совершенно здорового, тренированного подростка, – продолжал Тай, обращаясь к собравшимся хирургам. Он вдруг вспомнил прочитанную когда-то фразу: если сможешь сохранить здоровье и жизнелюбие одиннадцатилетнего ребенка, то проживешь тысячу двести лет! Но этот мальчик уже не проживет!

После осмотра Тай и врач приемного отделения, Макс Голдман, вызвавший его, отошли от мальчика и его матери. Перед тем как вызвать нейрохирурга, врач отделения сделал мальчику КТ – не потому, что ожидал что-то увидеть, а просто чтобы на всякий случай прикрыть задницу – так он объяснил свои действия Вильсону.

– Понимаю, выглядит он совершенно здоровым, – тихо, чтобы его не слышал никто, кроме Тая, сказал Голдман, – но на снимках я увидел нечто такое, что вам следовало бы на них взглянуть.

С этими словами Голдман повел Вильсона в темную комнатку, где светился компьютерный экран. Врач сел за компьютер, набрал что-то на клавиатуре и начал показывать Таю один снимок за другим.

– Я не мог поверить своим глазам, – продолжал Тай. – Я дважды сверил фамилию мальчика с номером снимка, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. У мальчика была большая, похожая на злокачественную, опухоль в левой височной доле. – Вильсон помолчал, перевел дыхание и снова заговорил: – В тот момент я принял решение об экстренной операции, так как, по моему мнению, мальчику в любой момент угрожала внезапная смерть.

– Доктор Вильсон, вам не пришло в голову, что перед операцией стоило бы назначить какие-то дополнительные анализы? – едко спросил Хутен.

– Нет, сэр, – ответил Вильсон.

– Вы не посчитали нужным показать снимки другим авторитетным коллегам? – спросил кто-то из темноты зала. Спросивший особо подчеркнул слово «авторитетным», словно хотел дать понять, как низко ценит других нейрохирургов Тайлер Вильсон.

– Нет, – ответил Вильсон и посмотрел в сторону невидимки. С ярко освещенного места, где он стоял, было трудно разглядеть сидящих в задних рядах. С Хутеном проблем не было – он сидел в трех шагах от Тая.

– Почему вы не обратились за помощью, доктор Вильсон? – спросил Хутен.

– Я не думал, что она мне понадобится.

– Вы не думали, что она вам понадобится, – четко и раздельно произнес Хутен. Таю показалось, что слова эти свинцовой тяжестью повисли в воздухе. – Вы решаетесь на опасную для жизни больного операцию и не считаете нужным ни с кем посоветоваться? Не считаете нужным послушать мнение других коллег?

– Это несомненная ошибка, – пробормотал кто-то в задних рядах.

Тай ждал такой реплики разве что от Суна Пака, но Сун молча сидел в первом ряду, положив ногу на ногу. Он явно был чем-то расстроен и нервно потирал виски. Тай ожидал, что Сун будет радостно улыбаться – еще бы, единственный соперник, фаворит, вдруг так неудачно споткнулся. Но и без Пака настроение аудитории на глазах оборачивалось против Тая Вильсона.

– Как насчет простого анамнеза жизни? Вы могли собрать его, прежде чем вскрывать череп ребенка? – снова заговорил Хутен. «Ведет себя как инквизитор», – подумалось Таю. – Если вы пренебрегли помощью коллег, то кто мешал вам обратиться за помощью к больному или к его матери?

– Теперь я понимаю, что был не прав.

Тай видел, куда клонит Хутен со своими вопросами. Шеф хотел, чтобы до всех дошла необходимость коллегиальных решений, и только потом собирался заняться сутью ошибки Вильсона.

– Анамнез не был собран, – подытожил Хутен и взмахом руки приглушил ропот, поднявшийся в аудитории. – Продолжайте, доктор Вильсон.

Казнь должна быть публичной, и Хутен дал Таю веревку. На которой тот мог теперь самостоятельно повеситься. «Да, я проявил самоуверенность», – подумал Тай. Ему не раз говорили, что в больнице нет ему равных по хирургической технике. Он никогда не сомневался в себе, но теперь эта уверенность пошатнулась. Но не в технических навыках, а в способности к суждению. Что бы произошло, если бы он отложил операцию?

