Помоги проекту - поделись книгой:
Тетя Настя, по-молодому подвижная, покачала головой:
— Ох, Галина! Не твое это дело — трактор. На нем и мужику-то тяжело.
Девчонки, хохоча и толкаясь, выбежали из дома. Тамара пошла в парикмахерскую — стричь и брить — а Галя отправилась на машинный двор, большой, как стадион. У забора аккуратными рядами стояли жатки, сеялки, комбайны, плуги, лежали штабелем бороны. Там и тут рокотали тракторы, через распахнутую дверь мастерской виднелся грузовик, там вспыхивали молнии электросварки, раздавалось цоканье металла. Все это сразу же развеселило Галю.
В стороне грудились поломанные, старые машины, валялись кузова, железные, ржавые колеса, трактора без гусениц и кабин. Сторонясь всего, вздымались большущие серебристые баки с горючим. Каждый уголок на этом дворе казался Гале заманчивым. Ей даже не верилось, что где-то стоит здесь и ее будущий трактор.
Из закопченной кузницы доносился звон кувалды, бившей по наковальне. Галя с любопытством заглянула в дверь и увидела горн, из которого взлетал фонтанчик огня и искр. Какой-то парень бросал раскаленные детали в чан, и вода в чане закипала, валил пар.
Почему-то на машинном же дворе и плотницкую мастерскую устроили. В ней известный выпивоха Иван Короедов делал сани и телеги. Галя заглянула и сюда и увидела новые белые колеса, еще не крашенные дуги, стянутые веревками, под потолком на перекладинах сушившиеся доски и оглобли. Здесь пахло смолистым деревом. Короедов на электроточиле вострил топор. Точило визжало, из топора сыпались искры.
Среди двора Галя увидела толпу ребят около старенького ДТ. С ними был и механик Сараев, большой, сутулый, с крупным, горбатым носом. У него всегда было такое выражение лица, как будто он что-то вспоминал и никак не мог вспомнить. Двигался он степенно и размеренно, казался хмурым и нелюдимым, но Галя знала, что дядя Миша не такой…
Увидев ее, Сараев заторопился к ней. Он шел, вытирая замасленные руки паклей. Галя остановилась недалеко от ребят и слышала их разговор.
— Что это за краля? — спросил статный парень с насмешливым, крупным и, пожалуй, красивым лицом.
— Наша это, журавская, — ответил Шурка Усачев, смеясь нахальными козлиными глазами. — Вместе мы в школе учились. Галкой звать. Придет на танцы, закинь удочку — может, клюнет.
Парень смотрел на Галю, щурясь от дыма папиросы, зажатой в зубах.
— Что, Витенька, тронула?.. — спросил Шурка.
— Лучше бы мне ее потрогать, — лениво и самоуверенно ответил парень, не вынимая изо рта папиросу.
— Нос не дорос!
— Обормот! — парень дернул козырек Шуркиной кепки и натянул ее на брови.
Парень этот сразу же показался Гале неприятным, но она сделала вид, что ничего не слыхала, только длинные, узкие глаза ее превратились в лохматые щелки.
Она схватила обеими руками руку Сараева и засмеялась, и покраснела, и обрадовалась.
— Вот я и к вам, — сказала она и тут же краем уха услышала наглый голос парня:
— Девчонка на тракторе?.. Гм, гм… Да-да… Хо-хо… Ха-ха…
Галя почувствовала, что уже ненавидит этого нахала…
Запомнились Гале эти ее первые дни работы. Из кабины она видела у березового колка полевой стан, с маленьким из-за дали бревенчатым домом, видела огромное небо, хребты облаков и свое просторное поле, дышащее запахами весенней земли.
Ревел неуклюжий Трактор Иванович, пер напролом, казалось, все мог сокрушить. Лемеха взрезали поле, волной отваливались вбок пласты. Черная, длинная полоса все ширилась и ширилась, и не было сейчас Гале ничего дороже этой полосы…
Место, где пахала Галя, называлось Заячьи Пни. Очень ей нравилось это название. И действительно, здесь в рощицах-колках было много зайцев. У них шли свадьбы, и длинноухие, гоняясь друг за другом, часто выбегали прямо на поле. Ошалевшие от любви, они не боялись даже трактора. Зайцы были серые, с белыми хвостиками.
Когда ранней весной над полями стелется легкий парок, старики говорят: «Вон зайцы блины пекут».
