Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора Гайдара

Наследник престола с большим почтением относился к преподносимым ему знаниям. Однажды новый слуга, не знавший Александра в лицо, умудрился не пустить его к крайне занятому делами учителю. Великий князь послушно подождал, пока Лагарп освободится, а затем смиренно сказал тому: «Один час Ваших занятий стоит целого дня моего».

В 13 лет Александр дал обещание своему воспитателю «утвердить благо России на основаниях непоколебимых». Однако не будь Лагарпа, новые идеи все равно тем или иным образом проникли бы в головы пытливых молодых людей. Александр появляется на свет, когда во Франции Жак Тюрго уже осуществил попытку реформирования торговли и когда Адам Смит уже опубликовал «Богатство народов». Французская революция отменяет ограничения в экономике как раз тогда, когда Александр энергично впитывает преподносимую Лагарпом информацию. А Кодекс Наполеона разрабатывается именно в те годы, в которые сам российский император составляет проекты преобразований.

Впервые в России вопрос о реформах ставится всерьез людьми, находящимися на уровне современных им европейских идей. Но при этом сама Россия не оказывается на уровне, достигнутом передовыми реформаторами.

В октябре 1801 г. Лагарп подает молодому императору секретную докладную записку, намечающую план реформ. В ней содержится помимо всего прочего анализ соотношения сил, который реформаторам необходимо принять во внимание. Противниками преобразований в раскладе Лагарпа оказываются: дворянство, напрямую зависящее от крепостных отношений; чиновничество, держащееся за табель о рангах; иностранцы, боящиеся развития событий по примеру Французской революции; да и вообще «почти все люди в зрелом возрасте». За реформы — лишь образованное меньшинство, часть буржуазии, да несколько литераторов. Иначе говоря, народ изменений не хочет, а потому они возможны лишь под давлением сверху, лишь под давлением императорского авторитета.

Многие интеллектуалы той поры склонялись к подобным же выводам. Вспомним, например, как Александр Пушкин отмечал, что правительство у нас по-прежнему единственный европеец. Вспомним, как Павел Пестель, не желавший мириться с этим правительством, планировал введение жесткой диктатуры, единственно способной, по его мнению, осуществить прогрессивные преобразования.

Вопрос о том, как сделать реформы в стране, толком к ним еще не готовой, в первую очередь занимал головы кружка молодых друзей Александра, в который входили Адам Чарторыйский, Виктор Кочубей, Павел Строганов и Николай Новосильцев. По оценке Михаила Сафонова — ведущего исследователя реформ начала XIX века, — «силами самодержавной власти в условиях авторитарного режима Александр намеревался провести в жизнь те идеи, которые были выработаны эпохой Просвещения и затем торжественно провозглашены сначала Американской, а потом и Французской революцией».

Для чего был нужен авторитаризм? Для преодоления сопротивления всех тех, кто не желал преобразований. Но также и для поддержания порядка в то время, пока народ обучается пользованию свободой и собственностью. Именно в неумении народа уважать собственность заключалась, по мнению Новосильцева, главная опасность преждевременного освобождения крестьян и вообще любых поспешных мероприятий правительства в их пользу.

Поначалу эпоха передачи прав народу представлялась сравнительно короткой, и Александр даже мечтал, осчастливив страну, удалиться куда-нибудь на брега Рейна для наслаждения частной жизнью. Но по мере того как теория превращалась в практические действия, выявлялись многочисленные трудности. Реально сделать удалось лишь то, что не встречало серьезного сопротивления.

Так, например, в 1803 г. появился указ, на основании которого крестьяне с согласия своих помещиков могли выкупаться на волю целыми семьями. Но основная-то проблема была в тех, кто не мог выкупаться и кого не хотели отпускать.

В 1816-1819 гг. оказались отпущены на волю крестьяне сравнительно передовых регионов империи — Эстляндии, Курляндии и Лифляндии. Но основная-то проблема была в крестьянах российских.

Михайло попович

Молодые друзья императора начали реформы, но не сильно продвинулись вперед. Постепенно на российской политической сцене появляется новый человек. Сперанский принадлежал к тому же поколению, что и молодые друзья (чуть старше Строганова, чуть моложе Кочубея и Чарторыйского), но представлял собой совершенно иной тип государственного деятеля.

Окончив духовную семинарию, пробившись в столицу из глуши и безвестности, он сделал карьеру не свободолюбивыми беседами с императором, а усидчивостью и исполнительностью. «Умеренностью и аккуратностью» можно было бы даже сказать вслед за Чацким, если бы наш герой в отличие от Молчалина не отличался сильным интеллектом и феноменальной начитанностью.

Паренек, который в детстве даже не имел фамилии (Сперанским его наименовали в семинарии, останься он в деревне — звался б, скорее всего, Михайлой Михайловым), выучил языки, освоил труды просветителей и феноменальной работоспособностью завоевал право поступить на государственную службу. А кроме того, он обладал важным умением нравиться людям.

Как-то раз Наполеон после недолгой беседы со Сперанским в шутку предложил Александру променять этого чиновника на какое-нибудь королевство. Нетрудно представить себе, насколько рады были ухватиться за умелого помощника российские аристократы, не приученные к упорной работе и к систематическому мышлению. Тем более что королевств за него отдавать не требовалось.

Менее чем за три года гражданской службы наш герой достиг статуса, соответствующего генеральскому, хотя ему не исполнилось еще и тридцати. Современный биограф Сперанского Владимир Томсинов тонко подметил, что «ему было присуще также редчайшее умение превращать собственную мысль в мысль своего начальника посредством незаметного ненавязчивого внушения. Написав текст письма или доклада, Сперанский оставался целиком в тени — начальник его ставил под ним собственную подпись, и выходило так, будто бумагу написал лично он. Михайло предоставлял таким образом каждому из начальников возможность выглядеть в глазах знакомых, сослуживцев, а то и самого императора, умнее, чем он был на самом деле».

Но чем определялся интерес, проявленный самим Александром к Сперанскому и к его варианту преобразований? Обычно исследователями приводится здесь целый ряд объяснений. Порой обращают внимание на необыкновенные таланты Сперанского. Порой говорят о том, что императору просто наскучили молодые друзья, а следовательно, он вынужден был обратиться к поиску новых исполнителей для своих замыслов. Порой даже уточняют: молодые друзья не имели навыков упорной, кропотливой бюрократической работы, столь необходимой для осуществления глобальных преобразований, тогда как Сперанский выстраивал реформы профессионально, подходил к ним не наскоком, а всерьез.

Возможно, все это верно. Но есть и еще один важный момент, часто проявляющейся в деятельности тех реформаторов, которые сталкиваются с неготовностью страны воспринять преобразования. Если экономические реформы не имеют необходимой базы для поддержки, если они буксуют и переносятся на все более поздние сроки, реформатор ударяется в реформы политические, надеясь с помощью тех или иных комбинаций создать в обществе благоприятный баланс сил, свести к минимуму влияние консерваторов и поднять значение тех, кто действительно хочет изменений.

Именно так поступал в конце 80-х гг. XX века Михаил Горбачев. Похоже, что и император Александр почти за два столетия до генсека-реформатора попытался сместить центр тяжести своих преобразований, а для этого вынужден был прибегнуть к помощи чиновника, размышлявшего не столько об отмене крепостного права и земельном вопросе, сколько о трансформации государственной власти и государственного аппарата.

Военные поселения

Главная из задуманных Сперанским реформ предполагала трансформацию самодержавия в демократическую систему разделения властей с Министерством, выборной Государственной Думой и выполняющим судебную функцию Сенатом. Нельзя исключить того, что реформатор просто воспроизводил в своем проекте модные западные идеи ограничения тирании, но, скорее, он все же надеялся создать механизм, манипулируя которым можно обойти в социально-экономических преобразованиях косность господствующего класса.

Александр, однако, так на реформу и не решился. Скорее всего, потому, что понимал: в стране рабов демократия (даже относительная) могла лишь законсервировать отсталость.

Время шло. Император все больше скисал. Сперанский нервничал, терял осторожность, наживал врагов и даже позволял себе грубо отзываться об Александре. Наконец, вся многолетняя история с реформами завершилась ссылкой главного реформатора. А после завершения ссылки и относительной реабилитации Сперанскому пришлось провести еще долгое время в Пензе и в Сибири (губернатором и генерал-губернатором, соответственно).

В Петербурге же тем временем входил в силу граф Алексей Аракчеев. Этого государственного деятеля часто принято противопоставлять реформаторам Александровской эпохи. Мол, царь, расставшись со свободолюбивыми мечтаниями юности, стал к старости консерватором и предпочел опираться на махрового реакционера. Но многие факты (например, прекрасные личные отношения, сложившиеся у Сперанского с Аракчеевым) не укладываются в эту простую схему.

Скорее можно предположить, что знаменитые аракчеевские военные поселения должны были стать еще одной попыткой укрепления авторитарного режима. Попыткой сделать его независимым от всех сил, кроме вооруженной.

«Начинать крестьянскую реформу в России, не развернув поселения в полную силу, не создав запасной плацдарм, — пишет биограф императора Александр Архангельский, — было также невозможно, как затевать ее, не дождавшись положительных результатов остзейского эксперимента». Но, увы, военные поселения оказались примитивной и неэффективной машиной. Вряд ли ее можно было задействовать для реализации глобальных замыслов. Александру I суждено было всю жизнь мучаться в плену неготовой к реформам страны и остаться в истории России не столько великим реформатором, сколько великим мечтателем.

Почтенные старцы

И вот теперь, когда все явственнее становился провал преобразований, когда все отчетливее понимал император, что на серьезные шаги он так никогда и не решится, в полный рост встал вопрос об оправданности жертв, о том, какой ценой четверть века назад взошел молодой Александр на престол.

Натан Эйдельман в своем эпохальном труде «Грань веков» в деталях проследил весь ход подготовки убийства Павла и привел ряд свидетельств того, что наследник престола, скорее всего, знал о готовящемся перевороте, поддерживал его, а следовательно, объективно несет ответственность за смерть своего отца. Возможно, он надеялся на то, что убийство произойдет как бы «само собой», без его прямого приказа. Возможно, он даже обманывал себя тем, будто можно добиться отречения императора без лишения его жизни. Но участники заговора прекрасно понимали, что единственной гарантией успеха в условиях самодержавия может стать не филькина грамота о передаче престола, а лишь физическое устранение самодержца. И Александр должен был отдавать себе в этом отчет.

«Как вы посмели! Я никогда этого не желал и не приказывал», — воскликнул он в ночь с 11 на 12 марта 1801 г., узнав о трагическом финале. Но на самом деле он желал, хотя, скорее всего, впрямую и не приказывал. Пока ужас отцеубийства заслонялся великими идеалами и глобальными реформаторскими целями, об этом можно было не вспоминать. Когда ж завеса рухнула, жизнь императора вдруг оказалась грешной и бессмысленной. Недаром возникла легенда о том, что Александр на самом деле не скончался в Таганроге в 1825 г., а долго еще жил в «добровольной ссылке» в Сибири, замаливая грехи под именем почтенного старца Феодора Козьмича. Вряд ли эта романтическая легенда имеет под собой серьезную историческую основу, но логически такой конец жизни несчастного императора следовало бы признать наиболее естественным.

Для Сперанского, напротив, последние годы жизни прошли спокойно. Пережив ужас ссылки и длительной царской опалы, он превратился в почтенного старца совсем иного, нежели Феодор Козьмич, типа. Он стал обычным, хоть и весьма высокопоставленным, бюрократом. Много и полезно работал. Составил императору Николаю «Свод законов Российской империи». Получил даже перед смертью графский титул за свои многочисленные заслуги перед отчизной. Но о кардинальных преобразованиях уже не мечтал, ценя то немногое, что дает человеку простая будничная жизнь. Ведь значение такой жизни можно понять, лишь если ты родился не во дворце, а в домике простого сельского попа.

Один знакомый профессор посетил как-то вечером дом Михаилы Михайловича еще в годы пика его карьеры и неожиданно обнаружил, что тот в тесной каморке стелет себе постель на простой лавке, а рядом лежит овчинный тулуп, которым Сперанский готовится укрываться. В ответ на удивление гостя хозяин заметил: «Ныне день моего рождения, и я всегда провожу ночь таким образом, чтобы напомнить себе и свое происхождение, и все старое время с его нуждою».

Мог ли человек, столь ценящий достигнутое в личной жизни, бороться за реформы в любой, даже самой неблагоприятной ситуации? Нет, конечно. Сперанский умер в 1839 г., окруженный почетом и благоговением. А реформам пришлось ждать еще два с лишним десятка лет, пока люди нового поколения не придут сделать то, что оказалось не по силам их отцам.

Томясь в сибирской глуши, безумно тоскуя, отчаиваясь и почти совсем утрачивая надежду на то, что жизнь его войдет когда-либо в нормальную колею, Сперанский отводил душу лишь перепиской с дочерью и немногими друзьями. «Посылаю вам, любезный Петр Андреевич, — писал он одному своему корреспонденту, — время и вечность: часы и Библию. Пусть первые напоминают вам смерть и разлуку, а вторая верное наше соединение в Спасителе нашем».

Время жестоко и обманчиво. Оно часто предает нас, поверивших в случайный, сиюминутный успех. Его жертвой стали Александр I, Михаил Сперанский и другие реформаторы, время свое опередившие. Немногого удалось им достичь. Но в вечности, для которой нет пустых и суетных усилий, они заняли достойное место.

ЛУИ ФИЛИПП И ФРАНСУА ГИЗО.

КОРРУПЦИЯ НА СЛУЖБЕ ПРОГРЕССА

Луи Филипп и Франсуа Гизо

После бурного наполеоновского времени целых пятнадцать лет во Франции тихо правили Бурбоны. Режим Реставрации дал стране столь необходимый ей мир, но не продвинул вперед реформы. И вот очередная революция возвела на престол Луи Филиппа Орлеанского.

Красный герцог

Новый король был в отличие от последних Бурбонов человеком прагматичным и работоспособным, что стало следствием тяжких жизненных испытаний, выпавших на его долю. Луи Филипп встретил Великую революцию еще юношей. Несмотря на столь высокое происхождение, его почти ничего не связывало со старым режимом.

Поначалу казалось, что юному «красному герцогу» светит успешная карьера в рядах революционной армии. В девятнадцать лет он был уже генералом и героически сражался при Вальми. Но через год все изменилось. Луи Филипп сделал неправильный политический выбор и вынужден был отправиться в изгнание. Там, впрочем, ему пришлось немногим легче, чем если бы он остался во Франции.

Дело было в том, что его отец стал во время Великой революции своеобразным народным кумиром, отказавшимся от титула и принявшим имя Филипп Эгалите (равенство), что, впрочем, не помогло ему уберечь свою голову от гильотины. В 1793 г. Луи Филипп одновременно стал герцогом Орлеанским (в связи с кончиной отца) и начал под именем мосье Шабо преподавать в швейцарском колледже математику и иностранные языки, чтобы заработать себе на жизнь.

Своеобразный популистский финт отца (в свое время он поддержал казнь Людовика XVI) имел самые неприятные последствия для сына, оказавшегося в условиях эмиграции парией среди французских аристократов. Это, впрочем, лишь укрепило его характер. Отторжение от аристократических слоев и необходимость зарабатывать на жизнь собственным трудом привили юному герцогу и генералу новые привычки, очень пригодившиеся впоследствии.

Чисто буржуазный образ жизни стал для Луи Филиппа совершенно нормальным. Даже детей своих он, став королем, отдал учиться в коллеж Генриха IV, где они сидели за соседними партами с детьми богатых буржуа.

Впрочем, это было позднее. А с 1800 г. Луи Филипп осел в Лондоне, где получил пенсию от английского правительства и тем самым несколько поправил свои финансовые дела. Постепенно он становился привлекателен для некоторой части французской эмиграции, понимавшей, что Бурбоны с их упертостью и непримиримостью являются не слишком желательной перспективой для Франции. Сторонники Луи Филиппа желали конституционной монархии, и герцог Орлеанский с его умением выживать посредством компромиссов как нельзя лучше подходил для роли монарха, чья воля ограничена законом.

В период Реставрации Луи Филипп не занимался политикой и не стремился к власти. Приведя в порядок запутанные дела своего отца, герцог приобрел в среде буржуазии репутацию неплохого дельца. Росли симпатии к нему и среди широких масс населения. Реконструировав Пале-Рояль, он открыл его сады для гуляющей парижской публики, а салоны дворца стали заполнять представители буржуазии и либеральной интеллигенции. По вечерам же, когда во дворце не было никакого приема, супруга Луи Филиппа и юные принцессы занимались шитьем.

Когда свершилась Июльская революция, Луи Филипп — этот не слишком рвавшийся к власти человек — оказался идеальным кандидатом на трон, удовлетворявшим различные политические силы. Он согласился поцарствовать, но первым делом перевел все свое состояние на детей, чтобы не путать государственную казну с личными финансами.

Гражданин-король

К государственным средствам он относился также бережно, как и к своим. Франция при Луи Филиппе была самой дешевой монархией Европы. Содержание королевского двора обходилось стране примерно в две трети той суммы, которая тратилась на содержание английской короны.

Оказавшись вдруг королем, Луи Филипп не слишком сильно изменил привычный для буржуа образ жизни. Восшествие на престол стало для него чем-то вроде повышения по службе, приятного, почетного, но заставляющего при этом больше работать. Получалось, что Луи Филипп как бы сделал неплохую карьеру, начав в молодости трудовую жизнь простым учителем и к пятидесяти семи годам дослужившись до главы государства.

Король проводил большую часть времени в рабочем кабинете, иногда прогуливался по Парижу (впоследствии, когда на него стали готовить покушения, эти прогулки ради безопасности пришлось прекратить), дружески болтал с рабочими за стаканом вина, а доходы свои тем временем вкладывал в британские ценные бумаги, хорошо понимая, что превратности судьбы изгоняли из Тюильри уже многих правителей, а экономика Англии за это время становилась все крепче.

Однажды во время встречи с британской королевой он поразил Викторию своей предусмотрительностью и практичностью, внезапно достав из кармана перочинный ножик для того, чтобы очистить ей персик. «Не стоит удивляться, — заметил король — в моей судьбе все опять может повториться». И действительно, король скончался в Лондоне в 1850 г. через два года после того, как очередная революция переменила политический режим во Франции. Перед смертью он по-прежнему охотно общался с людьми, раздавая многочисленные интервью журналистам.

Луи Филиппу не удалось стать авторитарным лидером, сосредоточивающим на себе любовь толпы. Поэт Ламартин говорил про него в свое время, что «Луи Филипп был во многих отношениях замечательным человеком—умный, трудолюбивый, осторожный, добрый, человечный, миролюбивый, но в то же время храбрый, хороший отец и образцовый супруг. Природа дала ему все качества, которые нужны королю, чтобы быть популярным, кроме одного — величия». Примерно такую же характеристику дал французскому монарху и Виктор Гюго в «Отверженных».

В облике короля не было ничего королевского. Его полное лицо с отвисающими щеками вызывало у простонародья насмешки, и мальчишки частенько рисовали на стенах домов грушу в знак издевки над монархом. Существует анекдот, согласно которому король, прогуливаясь как-то по Парижу, застал одного паренька как раз за подобным делом. Луи Филипп не рассердился и дал ему монету со своим изображением, сказав при этом: «Посмотри, вот еще одна груша».

Король так и не смог стать символом нации, пробуждающим у людей гордость и самоуважение. Он оставался просто человеком. Сам себя называл не королем Франции и Наварры, как было принято у Бурбонов, а королем французов. В народе же его часто называли просто «гражданин-король». Это было демократично и вполне соответствовало духу нарождающейся эпохи. Однако страна нуждалась в лидере совершенно другого рода.

Луи Филипп не любил откровенного политического интриганства, хотя в конкретной ситуации вынужден был действовать при помощи разного рода обходных маневров. Но такого рода действия, по всей видимости, не доставляли ему в отличие от большинства политиков особого удовольствия. Король не читал французских газет, предпочитая The Times, где неизменно находил похвалы своей внешней политике. Читать похвалы было приятно. Другим неизменно приятным делом стала для него реставрация архитектурных памятников. Ради этого король часто посещал свои загородные дворцы — Версаль и Фонтенбло.

Власть олигархов

Экономическая политика короля-прагматика вполне соответствовала его биографии и образу жизни. Парламентская реформа снизила ценз и расширила число избирателей как раз настолько, чтобы ограничить роль старой аристократии, но не слишком сильно повысить политическое значение широких народных масс. К власти пришел наиболее созидательный класс того времени — буржуазия, правда представленная в основном лишь высшим своим эшелоном — парижской банковской элитой. Если применить для политической ситуации Франции терминологию, используемую в современной России, то можно сказать, что власть из рук реформаторской части старой номенклатуры перешла в руки олигархов.

Правительство страны впервые возглавил представитель деловых кругов — банкир Жак Лаффит. Однако новый глава правительства оказался не на высоте положения. Революция не желала останавливаться, в стране нарастали перманентные беспорядки, в экономике царила паника. Даже частный банк самого премьер-министра не избежал краха[2]. В этой ситуации от правительства требовалось в первую очередь установить абсолютный порядок. Лаффита сменил Казимир Перье — глава другого банкирского дома, человек решительный и твердый.

На долю Перье выпала неблагодарная задача. Он подавлял беспорядки, фактически взяв на себя роль могильщика революции. Но самым главным было то, что именно Перье начал выстраивать новую эффективно работающую государственную администрацию. Из коридоров власти устранялись как отъявленные радикалы, не желавшие останавливать революцию, так и генералы, которые «во имя патриотизма» провоцировали все новые беспорядки. При этом те представители старой администрации, которые продемонстрировали эффективность своей работы, вновь получали посты. Возникал бюрократический слой, в котором объединились представители как «реформированной номенклатуры», так и буржуазии.

Перье действовал жестко, но предпочитал опираться не на штыки, а на компромиссы с недовольными властью слоями населения. С подчиненными он бывал резок, порой даже груб. Не являлись исключением даже его отношения с самим королем. Луи Филипп должен был мириться с правительством, стараясь даже посредством своего добродушия придать отношениям фамильярный характер. Так, например, в частных беседах он мог подтрунивать над Перье, называя его Казимир Премьер (игра слов Perier-premier), но в целом король явно недолюбливал своего крутого главу правительства. Луи Филипп хотел иметь систему Перье, но без самого Перье.

В конечном счете король получил то, что хотел. Еще вступая в свою должность, Перье предчувствовал, что служба плохо для него кончится. «Я покину министерство вперед ногами», — заметил он тогда. И действительно, в 1832 г. премьер-министр стал жертвой холеры, внезапно обрушившейся на Париж. Но прежде чем уйти в мир иной, Перье успел наладить работу госаппарата, улучшить сбор налогов, дисциплинировать армию, успокоить деловые круги. Успешное экономическое развитие Франции не было бы возможно без этой важной работы по стабилизации положения.

Главный идеолог новой Франции

Жизнь во Франции постепенно входила в обычную колею. Излишний демократизм ушел. Элита общества, хотя существенным образом расширившаяся и модернизировавшаяся, вновь отделилась от основной народной массы. Дамы света теперь уже не могли внезапно обнаружить, что танцуют на приеме в королевском дворце со своим портным или сапожником, которые стали национальными гвардейцами и получили благодаря этому доступ в Тюильри. Словом, во Франции произошло примерно то же самое, что спустя более чем полтора столетия повторилось в ельцинской России, где за несколько лет образовалась новая элита, включившая в себя остатки осваивавшей иные подходы к жизни партийной номенклатуры, а также высший слой бизнесменов и политиков, пришедших к власти на волне реформ.

Похожим образом обстояло дело и с экономикой. Несмотря на «успешный политический старт», качественных перемен в экономическом механизме не произошло. Протекционизм во внешней торговле, столь привлекавший еще Наполеона, сохранился. Высокий уровень налогообложения тоже. Монархия Луи Филиппа стремилась адаптировать экономическую политику к требованиям хозяйственного развития страны, но многого сделать так и не смогла.

Однако у деловых кругов появилось больше уверенности в будущем. Если при режиме Реставрации их только терпели, понимая значение развития хозяйства для укрепления государственной мощи и социальной стабильности, то теперь Франсуа Гизо — министр иностранных дел и фактический глава правительства 40-х гг. (более известный сегодня как выдающийся ученый-историк XIX столетия) — открыто выдвинул лозунг «Обогащайтесь посредством труда и бережливости».[3] Более того, в высшие эшелоны общества проникли наконец люди, которые при старом режиме принципиально исключались из общественной жизни. Представители банковской элиты, а также крупнейшие судовладельцы Гавра, Бордо, Монпелье, хозяева ведущих хлопчатобумажных фабрик были кальвинистами. Из протестантских кругов вышел и сам Гизо, которого можно считать главным идеологом новой Франции.

Гизо видел в буржуазии цвет нации, был убежден в том, что именно она должна управлять обществом, и не считал при этом, будто подобная система отрезает широкие народные массы от управления государством. Он полагал, что «в обширном здании, которое она (буржуазия. — Д.Т.) занимает в современном обществе, двери всегда открыты и места хватит для того, кто сумеет и захочет войти». Важно лишь, чтобы личное стремление к успеху каждого сильного человека дополнялось просвещением, о котором должно позаботиться общество.

Недаром сам Гизо, будучи в 30-х гг. еще министром просвещения, подготовил серьезную реформу народного образования. Ему виделось, что на такой основе буржуазия станет сильным, многочисленным и ответственным классом общества. Классом, которому можно будет доверить управление страной без всякой опасности погрузиться в хаос. Подобный упор на просвещение является важнейшим условием постепенного превращения авторитарного общества, представляющего собой один из этапов на пути модернизации, в общество демократическое.

Помимо возрастания роли буржуазии большое значение для развития хозяйства имело и то, что по-прежнему сохранялся период сравнительно мирного развития. Франция не была вынуждена отвлекать свои ресурсы на ведение военных действий. Луи Филипп смотрел на самого себя как на барьер против войны и беспорядков. Он, в частности, говорил австрийскому императору, что его миссия состоит в спасении Франции от ужасов анархии и в сохранении европейского мира.

Примерно так же смотрел на вещи и Гизо, которого современники даже называли порой «Наполеоном мира».

«Поверьте мне, господа, — призывал он, — не будем говорить нашему отечеству о завоевании новых территорий, о великих войнах и о великом отмщении за прежние обиды. Пусть только Франция процветает, пусть она будет богатой, свободной, разумной и спокойной, и нам не придется жаловаться на недостаточность ее влияния в мире».

Именно Луи Филипп с Гизо фактически сумели подхватить то знамя, под которым Наполеон на ранних этапах своего правления строил буржуазное общество. Более того, они сумели избежать той катастрофы, которой завершил свою деятельность император, ввязавшийся в бесконечные баталии и переставший слушать умных людей. Поэтому и результаты работы Луи Филиппа были более значительными, чем результаты работы Наполеона[4], хотя последний до сих пор имеет миллионы поклонников, а второй за пределами Франции мало кому памятен, кроме специалистов.

Откачка бюджета

В условиях внутренней и международной стабильности во Франции практически завершился промышленный переворот. Новая техника стала приносить свои плоды. В результате на протяжении всего периода правления Луи Филиппа вплоть до кризиса конца 40-х гг. отмечался реальный экономический рост, правда весьма умеренный — не больше двух-трех процентов в год. С 1837 г. началось активное железнодорожное строительство, буквально преобразившее через некоторое время облик Франции. Страна наконец получила реальные плоды своей многолетней борьбы со старым режимом.

Впрочем, у олигархического периода развития капитализма всегда есть одна не слишком приятная особенность — высокая степень коррупции и увеличение государственных расходов на цели, отражающие интересы деловой элиты. Орлеанская монархия удвоила расходы на общественные нужды: на армию, школы, сельское хозяйство, но больше всего на осуществление общественных работ: строительство каналов, шоссейных и железных дорог. В результате государственный долг за этот период увеличился еще на 20%.

Сам по себе долг опасности пока не представлял, поскольку его доля в национальном продукте благодаря экономическому росту не увеличивалась, да к тому же число кредиторов существенно расширилось за счет размещения примерно трети государственных бумаг в провинции. Хуже было то, что государственные финансы все в большей степени использовались в интересах частных лиц, причем если при Бурбонах лишь эмигранты получали разовую компенсацию, то теперь перекачка денег из бюджета превращалась в дело постоянное.

Правительство само использовало государственные заказы и концессии для привлечения на свою сторону группы влиятельных депутатов, необходимой для формирования парламентского большинства. В течение семи последних лет существования монархии Гизо имел абсолютно лояльный парламент благодаря тому, что возвел подкуп в государственную систему. Так что российская Государственная дума времен нашего олигархического капитализма была не более чем несколько измененной копией французской палаты.

Отдельные высокопоставленные чиновники повторяли действия правительства по установлению своеобразных контактов с депутатами и бизнесом, но только в обмен на заказы и концессии получали крупные взятки. Например, министр общественных работ с помощью военного министра продал за 100 тыс. франков концессию на соляные копи. Министра внутренних дел обвинили в предоставлении незаконной привилегии на открытие оперного театра.

О всеобщей коррумпированности парламентариев знала вся страна. Показательна в этом отношении карикатура конца 40-х гг.: на ней изображены депутаты, вооруженные толстыми шлангами, по которым перекачиваются деньги. Опять напрашиваются аналогии с сегодняшней Россией. Только у нас говорят, что бюджет не откачивают, а пилят.

Удивительно то, что сам Гизо — главный организатор и теоретик данной системы — лично не был абсолютно заинтересован в распространении коррупции. Он покинул государственную службу, имея гораздо меньше денег, чем в тот момент, когда впервые занял правительственную должность. Он не имел никаких наград и прочих видов поощрений, но при этом активно стимулировал подкуп других.

Специфика стратегии, избранной Гизо, объяснялась как особенностями личности самого политика, так и характерными чертами той ситуации, в которой находилась Франция. Гизо был холодным, жестким протестантом, основывающим все свои действия не на чувствах и эмоциях, а на логике. Его не слишком любили, как и самого Луи Филиппа. Но нелюбовь общества в его понимании не должна была стать причиной слабости государства, и так уже неоднократно страдавшего в предшествующие десятилетия от бессилия сменявших друг друга правительств. Следовательно, на долю Гизо оставалась интрига в качестве единственного возможного средства управления обществом и осуществления прогрессивных преобразований в том виде, как он их понимал[5].

Будучи убежден в моральности основной поставленной им перед собой цели, Гизо уже не колебался в частностях. Король, воспитанный в иных традициях, во многом не сходился во взглядах со своим министром, но общее понимание задач текущего момента их сближало.

Еще одной характерной чертой, выделявшей из общей массы политиков именно Гизо, было его ораторское искусство. Речи министра всегда отличались энергией, куражом, уверенностью в провозглашаемых им подходах, и это сильно контрастировало с его реальной политикой, где прямоты и напора было слишком мало. Он всегда рисовал перед слушателями позитивную перспективу, заряжая их оптимизмом, причем сам министр при этом мог придерживаться значительно более пессимистических взглядов на реальный ход событий.

И действительно, на практике перспективы у монархии Луи Филиппа оказались не слишком радужными. Режим, с самого начала бывший незаконнорожденным в глазах многих французов, желавших то ли значительного расширения демократии, то ли, напротив, установления твердой авторитарной власти, становился по мере своего старения все менее популярен в широких слоях населения. Кризис конца 40-х гг. поставил крест на монархии, так по большому счету и не сумевшей решить проблему перехода к устойчивому экономическому росту.

РИЧАРД КОБДЕН И МИШЕЛЬ ШЕВАЛЬЕ.

ТЯЖКИЙ ХЛЕБ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА

Ричард Кобден и Мишель Шевалье

Когда родился либерализм? Где и при каких обстоятельствах появился он на свет? Возможно ли определить конкретные год и место? Не все в мире поддается столь точному учету, но в данном случае, пожалуй, мы не ошибемся, если скажем —1846 год, Манчестер, отмена хлебных законов.

Конечно, сразу надо внести две важные поправки. Во-первых, у либерализма было много «отцов», «матерей», «бабушек», «дедушек» и прочих достойных лиц, так или иначе обеспечивавших его рождение. Из одного лишь нашего «экономического» цикла необходимо выделить по крайней мере двоих — Жака Тюрго и Адама Смита. Во-вторых, либерализм довольно долго «вынашивали». «Зачат» он был в 1838 г., а на божий свет вылез лишь восемь лет спустя.

Но сколько бы ни тянулся период подготовки, в конце концов настал принципиально важный, переломный момент. Именно в 1846 г. произошло то ключевое событие — либеральная идея восторжествовала не в отдельной великой голове и не по отдельно взятому случаю, а в масштабах целого государства, причем при решении вопроса, касающегося всех сторон жизни этого самого государства. Либеральными взглядами прониклось большинство англичан, так или иначе оказывавших влияние на политику. А несколько позже вслед за английской элитой стали свободомыслящими и господствующие слои других ведущих европейских стран.

Реформаторы XVIII — первой половины XIX столетия решали, как правило, какие-то важные, но все же частные вопросы хозяйственной жизни — отмена крепостного права, земельная реформа, финансовая стабилизация, налоговые преобразования, обеспечение прав собственности, снятие части торговых ограничений. Теперь же на повестку дня встал предельно общий вопрос: должно ли вообще государство мешать свободе торговли? Или, по сути дела, должно ли вообще государство тем или иным образом вмешиваться в экономику? Неудивительно, что центром фритредерской борьбы стала Англия — страна, давно уже решившая частные проблемы, а потому в полной мере ощутившая все бремя давления роковых вопросов хозяйственного бытия.

Законы для богатых

Главной английской проблемой 30-40-х гг. XIX века были хлебные законы — протекционистские ограничения, препятствовавшие свободному импорту хлеба из-за границы. На первый взгляд кажется, что протекционизм — это как раз вопрос несущественный в сравнении с землей или собственностью. Наверное, именно так думали многие английские парламентарии, не желавшие уделять ему пристального внимания. Однако молодой манчестерский фабрикант Ричард Кобден смотрел на проблему значительно шире. Как сказали бы сегодня — с макроэкономических позиций.