– Я решил выполнить левостороннюю краниотомию, а речевую область картировать при бодрствующем состоянии больного, – продолжал Тай. – Установив иммобилизующие спицы в правой лобной области и в левой затылочной области, я попросил анестезиологов разбудить мальчика.

…Во время операции сестры должны были периодически проверять сохранность речи, предъявляя больному рисунки предметов, которые мальчик должен был вслух называть. Мальчик лежал на правом боку. Он открыл глаза, немного испугался, но, увидев Тая, улыбнулся.

– Знаешь, я не сказал тебе… но я всегда хотел стать нейрохирургом, когда вырасту… – Речь мальчика была невнятной из-за лекарств. Квинн Макдэниел помолчал, потом добавил: – Или пожарным…

Воспоминание было невыносимым. Тай покашлял, чтобы удержать подступившие к глазам слезы.

– Я сделал разрез от края скуловой кости перед левым ухом до средней линии. Трепанация была выполнена без особенностей.

– Как чувствовал себя больной на этом этапе операции? – резко спросил Хутен.

– Не было никаких проблем, сэр. Мальчик был в сознании и разговаривал с анестезиологом.

– Мальчик не испытывал боли?

– Нет, сэр. Он говорил, что чувствует неприятное давление на голову, когда я высверливал отверстия, но это в порядке вещей.

– Кровоточили ли ткани при рассечении скальпа?

Тай кивнул:

– Да, кровотечение было, но я легко справился с ним – электрокаутером и клипсами.

– Продолжайте, – скомандовал Хутен.

Мысленно Тай снова перенесся в операционную. Тогда он взглянул на висевшие на стене часы и отметил время: двадцать три часа тридцать четыре минуты. «Отлично, – подумал он, – пора удалять опухоль». Но это была не простая опухоль…

– Увидев опухоль, я сразу понял, что она злокачественная, – сказал Тай аудитории. – Отростки опухоли проникали глубоко в ткани мозга, а сама опухоль имела насыщенно красный цвет.

В тот момент Тай ощутил жуткий, непередаваемый ужас. Он понимал, что мальчик вскоре умрет от этой опухоли. Медицинская наука не настолько совершенна, чтобы спасти его. Единственное, что он может сделать, – это удалить видимую часть опухоли и дать мальчику и его матери еще немного времени. Тай уже начал думать, что он скажет матери, Эллисон Макдэниел. Придется сказать, что ее ненаглядный малыш проживет еще год, от силы два, а потом начнет медленно и мучительно умирать – теряя живой разум и истаивая на ее глазах.

– Я начал удалять опухоль, – продолжал Тай, глядя в глаза Суна Пака, – и вот тогда началось кровотечение. Оно было более массивным, чем я ожидал. – Голос Тая дрогнул. Хирурги смотрели на него во все глаза. Казалось, Тина Риджуэй сейчас вскочит с места.

Молчание нарушил Хутен. Он заговорил спокойным, размеренным тоном, в котором слышалась та

основательность, с какой закрывается хорошо сделанная дверь.

– Мы все крепки задним умом, доктор Вильсон. Расскажите нам, что вы могли бы выяснить, если бы тщательно собрали анамнез? – В аудитории повисла мертвая тишина. У Тая подкашивались колени. Ему нечего было сказать в свое оправдание.

– Мальчик был здоров, как и его мать. Мать не страдала ни хроническими, ни наследственными заболеваниями.

– А отец?

– Отец не жил с семьей. Мальчик его даже не знал. Я не думал…

– Вы. Никогда. Не должны. Думать, – резко перебил его Хутен. Слова его прозвучали как страшное заклинание. Он махнул рукой в сторону собравшихся хирургов: – Я хочу. Чтобы все это поняли. Мы – целители, но мы, при этом клиницисты и ученые, мы должны придерживаться испытанных методов клинического анализа. У нас есть такие методы. И вот что случается, когда мы начинаем думать. – Хутен повернулся к Таю. – Позвольте еще раз задать вам прежний вопрос, доктор Вильсон. Что бы вы выяснили, если бы перед операцией собрали подробный анамнез, не только мальчика и матери, но и биологического отца?

В этот момент Тай был готов возненавидеть Хутена, но не смог. Старый врач был во всем прав. Тай понимал, что совершил роковую ошибку и цену этой ошибки невозможно ничем оправдать. Мальчик умер раньше, чем должен был умереть.

– Итак, мы слушаем вас, доктор Вильсон.