Шел трактор, тянулась за ним, дымилась, как хлеб из печки, пухлая, влажная борозда. Смотрела Галя то вперед, то назад, то на приборы, сбавляла, прибавляла скорость. Неужели это работает она, Галя? Неужели это она стала хозяйкой трактора? И какое же раздолье кругом! По желтому, бурому распластались черные пашни. Всюду между колками в облачках пыли ползали тракторы: боронили, засевали. Ходили по пашне два журавля. Вот они поднялись, полетели низко. Все примечала Галя и в то же время была настороже: на правильной ли глубине ведет пахоту, нет ли огрехов на поворотах? Она еще всего боялась, еще работала неуверенно. Но — ничего! Привыкнет. Хоть и грубовато, но верно сказал ей Кузьма Петрович:
— Как натрет волку холку, наберется волк толку!
Галя засмеялась. От мотора веяло теплом, и лицо ее покрылось испариной. Гусеницы лязгали, словно бежал и бежал непрерывный конвейер с кусочками металла.
Галя вглядывалась через оконце в борозду. За соседним колком пахали Шурка и Валерий.
Забавным, смешным был этот Валерка. На голове у него торчали два строптивых и острых вихра. И был он такой длинный, тонкий и гибкий, что Галя, знакомясь с ним, воскликнула:
— Да ты как стебель!
Все ребята засмеялись, и с этой минуты к Валерке прилипло это прозвище. То и дело слышалось: «Стебель, подай!», «Стебель, помоги!», «Стебель, подержи!». Валерка не обиделся на Галю, прозвище показалось ему озорным, веселым…
Закончив последнюю борозду, Галя решила перегнать трактор на другую сторону колка. Там она будет пахать после обеда. А есть как хотелось! Горячего бы супа! Душистого, дымящегося. Луку в него накрошить, перцу сыпануть. И большую бы горбушку хлеба, теплого хлеба из русской печки. Чтобы корочка хрустела на зубах.
На опушке березняка весенние потоки расчесали прошлогоднюю бурую траву, расстелили ее по земле. Теперь потоки иссякли, но трава отметила их путь, она так и осталась прилизанной, полосами прилипшей к земле.
Трактор наехал на эти полосы, гусеницы глубоко вмялись в сырую землю. Он сбежал в ложбину, полез в кусты и вдруг зарылся по самый радиатор. Галя так и ахнула: ведь здесь со дна ямок били ключики, здесь рождался ручей. Испуганная Галя дала задний ход. Бешено работали гусеницы, летела грязь, трактор дрожал, лязгал, дергался, а Галя умоляла его: «Ну, поднажми, поднажми еще, миленький! Ну, еще! Родной мой, выручай!» Мотор ревел от натуги, казалось, он хотел вырваться из капота. Но трактор засел, видно, крепко.
Галя остановилась, не глуша мотора, выскочила из кабины. Сапоги зачавкали в грязи. Она побежала вперед — там было совсем топко, рванулась вправо, влево — топь. Сухая земля оказалась только позади. Всего лишь три-четыре шага назад, и все было бы хорошо. Галя опять забралась в кабину, схватилась за рычаги.
— Да иди же ты, иди, сатана! — теперь она уже ругала трактор. Потом снова начала умолять: — Ну, миленький, еще, еще постарайся!
«Что же это я делаю? — очнулась Галя. — Я еще глубже загоню его». Она выключила мотор, выпрыгнула из кабины, утонула чуть не по колена в болотистой земле, упала на четвереньки. Ей показалось, что она, после тракторного рева, оглохла от тишины. Держа перед собой руки, облепленные грязью, выбралась на сухое место. Она стояла с вытянутыми руками и плакала от бессилия, от неумения. Что же теперь делать? Пойти на полевой стан, позвать на помощь? Галя сморщилась, когда представила, какой град насмешек посыплется на нее: «Девчонка, ясное дело!», «Не в свои сани села, растяпа!», «Навязалась на нашу шею!».
Галя подошла к кочкам с травянистыми бородами и увидела несколько ямок. В них кипела вода, текла из ямки в ямку, и вдруг она, усилившись, побежала ручьем! Он вился, играл бликами, журчал между кочками, несся к реке. А она сурово шумела где-то совсем близко.
Короток путь ручья, и коротка его жизнь среди цветущих верб, поэтому он чище, вода в нем вкуснее, чем в мутной, большой реке-работнице.
Думая об этом, Галя так долго мыла руки, что их даже заломило от ледяной воды. Она ополоснула лицо, и ей стало легче.
Шершавые губы ее сжались, глаза блестели сухо и мрачновато, а между бровями прочертилась суровая морщинка. Галя подождала, когда вода очистилась, и, став на колени, почти легла, припала к струе и пила, пила, пока в животе не стало холодно.
Вымыв сапоги, почистив комбинезон, она решительно пошла к полевому стану. Черт с ним, пускай смеются! Сейчас главное — выручить трактор. Ее мысли прервал голосок птахи чечевицы. Она звонко спросила из куста: «Витю-видел? Витю-видел?»
