Принцесса Анита и ее возлюбленный

— Ты в натуре чокнутый или прикидываешься?

Никита подумал: вопрос хороший. Вслух ответил:

— Не прикидываюсь.

Узбек придвинулся ближе:

— Послушай, мальчик, ты вот что… ты на нас зла не держи. — Он уже сильно обкурился и его тянуло на откровенность. — После твоего отрыва тебе так и так хана. Ведь ты Мухача чуть до смерти не забил. А мы люди подневольные. Нам сказали, мы делаем. Не сделаем, с нами сделают. Законы сам знаешь.

— Да ты не волнуйся, я все понимаю.

— С какой дури полез? Он тебе что, ровня? Подумаешь, хвост прищемили. Кому не прищемляют. С вами, с фраерами иначе нельзя. Иначе вы борзеете.

— Да чего теперь говорить. Поезд ушел.

— Обидно. Вроде ты парень неплохой, культурный. Не жилось. Отстегивал бы потихоньку, как все. Нет, лобешником попер. Глупо.

С неожиданной злостью вмешался Фаня-волк:

— Чего ты с ним базаришь? Таким, как он, хоть кол на башке теши. Жлобье! Нарыли бабок, а делиться не хотят. Таких токо давить.

Человек-гора тоже высказал свое мнение:

— Фаня, ты чего? Рахмет верно сказал. Парень смешной, обходительный. Ну, споткнулся, с кем не бывает. Чего свирепеешь-то?

— Я свирепею, — Фаня нервно затянулся анашой. — Я их, скотов, ненавижу в натуре. У них ничего человеческого нету. Струпья режут со старух и на капусту переводят. А коснись отстегнуть монету, трясутся, как в падучей. Потому что жадные, твари позорные.

— Фаня, ты про кого сейчас говоришь? — уточнил узбек.

— Как про кого? Про этих. Про барыг.

Никита попытался оправдаться:

— Я бизнесмен начинающий, у меня капиталу — кот наплакал. Мусик и это хотел отобрать. Вот я и психанул. Но я не барыга, нет. Я честный предприниматель и старух люблю.

— Честный у тебя токо сральник, — поправил его Фаня-волк.

После того как обсудили личность Никиты и его близкую судьбу, стали укладываться на ночлег. Свет потух, осталась мерцать тусклая лампочка над дверью, отбрасывающая на койки серо-голубой, будто лунный свет. Человек-гора сразу захрапел, внедряясь в ночь гулкими руладами, как взрывами. Узбек долго ворочался, еще запалил сигарету, добавил дури, а когда затих, у него ритмично задергались конечности, как у лягушки под слабым током. Фаня-волк уснул, как умер, с неслышным дыханием лесного зверя. Никто из них не притворялся. Они честно отдыхали перед небольшой работенкой. В какой-то момент перед рассветом очнутся разом — и приступят. Безусловно, у всех троих есть опыт и навык, но самый опасный — все-таки человек-гора. В его квадратном туловище и в вольной повадке явственно проступала давящая сила удава. Хотя, конечно, и те двое — приемистые, ловкие, коварные хищники.

Нагнувшись с койки, Никита поднял с пола ботинок и положил себе на грудь. Никто из спящих не пошевелился.

В тюрьме при поступлении его два раза обыскивали очень опытные люди, чуть ли не целиком облизали, но захоронка в обуви оказалась им не по зубам.

Никита пальцами нащупал невидимую трещинку сбоку на подошве, надавил в определенной точке. Ногтями уцепил заусенец и вытянул плоскую, тончайшую, заостренную, как бритва, полоску металла. Это беспощадное и страшное в умелых руках оружие называлось по-разному — «джумба», «ариадна», «тихая смерть». Никита опустил ботинок на пол, приладил лезвие между средним и указательным пальцами правой руки так, что сантиметра два торчало наружу, махнул рукой над глазами, ощутив на мгновение ледяное дыхание вечности. Теперь он был готов к схватке, оставалось только ждать.

Началось все, как и ожидал, около четырех часов, время определил с точностью почти до минуты, ориентируясь на предутренние видения, сгустившиеся в мозгу. Все долгие часы пролежал с открытыми глазами, на спине, и вообще ни о чем не думал.