– Я бы выяснил, что у мальчика была пятидесятипроцентная вероятность болезни Виллебранда, а значит, была опасность массивного, не поддающегося контролю кровотечения. Я бы выяснил…

В этот момент распахнулась задняя дверь аудитории. Тай умолк на полуслове, все хирурги оглянулись. В проеме возник мощный силуэт Джорджа Виллануэвы. Он прошел к первому ряду, потрепал по плечу Тину Риджуэй и посмотрел на Босса.

– Я ничего не пропустил? Этот красавчик уже объяснил, как он убил ребенка?

Было видно, что Тай вздрогнул, но в ту же секунду снова мысленно перенесся в операционную, где в последний раз видел живым Квинна Макдэниела. Кровотечение не останавливалось. Анестезиолог давно перестал читать газету и время от времени тревожно смотрел на открытую рану. Музыка тоже умолкла.

– Тай, – прошептал анестезиолог, чтобы его не услышал мальчик, – мы уже трижды переливали кровь, но ее не хватает. Сердце начинает сдавать. – Тай метнул на анестезиолога отчаянный взгляд и жестом попросил углубить наркоз. Анестезиолог интубировал трахею Квинна и погрузил ребенка в наркотический сон. Тай изо всех сил пытался остановить кровотечение, но кровь просто не желала свертываться. «Что… происходит?»

– Торакотомия! – крикнул Тай собравшимся вокруг стола сестрам. Он решился на последнее средство – вскрыть грудную клетку и начать прямой массаж сердца, заставив его качать кровь до тех пор, пока она вся не вытечет из мальчика…

Тай неистово размахивал руками, рассказывая коллегам, что происходило в операционной. Он почти забыл, где находится, пока строгий голос не напомнил ему, что сейчас начало седьмого утра и он в комнате триста одиннадцать.

– Вы действительно думали, что это поможет, доктор Вильсон?

На мгновение Тай растерялся, но потом поднял голову и посмотрел в глаза Хутену:

– Нет, сэр, я так не думал.

После того как мальчик умер, оцепеневший Тай направился в раздевалку. Такие раздевалки обычно бывают при спортивных залах. Один из фельдшеров весело осведомился, как дела у мальчика. Тай поднял на парня пустой взгляд и ничего не ответил.

– О, простите. Ну… невозможно же спасти всех, – тихо сказал фельдшер Таю, усевшемуся на скамью и начавшему снимать обувь. Вся его одежда была пропитана кровью Квинна. Вся вплоть до нижнего белья. Кровь хлюпала в тапочках. Тай разделся и бросил все в бак с грязным бельем. Он долго стоял под душем, стараясь оттереть кровь и отчаяние. Выйдя из душа, переоделся в костюм, надел белую сорочку и повязал галстук. Мать Квинна Макдэниела не должна видеть на нем следов крови своего сына. Когда Тай вышел в комнату ожидания, было около четырех утра. На стуле одиноко сидела Эллисон Макдэниел.

Она посмотрела в глаза врача и все поняла. Лицо ее сморщилось и обмякло. Взгляд матери ударил Тая в самое сердце. Захотелось повернуться и бежать прочь. Другие хирурги обычно посылали резидентов сообщать родственникам, что их близких, любимых и единственных больше нет. Это было намного легче. Можно было стряхнуть с плеч невыносимую тяжесть и заняться следующим случаем, не оглядываясь назад. Но Тай давно – после того, что случилось с его братом, а потом с сестрой, – поклялся, что всегда, как бы ни было тяжело, что бы ни случилось, будет выходить к родственникам сам.

Он помнил, какое лицо было у матери – в трех тысячах миль отсюда и тридцать лет назад, – когда ей сказали, что умер его брат Тед. Опухоль мозга была выявлена всего за несколько месяцев до этого, и Тед дрался со смертью изо всех сил. Он был молод и здоров – и вдруг его не стало. О смерти сына матери сообщил не хирург, а больничный социальный работник. Из-за этого страшную новость было почему-то тяжелее и осознать, и принять. Весть о смерти Квинна, как в свое время Теда Вильсона, оказала иссушающее, почти физиологическое действие на их матерей. Черты их лиц мгновенно стали неузнаваемыми и зыбкими, как пошатнувшаяся вера в справедливость мироздания. Щеки и уголки рта опустились, словно под тяжестью страшной вести. Кровь схлынула с лиц, обе женщины стали как будто меньше ростом.