— Увижу, увижу, — проворчала в ответ Галя.
Около дома, за длинным столом с ножками-чурками, врытыми в землю, обедали трактористы, сеяльщики, шоферы. Ели из глубоких эмалированных мисок, стучали ложками. Все они пропыленные, с сильными жесткими руками.
Кузьма Петрович ворчал:
— Учетчик наш с утра зальет шары, а потом куролесит по полям со своим аршином. Сам черт ногу сломает в его записях… Ты чего, Галина, канителишься? — спросил он, увидев Галю. — Садись.
Тут Галя решительно подошла к нему и сообщила мрачно:
— Трактор я завязила. Не заметила топи и влезла.
Она вся напряглась, смотрела в сторону. Ей почудилось, что ложки перестали стучать, наверное, все насмешливо смотрят на нее. Галя сжала зубы так, что резко выступили желваки. И вдруг она услыхала знакомое, ехидное:
— Гм, гм… Да-да… Хо-хо… Ха-ха…
Галя исподлобья, с ненавистью глянула на Виктора, а он даже не смутился, нахально скалил сахарно-белые зубы.
— Где засела? — спокойно спросил Кузьма Петрович. Галя объяснила. Бригадир внимательно осмотрел ее похудевшее, обветренное лицо и подвинулся на скамейке.
— Обедай. Едой силу не вымотаешь. Вытащим.
— Ты не хмурься, Галюха, — громыхнул могучий бас Веникова. Этот Веников был низкорослый, щуплый, а голос имел такой силы и красоты, что о нем знали даже в соседних селах.
— Я тоже сидел в этом ключе. В кустах его не видать, ну и заперся, туды его…
Укоризненный взгляд Кузьмы Петровича остановил Веникова. Но Гале сейчас было не до вениковских выражений.
Никто ее не ругал, и ей стало полегче.
Голубоглазый дядя Троша с ватной бороденкой подал ей миску супа и ласково потрепал по плечу легонькой, высохшей рукой:
— Ешь, ешь, дочка! Все уладится, все утрясется. На-ко хрустящую горбушку.
За неимением поварихи дядя Троша кашеварил на полевом стане.
— Соли-то хватат? — беспокоился он.
Галя не замечала, чт
Вытаскивать Галин трактор Кузьма Петрович послал Виктора, и хоть Гале это было неприятно — она промолчала.
Спрямляя путь, они пошли не по дороге, а через едва зеленевший колок. Под ногами пружинил толстый слой бурых березовых листьев.
— Заяц! — воскликнула Галя, показывая на голые кусты. И правда — заяц замер столбиком, с любопытством смотрел на людей. Виктор засвистел пронзительно, по-разбойничьи, и заяц пустился наутек.
— Перепугал зачем-то беднягу, — упрекнула Галя. А Виктор вдруг сказал ей совсем дружески:
— Жалко мне твои руки. Испортишь ты их. А я люблю красивые женские руки.
— Мало ли, что ты любишь, — огрызнулась Галя.
— Немало, конечно. Я, например, и ножки люблю.
.— А чего ты сообщаешь мне об этом?
— А многие девчонки интересуются.
— А мне наплевать! — И тут Галя повернулась к нему со злым весельем. — Зачем врешь?
— Это о девчонках?
— Чихали они на тебя.
— Стоит только свистнуть.
— Хвастун!
Злые забрались они в кабину Викторова трактора и все время молчали, пока ехали к Заячьим Пням. Когда показался Галин трактор, она, пересиливая грохот, крикнула:
— Здесь осторожней! Правее бери, правее!
— Не учи! Сам знаю! — и, точно бес подтолкнул его, упрямо забрал влево, и трактор осел в грязь, заелозил на брюхе. Виктор побагровел, бешено заработал рычагами, казалось, что не трактор, а он так рычал и ревел.
— Я же говорила тебе! — закричала в отчаянии Галя. — Так поперся назло сюда! Теперь вот кукуй вместе со мной.
— Пошла ты — знаешь куда?! — заорал Виктор. — Трактористка нашлась, понимаешь. Сидела бы дома да вышивала платочки, как наши бабки.
— Останови машину! — Галя вскочила, сильно ударилась головой о потолок кабины и шлепнулась обратно на сиденье. — Я кому говорю — останови!
Но трактор продолжал могуче ворочаться в месиве. Галя схватилась за рычаги. Виктор оттолкнул ее руки и остановил трактор.
— Крой отсюда, — крикнул он.
Галя выпрыгнула в грязь, поспешила выбраться на сухое место.