Первым спустил ноги с кровати Фаня-волк, за ним, как по сигналу, одновременно поднялись узбек и человек-гора. Три серые тени призрачно качнулись в лунно-лампочном свете и бесшумно двинулись к нему. Все дальнейшее произошло за несколько секунд, кровавых и безумных. Никита калачом скатился с кровати, разогнулся и, оказавшись чуть позади человека-горы, ухватил его левой рукой за волосы, дернул и «ариадной» полоснул по раздутой глотке. Не дожидаясь результата, отпрыгнул на середину комнаты, но узбек не зевал, дотянулся и ткнул его ножом в левое плечо. Никита оценил быстроту и точность, с которой он это проделал, перехватил, перенял руку с финкой, поднатужился и приемом старинного верного самбо переломил о колено, потом наотмашь открытой ладонью хлестнул по уху… Фаня-волк уже летел на него, согнувшись, стелился по полу, Никита встретил его ударом гюрза — пятками в грудь. Волка отбросило к двери, там Никита его поймал и придушил, сдавив горло «закруткой», пережав сонную артерию. Тут и сказке конец. Только узбек глухо постанывал, лежа на полу, баюкая, поглаживая локтевой мосол. Никита задрал на себе рубаху и посмотрел, что с плечом. Кровь стекала густой струйкой — плечо и часть спины будто охватило огнем.

— Слышь, Рахмет, — обратился к узбеку. — Скажи своим, пусть угомонятся. Могу заплатить неустойку.

Узбек перестал выть.

— Хорошо, скажу.

После этого Никита несколько раз ударил кулаком в дверь.

6

Следователем была женщина. Лет около сорока. Тонкая, стройная, с ярким лицом, с больным взглядом голодной птицы. Она пришла в лазарет, где он вторые сутки разговлялся. Мир видел смутно: крови много потерял и ночью не спал ни минуты, опасался, что достанут. Нет, в первую ночь не достали.

Женщина села рядом с койкой на стул и представилась:

— Меня зовут Елена Павловна. Фамилия — Скороходова. Веду дознание по вашему делу. Можете разговаривать?

— Конечно могу.

— Хотелось бы услышать ответы на несколько вопросов. Не для протокола. Просто так, для знакомства. Видите, у меня нет диктофона.

— Я готов и с диктофоном.

В ее голосе звучали нормальные человеческие нотки, и улыбка оказалась прелестной. Домашней, уютной.

— Давайте сначала поговорим о происшествии в камере. Итог там такой. Один труп и двое покалеченных. Оба заявили, вы на них напали среди ночи и начали зверски избивать. Что на это скажете?

Никита ответил не сразу. Прежде чем прийти сюда, дознавательница наверняка изучила его биографию. Его смущал мерцающий теплый блеск в ее темных, чуть раскосых глазах. Очень красивая, холеная женщина-следователь. Что ж, всякое бывает.

— Можно вопрос, Елена Павловна?

— Да, пожалуйста.

— Вы давно работаете по уголовным делам?

— Восьмой год, а что?

— Тогда вы прекрасно понимаете, что произошло в камере на самом деле.

— Хочу услышать этот от вас.

— Хорошо… Меня подписали за этого чучмека, за Мусика. Первая попытка сорвалась, теперь они подготовятся получше. Второй раз мне придется труднее. Вот и все.

— Ага. — Женщина произнесла это так, словно услышала добрую новость. — Тогда давайте перейдем к этому, как вы его называете, Мусику. Сразу скажу, он выжил чудом. Почему вы на него напали?

— Я не нападал. Тут дело обстоит так. Я ведь бизнесмен, а Мусик гангстер. Подослал своих ребят за процентом. Я платить не отказывался, но по уму, а не внаглую. Фирма у меня молодая, с капиталом еще не развернулся. Ну, дал ребятам сколько было, а потом, когда они ушли, прикинул: нет, так не пойдет, Мусик не даст работать спокойно. Так и будет высасывать до донышка. Вы же знаете эту публику, Елена Павловна. Они звереют, когда впиваются… Решил попробовать с ним договориться, чтобы дал хоть год на раскрутку. Хотел убедить, что это для него же выгоднее. Пошел в ресторан, а там обстановка нервная, все накуренные, сам Мусик взвинченный, гордый… Слово за словом — и понеслось. Я оттуда еле ноги унес.

— Как вы уносили ноги, записано в протоколе осмотра места происшествия. — Дознавательша продолжала странно, призывно улыбаться и Никита все острее чувствовал контакт. Самый натуральный контакт между мужчиной и женщиной. — С десяток изувеченных, один покойник и вообще полный погром. Но вы были не один, с вами был друг, да?

— Случайный какой-то парень, первый раз его видел. Наверное, совестливый. Неожиданно поддержал. Если бы не он, точно замочили бы… А что за покойник, Елена Павловна?

— Личность пока устанавливается… Скажите, господин Соловей…

— Называйте меня Никитой, — попросил Никита. — Какой я господин.

В глазах дознавательши сверкнули смешинки, и на мгновение туда вернулось голодное выражение. Никита поймал себя на том, что ему хочется ее поцеловать и потискать.

— Хорошо… Мы к этому еще вернемся… Но вот такой вопрос, Никита. Вы год провели в закрытой спецшколе при ГРУ. Не могли бы вы рассказать, что это за заведение?

— Что вы, Елена Павловна, это же военная тайна. Я же на подписке… Кстати, насчет того, что мы к чему-то там вернемся… Вы, кажется, не совсем врубились в ситуацию. За мной идет охота, Елена Павловна. Обложили как волка. Дай бог еще хоть разок свидеться. Вы классная женщина, я таких не встречал. Но всегда мечтал, когда-нибудь встречу.

Дознавателыпа, он мог поклясться, чуть порозовела.

— У вас высокая температура? Плечо сильно болит?

— Дергает малость. Ничего.

— Никита, а если откровенно? Можете объяснить по-человечески, зачем все это затеяли?

— Что — это?

— Вы же не могли не понимать, что подписываете себе приговор. Если за вами никого нет… Как можно в Москве задеть ни с того ни с сего самолюбие такого могущественного человека, как Мусавай? Вы не безумец?

Никита подтянулся на подушке повыше:

— Вы много про меня накопали, Елена Павловна, но не увидели самого простого. Я ни под кем ходить не буду. Даже под Мусиком.

— Проще умереть?

— Верите или нет, намного проще. Скажу больше, смерть, Елена Павловна, такой пустяк, о котором и думать не стоит.

Будто машинально он положил руку на ее круглую коленку, обтянутую синей юбкой, и нежно сжал. Ее реакция была удивительной. Она не пошевелилась. Не сбросила его руку, лишь вспыхнула алым цветом и с горькой укоризной пробормотала:

— С ума сошел, Никита Соловей?

— Нет, — ответил он так же тихо. — Перед смертью глоток любви — самое оно.

— А если получишь оплеуху?

— Да хоть десять. Это разве цена… Елена Павловна, нас кто-нибудь слышит?

— Нет, никто.

Он продолжал гладить колено, осторожно подбираясь повыше, и, наконец, женщина, словно пробудившись, оттолкнула его руку и вместе со стулом сама отодвинулась подальше.

— Хочу сделать деловое предложение. — Никита улыбался отрешенно.

— Говори.

— Если вы с Мусиком не заодно… Помогите мне, Елена Павловна?

— Как?

— Вы прекрасно знаете, на мне ничего нет. Этот мертвяк в ресторане… наверное, подельщик Мусика, такой же бандюга. Они сами передрались между собой. Но дело даже не в этом… Я свою жизнь не очень ценю, но пять тысяч зеленых готов за нее отстегнуть. Измените меру пресечения на подписку, Елена Павловна. Это вполне в ваших силах.

Дознавательша забавно наклонила головку, словно прислушиваясь к звуку уходящей речи:

— Вы ничего не говорили, я ничего не слышала, ладно?

— Пусть так. Но если не сделаете это быстро, уже некого будет допрашивать. Лена, не бери грех на душу.

Она встала и пошла к дверям. Когда оглянулась, Никита поднял растопыренную ладонь: пять!

Эту ночь и следующую опять не спал, кемарил днем, но ничего не происходило. О нем словно забыли, хотя не придумать удобнее места, чтобы завершить акцию. Он предполагал, пожалуют солидные люди, уверенные в себе. Наученные неудачной попыткой, запасутся пушками с глушителем, впрочем, бетонный флигелек лазарета стоял на отшибе от основного здания, тут можно палить хоть из кормового орудия, никто не услышит. Но по правилам, принятым в бизнесе, полагается, чтобы с глушителем. Перед тем как убивать, ему обязательно по-доброму объяснят, в чем его вина. Как раз этот люфт даст ему единственную возможность спасти свою шкуру. У него было, что предъявить очередным посланцам Мусавая. Можно сказать, ему немного повезло. В лазарете по ночам никто не дежурил, в этом не было необходимости. Мощная железная дверь флигелька закрывалась снаружи на засов, а все окна заделаны прочными стальными решетками. Из персонала на ночь оставалась санитарка Дуня, из бывших зэчек, она с девяти вечера запиралась у себя в каморке, чтобы ублажить себя водчонкой. Вдобавок Никита был в лазарете единственный постоялец. В первую же ночь он, дождавшись полной тишины, вышел в коридор и спокойно обследовал одноэтажное здание — четыре палаты, кладовка и комната — кухня-столовая. Повезло ему в кладовке, комнатенке без окон, заваленной разнообразным хламом и узлами с тряпьем. Среди прочего там стоял прислоненный к стене остов старой кровати, хранящий в своих проржавевших пружинах воспоминания о многих необычных происшествиях. Кстати, наличие бесхозной кладовки в тюрьме (пусть даже в лазарете), где жизнь подчинялась множеству инструкций, было явлением несуразным, но Никита только порадовался этому. Из старой кровати, покрякивая от боли в плече, он вывинтил, вывернул железную штангу около полутора метров длиной, принес ее в палату и затырил под ватным матрасом. Ботинки у него отобрали, не дав взамен даже тапочек, но «ариадна» тоже по-прежнему была при нем, умело схороненная в поясе больничных то ли штатов, то ли кальсон. Вооруженный до зубов, он чувствовал себя уверенно, поджидая гостей.

Однако действительность опровергла его рабочие гипотезы. На третий день под вечер в палате возник лекарь Митяй Иванович, пожилой, полупьяный, похоже, от природы мужик с разноцветными глазами разной величины. Один глаз крупный, зеленовато-серый, второй, поменьше, голубой и со слезой. Сердобольный человек, сочувствующий всем сирым и убогим, уловленным в узилище. Днем он делал Никите перевязку, ковырнул в ране и утешительно заметил, что не загноилась и затягивается. Потом они выкурили по сигарете (Никита не курил, держал зажженный чинарик в руке за компанию), и лекарь, недавно принявший утреннюю дозу спирта и пребывавший в угнетенном настроении, как после акта любви, ни с того ни с сего рассказал Никите, как у него разрывается сердце, когда видит страдания людей, оттого и не может удержать слез. В ответ Никита сказал, что еще больше, чем люди, страдают животные, потому что они даже не могут объяснить, где и что у них болит. На том и расстались. Обыкновенно Митяй Иванович после утреннего обхода исчезал до следующего дня, а тут вдруг объявился со шприцем в руке, раскрасневшийся и насупленный.

— Чего это? — удивился Никита. — Мне обезболивания не требуется, Митяй Иванович. Как-нибудь потерплю.

— Антибиотики, — сказал лекарь, уставясь в пол. — Надо поколоть, чтобы воспаления не было.

Совсем нетрудно было догадаться, какой антибиотик у него заряжен.

— Может быть, не надо? — спросил Никита со значением. — Может, организм сам справится?

Надеялся — в последнюю минуту незадачливый самодеятельный киллер одумается. Жалко его было. Хороший человек, сострадательный к людскому горю, а все же польстился на легкий приварок. Наверное, ему втолковали, что Никита все равно списанный с рыночного поля игрок, а так даже гуманнее, укольцем. Бедолага и уши развесил. Наложилось, конечно, и то, что тюремные медики, наглядевшись всякого, человеческую жизнь оценивают примерно так же, как террористы при захвате заложников.

— Не обойдется, нет, — пробурчал, потупясь. — Подстраховаться положено по науке.

— Антибиотик какой-то мутный, — продолжал увещевать Никита. — Как он хоть называется?

У лекаря порозовело одно ухо, из голубого глаза капнула слеза.

— Хороший антибиотик, ты чего? Импортный. Получаем как гуманитарную помощью для чахоточных. Заголяйся, милок, чего тянуть.

Делать нечего, вместо того чтобы заголиться, Никита вырвал у лекаря шприц, поймал его за грязный халат.

— А вот сперва для пробы тебе кольнем, Митяй Иванович. Для профилактики.

Лекарь рванулся и чуть не упал, Никита его не держал крепко. С перекошенным от ужаса лицом, вереща и прихрамывая, засеменил к двери. Исчез и даже не оглянулся ни разу, несчастный наемник.

Никита капнул из шприца на тыльную сторону ладони и уловил знакомый приятный запах миндаля. Холодно усмехнулся. Вторая попытка в сравнении с первой выглядела фарсом.

7