В тот момент Тай был с матерью один. Ему было восемь лет. Отец и две сестры пошли в ближайший магазин – купить что-нибудь поесть. Вид материнского горя потряс Тая больше, чем известие о смерти брата, которую он сначала даже не осознал.

– Мне трудно это говорить, мэм, но ваш сын не перенес операцию, – произнес социальный работник тридцать лет назад. Тай не сразу понял, что означали эти слова. Брата снова отвезли в палату с прохладной кроватью и привинченным к стене телевизором? Тай очень на это надеялся. Он никогда не говорил об этом родителям, но очень рассчитывал, что Тед останется в больнице навсегда. Каждый раз Тед спрашивал, есть ли у Тая билет, а Тай вручал брату фантик – воображаемый билет на диснеевские мультики, после чего Тед включал телевизор, а Тай забирался на кровать, которой Тед с помощью кнопок придавал форму кресла. Глядя на мать, Тай чувствовал, что произошло что-то плохое, очень плохое, хотя и не понимал, что именно. Он не представлял себе жизни без старшего брата. Сама мысль о смерти Теда была невозможна для Тая, который обожал брата до такой степени, что подражал его птичьей походке и слегка косящему взгляду.

Трагедия подточила отношения родителей. Отец стал надолго исчезать по вечерам. Когда он приходил, то бывал обычно немногословен и молча как потерянный бродил по их маленькому дому. Мать с головой погрузилась в работу. Она была риэлтором и большую часть выходных дней моталась с клиентами по южной Калифорнии. Она занималась в основном новичками, людьми, впервые покупавшими недвижимость. Это значило, что комиссионные были небольшими, жилье – дешевым, а сделки неприбыльными. Тай догадывался, что мать держится за эту работу потому, что ей нравится общаться с полными светлых надежд на будущее молодыми парами. Брак родителей распался вскоре после смерти Теда – через год или два. Узы рухнули, не выдержав тяжести горя.

Когда Тай был подростком, родители на короткое время встретились. В отделении скорой помощи, где их свела следующая семейная трагедия. Обоим было уже под пятьдесят, но выглядели они старше своих лет. Несмотря на то что оба состояли в новых браках, родители обнялись и долго стояли, тесно прижавшись друг к другу. Теперь их связывали странные и страшные узы – общее горе утраты уже двоих детей. Тай с матерью приехал в больницу, когда сестра Кристина была уже в операционной. Все случилось незадолго до этого в продуктовом магазине, где Кристина стояла в очереди за кока-колой и жвачкой. Друзья ждали на улице и нетерпеливо махали ей руками, когда в магазин торопливо вошел какой-то человек.

– Прошла всего секунда. Мы увидели вспышки и услышали громкие хлопки, – рассказывали потом оставшиеся на улице друзья. Стрелка так и не нашли. Он оставил на месте преступления двоих убитых и Кристину – живую, но с пулей в голове. Прогноз был неблагоприятный.

К ним вышел молодой нейрохирург и сухо сообщил, что Кристина осталась жива, но до конца дней будет находиться в вегетативном состоянии. Врач говорил буднично, по-деловому, как слесарь в автосервисе, равнодушно предлагающий клиенту поменять резину. В тот миг в родителях угасла последняя искра жизни. Они продолжали дышать, их сердца продолжали биться, но души их в тот момент умерли.

Но теперь на Тая эта страшная новость оказала совсем другое действие, чем весть о смерти брата. Трагедия с сестрой заставила его собраться и обрести ясную цель. В свое время смерть брата вызвала у Тая приступ ярости; он возмутился равнодушием врача, озлобился на несправедливый и бесчестный мир, стал своенравным и неуправляемым подростком. Он легко приходил в бешенство, плохо учился. Но бедственное положение сестры преобразило Тая до неузнаваемости. Он решил во что бы то ни стало стать нейрохирургом и делать для спасения больных то, что не могут делать другие. С этого момента вся его жизнь была подчинена одной-единственной цели. Он стал первым учеником в школе, затем лучшим студентом в университете, а потом одним из лучших в стране нейрохирургов. Но Тай не забыл, как в обоих случаях отнеслись врачи к его родителям. Они уклонились от встречи с матерью. Тай не забыл, что именно равнодушие врачей сделало горе матери еще более невыносимым. Не было поэтому ничего удивительного в том, что он – хотя мог быть порой нетерпимым и высокомерным в отношениях с коллегами – неизменно проявлял смирение и сочувствие в беседах с больными и их родственниками.

Стоя перед Эллисон Макдэниел и готовясь сообщить ей самую страшную новость, какую только можно сообщить матери, Тай вспомнил те калифорнийские больницы: вспомнил больничного чиновника, буднично сказавшего о смерти брата, сестру, долгие годы находившуюся в отделении для тяжелых хронических больных, вспомнил и свою клятву спасать больных в самых безнадежных случаях. Тай почувствовал, как нестерпимо горячая слеза покатилась по его щеке.

– Все очень плохо? – тихо спросила Эллисон.

Тай откашлялся, прежде чем смог заговорить.

– Да, мэм, – так же тихо ответил он. – Мы потеряли вашего сына.

Эллисон зарыдала, и Тай взял ее за руки.

– Я знаю, что вы сделали все, что могли, – сказала она. Таю перехватило горло, и он не смог ничего ответить. Эллисон Макдэниел подошла к нему и обняла. Это объятие немного успокоило и одновременно поразило до глубины души. Лучшего хирурга больницы Челси успокаивает мать больного, которого он только что убил, – Тай понимал это так, сознавая меру своей вины. Эллисон медленно собрала свои вещи и пошла к выходу. В дверях она обернулась, смахнула слезу, посмотрела на Тая и сказала:

– Я понимаю, как вам было тяжело.

Рядом, за стеной, глотая слезы, стояла медсестра Моника Тран, звонившая из пустого коридора своему другу. – Я решила оставить ребенка. – Она не могла больше говорить и нажала кнопку отбоя.

Глава 5

Митчелл С. Томпкинс по прозвищу Хапуга [4] заглянул в разлинованный желтый блокнот и провел пальцами по массивному, инкрустированному бриллиантами золотому браслету на правом запястье. Потом он одернул безупречный итальянский пиджак и фальшиво улыбнулся Тине Риджуэй, обнажив нестерпимо белые зубы. Тина сидела напротив, неестественно выпрямив спину и положив ногу на ногу. Руки она непринужденно сложила на коленях, стараясь не показать, насколько неприятна ей эта ситуация. На ней был хирургический костюм, кроссовки и свежий, хрустящий от крахмала белый халат.

– Итак, доктор Риджуэй, до операции вы говорили Мэри Кэш, что собираетесь лишить ее обоняния?

Тина, не отводя взгляд, слегка поморщилась и глубоко вздохнула.

– Конечно, нет. Мы не собирались этого делать.

– Тем не менее вы это сделали, не так ли? – настаивал Томпкинс.

Тина помолчала, тщательно подбирая слова.

– Не бывает операций без риска.

Разговаривая с Тиной, Томпкинс мерил шагами конференц-зал двенадцатого этажа больницы. Как и весь этаж, зал был невероятно элегантен – дубовый стол с вишневыми вставками, обитые кожей стулья с высокими прямыми спинками. На стенах любимые картины Хутена, на потолке светильники с золотыми плафонами. Не самое подходящее место для допросов с пристрастием, но Томпкинс настаивал, и больничные юристы сдались. Тина закрыла глаза, стараясь сохранять спокойствие. Если Хапуга Томпкинс решил вывести ее из себя, то преуспел в этом. Фамилия Томпкинса была Тине знакома. Это имя красовалось на обороте телефонного справочника больницы – под фотографией юриста – Томпкинс с озабоченным лицом, окруженный встревоженными пациентами. «Вам нанесли ущерб? Вас не устраивает результат лечения?» В жизни Томпкинс, правда, выглядел хуже, чем на фотографии. Со снимка он смотрел, самоуверенно улыбаясь. И на фото выглядел высоким, хотя на самом деле был среднего роста и довольно хрупким. Красивое лицо было несколько одутловатым, бледным, а под глазами отчетливо виднелись синие круги. Но важности и чванливости ему было не занимать, и он не стесняясь ими пользовался.

Томпкинс остановился под дорогой люстрой.

– Вы говорите, что всякой операции сопутствует риск. Естественно, перед операцией вы предупредили Мэри Кэш о возможном риске?

– Да.

– Вы, лично…

– Все наши больные подписывают согласие на операцию…

– Вы лично видели ее подпись? Вы видели, как она подписывает согласие?