Виктор еще раз попробовал вырваться из болотца, но ничего не получилось. Тогда он остановил машину, вывалился из кабины и, не взглянув на Галю, подался в ту сторону, где работал Шурка. А Галей внезапно овладел смех. Она еле выговорила вслед Виктору:
— Гм-гм… Да-да… Хо-хо… Ха-ха…
Тот в ярости оглянулся, но ничего не сказал, а только прибавил шаг, почти побежал…
После ночной пахоты Виктор не поехал в село — отдохнуть можно было и на полевом стане. Он сунул в рюкзак еду, книгу, чайник, закурил и, насвистывая, пошел к реке.
Выбрав место на берегу среди ельника, он распалил костер, и сразу же приятно запахло дымом, горелой корой. Виктор повесил чайник над костром, закурил, разулся и, блаженствуя, развалился на песке, поглядывая вокруг. Ах, жаль, что нет с ним удочек! Над рекой коршун, легкий, плоский, точно вырезанный из картона, лег на воздушную струю, и она несла его вверх. Плескалась пустынная река, проносились утки, где-то кричали журавли, булькала рыба, наносило запахом лопнувших почек.
Вот больше Виктору ничего и не нужно. Черт бы побрал некоторых людишек, которые столько напридумывали разной ерунды! Например, Виктор знает одного типа, который работает по расписанию, спит по расписанию, ест по расписанию, выводит себя на прогулки по расписанию и любит, наверное, по расписанию. В общем, живет так, как врачи советуют жить всему человечеству. Он катается на коньках не для радости, а для здоровья, он ест не для удовольствия, а озабоченно вводит в организм калории, не увлекается книгами, а деловито повышает культурный уровень, не узнает новое, а работает над собой, не веселится, а разумно организует отдых, не гуляет, а проделывает полезный моцион. Лес для него — фабрика здоровья, душистые яблоки — продукт питания, свежий воздух — озон. От кого-то он узнал, что музыка благотворно действует на психику и нервную систему, и он, не замечавший прежде музыки, стал каждый день часок просиживать у приемника, прислушиваясь не столько к скрипкам и флейтам, сколько к своему организму в ожидании прихода бодрости.
Он не курит, не пьет: трясется над своим драгоценным здоровьем, сберегая свою особу для человечества. И этот положительный тип — его отец…
Виктор снял закипевший чайник, глянул на реку, и такой она показалась ему вольной, заманчивой, что он вдруг начал торопливо раздеваться. Виктор гикнул и рухнул в воду, заорал от холода и тут же выскочил и бросился к костру. Обогревшись, оделся, полный радостной свежести. Жмурясь от удовольствия, он попивал чаек из горячей кружки…
Три года назад у него умерла мать. Едва прошло несколько месяцев после похорон, как отец снова женился. Нельзя было нанести Виктору большей обиды: он тосковал по матери, она снилась ему, и вдруг вместо нее в доме появилось совсем молодое, довольно смазливое, пухлое, часто краснеющее существо. Что-то было в мачехе беспомощное, растерянное, когда она сталкивалась в доме с Виктором. Они оказались чуть ли не ровесниками. Главным делом ее стала забота о муже. Виктор даже пожалел ее: «Дуреха ты, дуреха! Ну, чего ты искала здесь? И что нашла? Прислугой сделалась».
Обладая отличными способностями, учился Виктор тем не менее слабовато. Он был неусидчивый, нетерпеливый, неорганизованный, и школа с ее дисциплиной до того ему надоела, что он, после смерти матери, ушел из девятого класса. Отец закатил ему скандал, но Виктор был тверд, он сказал родителю:
— Я не хочу идти в институт. Зачем он мне? Зачем губить на него столько лет? Вот если бы у меня был какой-нибудь редкий дар, тогда был бы смысл киснуть над учебниками. А так мне и девяти классов хватит. Мне просто жить хочется. Понимаешь? Как поется: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно». А чтобы жить, нужен кусок хлеба. Значит, я должен научиться добывать его. Элементарно? Ну, так вот — я буду трактористом. Почему — трактористом? Потому, что мне по душе охота и рыбалка. Значит, мне нужны леса, поля и реки. Тебе это не понять. А где их найти, эти самые леса да реки? В селе. Элементарно? А где работает тракторист? В селе. А еще я в душе вольная птица. Знаешь такое: «Зачем я не сокол, не ворон степной?» Так вот, я и сокол, и ворон, и воробей, и соловей, и не сажайте меня в клетку — все равно улечу.
Говорил он вызывающе-нахально, и поэтому отец заорал на него:
— Там тебе, в колхозе, и место, балбес! А я умываю руки. Тебе — жить, а не мне.
Поделиться книгой: