Загадка 37 года (сборник)

Таким образом, полученные следствием материалы неоспоримо свидетельствовали о реальной «засоренности социально-чуждыми элементами» одного из кремлевских учреждений – правительственной библиотеки; о моральном разложении, даже «буржуазном перерождении» Енукидзе, и о политической неблагонадежности комсостава КК.

Словом, обо всем том, что требовало срочного вмешательства ЦК, принятия самых решительных мер.

Незадолго перед тем НКВД начал информировать о ходе следствия Н.И. Ежова. Ему, избранному 1 февраля секретарем ЦК, уже 11 февраля ПБ поручило вместе о З.М. Беленьким, заместителем председателя КСК, и М.Ф. Шкирятовым, заместителем председателя КПК, «проверить личный состав аппаратов ЦИК СССР и ВЦИК РСФСР (так в тексте. – Ю. Ж.), имея в виду наличие элементов разложения в них и обеспечение полной секретности всех документов ЦИКа и ВЦИКа».

3 марта 1935 года ПБ приняло решение о Енукидзе, опубликованное на следующий день газетами как постановление ЦИК СССР: «В связи с ходатайствам ЦИК ЗСФСР о выдвижении тов. Енукидзе Авеля Сафроновича на пост председателя Центрального исполнительного комитета ЗСФСР, удовлетворить просьбу тов. Енукидзе Авеля Сафроновича об освобождении, его от обязанностей секретаря Центрального исполнительного комитета Союза ССР». Через день, 5 марта, проходившая в Тифлисе вторая сессия ЦИК ЗСФСР освободила Мусабекова от поста председателя и утвердила вместо него Енукидзе.

Внешне все выглядело предельно благопристойно. Ни форма, ни содержание решения ПБ не позволяли усомниться, что речь идет о передвижении Енукидзе по горизонтали, а не по вертикали власти. Его оставляли на том же уровне законодательной структуры. Назначали на почетный и, вместе о тем, чисто представительский пост. Давали своеобразную синекуру, позволявшую жить в Тифлисе и Москве – председатель ЦИК ЗСФСР по конституции, являлся и сопредседателем президиума ЦИК СССР. Подтверждало именно такой смысл решения еще и то, что Енукидзе оставляли членом конституционной комиссии, образованной 8 февраля на первой сессий ЦИК СССР седьмого созыва.

В действительности за решением крылось нечто серьезное: Енукидзе сместили с того поста, который позволял ему на протяжении пятнадцати лет играть в Кремле одну из важнейших ролей.

* * *

Между тем, с конца февраля СПО стало получать данные, свидетельствующие о далеко идущих намерениях некоторых фигурантов «Кремлевского дела».

Показания Мухановой, 4 марта 1935 года: «Розенфельд мне говорила, что на Ленина было покушение, совершенное Каплан, а на Сталина вот никак не организуют. Она сказала, что нужна русская Шарлотта Кордье для спасения русского народа».

Н.А. Розенфельд, 4 марта – начальнику экономического отдела (ЭКО) НКВД Л.Г. Миронову, начальнику 3-го отделения ЭКО Чертоку: по словам ее бывшего мужа, Розенфельда Н.Б., Каменев говорил о своем тяжелом положении, о том, что все зло в Сталине, который виновен в этом его положении, что Сталин ему мстит, что пока будет Сталин, положение его останется таким же тяжелым…

«Вопрос. К какому выводу в результате бесед Розенфельда с Каменевым пришли Вы и Розенфельд?

Ответ. Мы пришли к выводу о необходимости активной борьбы с руководством ВКП(б) вплоть до террористических актов.

Вопрос. Вы и Розенфельд Н.Б. пришли к этому самостоятельно?

Ответ. Нет, на это в значительной мере повлиял Каменев Л.Б., который, как это мне подтвердил Розенфельд Н.Б., говорил последнему о необходимости устранения Сталина».

Муханова, 4 марта: Н.А. Розенфельд говорила ей, что «Каменев озлоблен на Сталина и не успокоится, пока не будет играть активной политической роли, что возможно только при условии, если Сталин будет отстранен от руководства», а это «возможно только его уничтожением». Розенфельд «дала мне понять, что террористический акт над Сталиным готовится по прямому поручению Каменева». На вопрос же о том, как конкретно они намеревались совершить убийство, Муханова ответила: надо только «добраться до библиотеки Сталина, а там вопрос будет решен в зависимости от обстановки, в которой мы очутимся». Потому-то, добавила Муханова, Н.А. Розенфельд просила Л.Н. Минервину, секретаря Енукидзе, устроить их обеих в библиотеку Сталина.

Подтверждение именно такой версии прозвучало и в показаниях некоторых иных лиц, привлеченных по «Кремлевскому делу». Так, П.И. Гордеева и Т. П. Бураго, сотрудницы правительственной библиотеки, показали, что Н.А. Розенфельд и Муханову интересовало, где находится квартира Сталина.

В.А. Барут, работавший в правительственной библиотеке с 1931 по 1932 год, а затем около года в Оружейной палате, отметил: «Розенфельд подчеркивала, что Енукидзе оказывает ей поддержку». Брат же Каменева, до развода в 1922 году муж Н.А. Розенфельд, 5 марта уточнил: мол, она в 1932 году «впервые заговорила о необходимости убийства Сталина… С этой целью она обхаживала Енукидзе».

Вскоре в следствии, пока лишь накапливавшем данные, наступил качественный сдвиг. Муханова сделала 8 марта решающее для «Кремлевского дела» заявление. Муханова рассказала, что организация заговорщиков состоит из пяти групп: в правительственной библиотеке; в КК; в Оружейной палате; бывших троцкистов вне Кремля; из художников. Только так следствие смогло, наконец, систематизировать полученную информацию по принципу места работы тех, чьи фамилии фигурировали в материалах дознания.

Положение несколько осложнилось из-за позиции, занятой во время допросов по «Кремлевскому делу» уже отбывавших наказание Зиновьева и Каменева. Последний 20 марта и 11 апреля категорически отрицал все. И то, что показал его брат, и то, в чем сознались Н.А. Розенфельд и Муханова.

Зиновьев же признавался во всем, а заодно и «топил» своего старого соратника, не забывая, где следует остановиться. 19 марта он заявил:

«Каменев не был ни капельки менее враждебен партии и ее руководству, чем я, вплоть до нашего ареста… Каменеву принадлежит крылатая формулировка о том, что «марксизм есть теперь то, что угодно Сталину»… Читая «Бюллетени оппозиции», я подробно информировал Каменева о содержании этих документов и о моем положительном отношении к отрицательным оценкам, которые давал Троцкий положению в стране и партии… Призыв Троцкого «убрать Сталина» мог быть истолкован как призыв к террору… Контрреволюционные разговоры, которые мы вели с Каменевым и при Н.Б. Розенфельде, могли преломиться у последнего в смысле желания устранить Сталина физически… Мы же говорили в смысле замены его на посту Генерального секретаря ЦК ВКП(б)».

* * *

Тем временем продолжал работать с материалами «Кремлевского дела» и Ежов. Обнаруженные им сообщения секретных сотрудников НКВД о давней засоренности аппарата учреждений Кремля антисоветскими элементами, подкрепленные протоколами допросов, которые Ежов стал получать из НКВД, послужили основой для черновика записки, которая после редактуры лично Сталиным и Молотовым получил название: «Сообщение ЦК ВКП(б) об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе».

В нем, утвержденном ПБ 21 марта, слегка приоткрывалась завеса тайны, окутывавшей решение от 3 марта. Прежде всего, оно дезавуировало решения как ЦИК СССР, так и ЦИК ЗСФСР. Теперь оказывалось, что Енукидзе был «переведен на меньшую работу в качестве одного из председателей ЦИКа Закавказья, причем представительство Закавказской федерации в ЦИК ССОР в качестве одного из председателей последнего оставлено за т. Муталибовым». И тут же разъяснялось: «Действительные мотивы этого перемещения не могли быть объявлены официально в печати, поскольку опубликование могло дискредитировать высший орган советской власти». А затем «Сообщение» переходило к сути дела.

«В начале текущего года, – указывалась в нем, – стало известно, что среди служащих правительственной библиотеки и сотрудников комендатуры велась систематическая контрреволюционная травля в отношении руководителей партии и правительства, особенно в отношении товарища Сталина, с целью их дискредитации. При ближайшем расследовании органами НКВД источников распространения этой травли было обнаружено в последнее время несколько связанных между собою контрреволюционных групп, ставивших своей целью организацию террористических актов в отношении руководителей советской власти и партии и в первую очередь в отношении товарища Сталина… Многие из участников и в особенности участниц кремлевских террористических групп (Нина Розенфельд, Раевская, Никитинская и др.) пользовались прямой поддержкой и высоким покровительством тов. Енукидзе. Многие из этих сотрудниц тов. Енукидзе принял на работу и с некоторыми из них сожительствовал… Учитывая вскрытые следствием факты, и особенно – за последнее время, ЦК считает необходимым обсудить на ближайшем пленуме ЦК вопрос о возможности оставления тов. Енукидзе в составе членов ЦК ВКП(б)».

Между тем, комиссия ПБ под председательством Ежова завершила порученную ей чистку служащих Кремля. Из 107 сотрудников аппарата ЦИК СССР, в том числе и правительственной библиотеки, оставила на работе лишь девятерых. Об этом Ежов рассказал в докладах, сделанных 23 марта на трех закрытых партсобраниях: работников ЦИК СССР, ВЦИК, совнаркомов СССР и РСФСР, гаража особого назначения; КК, специальной охраны и отдельной роты охраны; Школы им. ВЦИК. Поставил в известность коммунистов об отрицательной роли во всем происшедшем Енукидзе, о том, что в правительственной библиотеке арестован 21 человек, в КК – 14, а всего под следствием находится 65 человек.

Реакция Енукидзе на происходящее оказалась элементарно простой. Он промолчал, признавая тем самым все обвинения в свой адрес, и решил переждать грозные события. Практически сразу, 25 марта, направил в ПБ заявление: «По состоянию моего здоровья я не могу сейчас выехать в Тифлис – место моей новой работы. Прошу предоставить мне двухмесячный отпуск для поправления моего здоровья с выездом для этого в Кисловодск». На следующий день просьба Енукидзе была удовлетворена.

В начале лета Енукидзе вернулся в Москву, но не для дачи показаний в КПК, а для участия в Пленуме ЦК. 6 июня, на второй день работы Пленума, с предусмотренным повесткой дня докладом «О служебном аппарате секретариата ЦИК Союза ССР и товарище А. Енукидзе» выступил Ежов.

Начал Ежов, и, как оказалось, далеко не случайно, с напоминания о выстреле в Смольном. Сделал так для того, чтобы сразу же задать необходимый тон, привлечь внимание собравшихся к главному. «При расследовании обстоятельств убийства товарища Кирова в Ленинграде, – заявил Николай Иванович, – до конца еще не была вскрыта роль Зиновьева, Каменева и Троцкого в подготовке террористических актов против руководителей партии и советского государства. Последние события показывают, что они являлись не только вдохновителями, но и прямыми организаторами как убийства товарища Кирова, так и подготовлявшегося в Кремле покушения на товарища Сталина».

Только затем Ежов сообщил о «последних событиях», о том, что НКВД «вскрыл пять связанных между собой, но действовавших каждая самостоятельно террористических групп». Ежов уточнил: «Все они представляли собой единый контрреволюционный блок белогвардейцев, шпионов, троцкистов и зиновьевско-каменевских подонков. Все эти озлобленные и выкинутые за борт революции враги народа объединились единой целью, единым стремлением во что бы то ни стало уничтожить товарища Сталина».

«Часть (заговорщиков. – Ю.Ж. ), – продолжил Ежов, – все свои планы строили на организации покушения вне Кремля, для чего собирали сведения и вели наблюдение за маршрутами поездов товарища Сталина, узнавали, где он живет за пределами Кремля, в какие часы больше всего выезжает и, наконец, искали удобного случая для организации покушения на Красной площади во время демонстрации. Другая часть главную ставку ставила на организацию покушения в самом Кремле, в особенности рассчитывая и добиваясь проникнуть на квартиру к товарищу Сталину». Вот тут-то Николай Иванович напрямую связал «террористов» с бывшим секретарем ЦИК СССР. «Свой план проникновения на квартиру к товарищу Сталину, – сказал он, – они строили на использовании личных связей с т. Енукидзе и с его приближенными, наиболее доверенными сотрудниками».

Не обошел Ежов и роли Троцкого, его личной вины, ответственности за терроризм. В данном случае Ежов сослался на откровения самого «демона революции», на его статью «Рабочее государство, термидор и бонапартизм», опубликованную в номере 45 «Бюллетеня оппозиции» (апрель 1935 года). «Нынешний политический режим в СССР, – писал Троцкий, – есть режим «советского» (или антисоветского) бонапартизма по типу своему ближе к империи, чем к консульству… Противоречие между политическим режимом бонапартизма и потребностью социалистического развития представляет важнейший источник внутренних кризисов и непосредственную опасность самого существования СССР как рабочего государства. Бонапартистское вырождение диктатуры пролетариата представляет поэтому прямую и непосредственную угрозу всем социальным завоеваниям пролетариата».

Мало этого, Троцкий не только признал существование в Советском Союзе политического терроризма, но и фактически оправдал его: «Политическая и моральная ответственность за самое возникновений терроризма в рядах коммунистической молодежи лежит на Сталине. Террористические тенденции в рядах коммунистической молодежи являются одним из наиболее болезненных симптомов того, что бонапартизм исчерпал свои политические возможности, вступил в период самой ожесточенной борьбы за существование» («Сталинская бюрократия и убийство Кирова» – «Бюллетень оппозиции», 1935 год, № 41).

Именно это утверждение позволило Ежову сделать определенный вывод. «Троцкий, – провозгласил секретарь ЦК, – стал теперь главным вдохновителем и организатором террора против вождей партии и правительства, мобилизуя вокруг себя все террористические элементы внутри и вне СССР».

Только потом, практически в конце доклада, Ежов опять обратился к заявленной теме. Вспомнил о Енукидзе и подведомственном тому совсем недавно аппарате секретариата ЦИК. «Ярким примером политической слепоты и полной потери классовой бдительности, – заявил Ежов, – примером такого преступного благодушия является член ЦК ВКП/6) тов. Енукидзе. Партия оказала ему огромное доверие. В течение полутора десятка лет он состоял секретарем ЦИК. Ему фактически была доверена охрана Кремля. Только благодаря его преступному благодушию, полной потере классового чутья и политической бдительности, контрреволюционным, зиновьевско-каменевским и троцкистским элементам удалось пробраться в Кремль и организовать там террористические группы. Своим непартийным поведением, своей небольшевистской работой Енукидзе создал такую обстановку, при которой любой белогвардеец легко мог проникнуть и проникал на работу в Кремль, часто пользуясь прямой поддержкой и высоким покровительством Енукидзе».

Подкрепив такое обвинение опять же материалами следствия по «Кремлевскому делу», Ежов заключил: «Товарищ Енукидзе должен быть наказан самым суровым образом, потому что он несет политическую ответственность за факты, происходившие в Кремле».

* * *

После доклада Ежова первым взял слово секретарь Закавказского крайкома Л.П. Берия. Он вел речь лишь о Енукидзе. Мимоходом коснулся «позорных ошибок» того в далеком прошлом, «Заигрывание с меньшевиками в ответственные периоды нашей революции», «фальсифицирование» истории бакинской социал-демократической организации (имелась в виду автобиография Енукидзе, опубликованная энциклопедическим словарем «Гранат» в 1927 г. – Ю.Ж. ). Лишь затем Берия перешел к тому, что счел самым важным. «Ему персонально, – возмущенно сказал Лаврентий Павлович, – доверена была охрана штаба нашей революции, охрана вождя и учителя т. Сталина, за которого бьются сердца миллионов пролетариев и трудящихся. И что в итоге, товарищи, оказалось? Надо прямо сказать, что т. Енукидзе оказался в положении изменника нашей партии, изменника нашей родины… Предложения товарища Ежова совершенно правильны…». Схожим образом построили свои выступления Шкирятов и Акулов. Они говорили об аппарате секретариата ЦИК СССР, о том, каким он был плохим при Енукидзе, как была проведена в нем чистка, каким он стал теперь.

После кратких прений слово предоставили Енукидзе, который пытался объяснить свою позицию после принятия решения от 3 марта. «После того, – сказал он, – что было обнаружено в библиотеке и комендатуре Кремля и тотчас же после того, как это стало мне известно, я немедленно заявил товарищам – членам Политбюро, что снятие меня с поста секретаря ЦИК совершенно правильно. Я своим отношением и своим доверием к аппарату не обеспечивал безопасность в Кремле, и потому меня надо было снять».

Затем Енукидзе позволил себе признание ошибок, покаяние. «Когда мне комендант Кремля сообщил, что вот такая-то уборщица ведет контрреволюционные разговоры, в частности против товарища Сталина, я вместо того, чтобы немедленно арестовать и передать эту уборщицу в руки наркомвнудела, сказал Петерсону: проверьте еще раз, потому что было очень много случаев оговора – зря доносили против того или другого. Конечно, нельзя было терпеть такое положение и нужно было немедленно же принять меры. Это мое распоряжение коменданту Кремля попало в руки наркомвнудела и затем к товарищу Сталину. Товарищ Сталин первый обратил на это внимание и сказал, что это не просто болтовня, что за этим кроется очень серьезная контрреволюционная работа. Так и оказалось на самом деле».

Признал Енукидзе и иное. То, что принял Раевскую на службу в правительственную библиотеку, несмотря на возражения НКВД. Что затянул реорганизацию охраны Кремля, что принятие на работу в аппарат ЦИК ССОР «бывших людей» явилось с его стороны потерей бдительности, хотя «об этих лицах известно было также и органам наркомвнудела».

Завершил свое выступление Енукидзе весьма своеобразно: «Мне кажется, что в дальнейшем ни годы мои, ни здоровье не позволят мне подняться на ту высоту доверия, которую я занимал. Несмотря на это, я ни в малейшей степени не прошу у партии снисхождения. По отношению ко мне нужно применить именно ту меру, которая может послужить уроком в дальнейшем для всякого коммуниста, стоящего на том или ином посту, чтобы действительно усилить бдительность и поставить работу нашей партии и наших советских органов так, чтобы они могли спокойно и плодотворно работать».

После выступления Енукидзе снова начались прения. Некоторые участники Пленума (например, Косиор и Ягода) требовали арестовать Енукидзе и судить его, но большинство высказались за его исключение из партии, и лишь меньшинство – за арест и предание суду, как предлагали Косиор и Ягода.

Через день советские газеты опубликовали сообщение о состоявшемся Пленуме и принятых им резолюций. Вторая из них гласила: «О служебном аппарате ЦИК СССР и т. Енукидзе. 1. Одобрить мероприятия контрольных органов по проверке и улучшению служебного аппарата ЦИК Союза ССР. 2. За политико-бытовое разложение бывшего секретаря ЦИК СССР А. Енукидзе вывести из состава ЦК ВКП(б) и исключить из рядов ВКП(б)». После этого печать о деле Енукидзе забыла. Навсегда. Забыли о нем и в партийных организациях.

Месяц спустя состоялись закрытые процессы по «Кремлевскому делу». Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством В.В. Ульриха 27 июля 1935 года осудила по «Кремлевскому делу» 30 человек. Двух (вместо двадцати пяти), Синелобова и Чернявского, приговорили к расстрелу; девятерых, в том числе Л.Б. Каменева, его брата и первую жену того – к 10 годам тюремного заключения; остальных – к заключению на срок от 2 до 7 лет. В тот же день Особое совещание НКВД по тому же делу приговорило к тюремному заключению на срок от 3 до 5 лет сорок два человека, к ссылке на 2 и 3 года – тридцать семь человек, к высылке из Москвы – одного.

Часть 7 «Мы еще стремительнее пойдем вперед…»

4 мая 1935 года, в Кремле по решению ПБ руководство партии и правительство дали прием в честь выпускников военных академий. Первый подобный, впоследствии ставший традиционным. Открыл его нарком обороны Ворошилов, а почти сразу же вслед за ним взял слово Сталин. Заговорил же, обращаясь к аудитории, не о проблемах службы в войсках новой когорты командиров, не об угрозе войны и необходимости готовиться к отражению врага, а совершенно об ином. О том, что явно волновало его последнее время. О том, о чем на 17 съезде партии говорил уже и он сам, и Каганович, а на 7-м съезде Советов СССР – Молотов. О том, что настало время опираться, прославляя, не на тех, кто обладал в прошлом революционными заслугами, а на профессионалов иного рода. На людей с высшим специальным образованием.

«Слишком много говорят у нас, – заметил, интригуя слушателей, – о заслугах руководителей, о заслугах вождей. Им приписывают все, почти все наши достижения. Это, конечно, неверно и неправильно. Дело не только в вождях». А затем, после небольшого отступления, объяснил, от кого же в действительности зависят успехи страны. «Раньше, – продолжал Сталин, – мы говорили, что «техника решает все». Этот лозунг помог нам в том отношении, что мы ликвидировали голод в области техники и дали широчайшую техническую базу во всех отраслях деятельности для вооружения наших людей первоклассной техникой. Это очень хорошо. Но этого далеко не достаточно… Чтобы привести технику в движение и использовать ее до дна, нужны люди, овладевшие техникой, нужны кадры, способные освоить и использовать эту технику по всем правилам искусства… Вот почему старый лозунг «техника решает все»… должен быть теперь заменен новым лозунгом, лозунгом о том, что «кадры решают все».

И тут же задал главный, с его точки зрения, вопрос: «Можно ли сказать, что наши люди поняли и осознали полностью великое значение этого нового лозунга?» И сам же ответил на собственный вопрос, высказав тем самым то, что его беспокоило: «Я бы этого не сказал». Снова вернулся к главной теме «вельмож-бюрократов», подразумевая, скорее всего, именно их в неприятии нового лозунга: «Равнодушное отношение некоторых наших руководителей к людям, к кадрам и неумение ценить людей является пережитком… Если мы хотим изжить с успехом голод в области людей и добиться того, чтобы наша страна имела достаточное количество кадров, способных двигать вперед технику и пустить ее в действие, мы должны прежде всего научиться ценить людей, ценить кадры, ценить каждого работника, способного принести пользу нашему делу».

Но только этой темой, вполне понятной на приеме в честь выпускников военных академий, Сталин не ограничился. «Среди наших товарищей, – сказал Сталин, безусловно, имея в виду соратников по партии, – нашлись люди, которые после первых же затруднений стали звать к отступлению… Они говорили: «Что вам ваша индустриализация и коллективизация, машины, черная металлургия, тракторы, комбайны, автомобили? Дали бы лучше побольше мануфактуры, купили бы лучше побольше сырья для производства ширпотреба и побольше бы давали населению всех тех мелочей, чем красен быт людей. Создание индустрии при нашей отсталости, да еще первоклассной индустрии – опасная мечта».

И тут же продолжил: «Но эти товарищи не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального комитета. Более того, они угрожали кое-кому из нас пулями. Видимо, они рассчитывали запугать нас и заставить нас свернуть с ленинского пути… Понятно, что мы и не думали сворачивать с ленинского пути. Более того, укрепившись на этом пути, мы еще стремительнее пошли вперед, сметая с дороги все и всякие препятствия.

Правда, нам пришлось при этом по пути помять бока кое-кому из этих товарищей. Но с этим уж ничего не поделаешь. Должен признаться, – заключил Сталин, – что я тоже приложил руку к этому делу».

* * *

Здесь следует уточнить: были ли объективные предпосылки существования заговора против Сталина и его группы? Ответ на этот вопрос может быть только положительным. Ведь отвергнув саму принципиальную возможность заговора как радикальной формы противостояния внутри ВКП(б), следует, тем самым, исключить достаточно хорошо известное – весьма сильные оппозиционные настроения, не раз перераставшие в открытые конфликты.

Повлиять на радикализацию настроений мог и отказ – перед прямой угрозой фашизма – от прежней замкнутости, своеобразного сектанства Коминтерна, а также первые попытки создать Народные фронты, объединившие бы вчерашних заклятых врагов – коммунистов и социал-демократов. Наконец, последней каплей, переполнившей чашу терпения, могло стать стремление Сталина изменить Конституцию, исключив из нее все, что выражало классовый характер Советского Союза, его государственной системы.

Когда же мог возникнуть заговор с целью отстранения от власти группы Сталина? Скорее всего, в 1931—1932 годах. Вполне возможно, ибо именно тогда разногласия в партии достигли своего очередного пика: «дела» Слепкова («школа Бухарина»), Сырцова-Ломинадзе, «право-левой» организации Стэна, группы Рютина, высылка за связь с последней в Минусинск и Томск Зиновьева и Каменева. Но все же, скорее всего, тогда возникла еще неясная, не вполне оформившаяся мысль. Заговор как реальность скорее следует отнести к концу 1933 – началу 1934 годов. Как своеобразный отклик на дошедший до Советского Союза призыв Троцкого «убрать Сталина», совершить новую, «политическую» революцию, ликвидировав «термидорианскую сталинистскую бюрократию».

Разумеется, здесь обязательно должно насторожить отсутствие улик. Прямых или косвенных, но неопровержимых. Но следует задуматься, бывают ли вообще в подобных случаях улики. Что это: планы ареста узкого руководства, списки будущего ПБ и правительства, что-либо подобное? Или списки заговорщиков, да еще заверенные их подписями? А может, заготовленные предусмотрительно декларации, декреты, указы для оглашения сразу же после захвата власти? Вряд ли, ибо нормальный заговорщик, готовящий к тому же государственный переворот, сделает все возможное, дабы избежать существования такого рода улик.

Столь же напрасным было бы надеяться найти при обысках у участников заговора, скажем, план Кремля, на котором были бы отмечены квартиры и кабинеты Сталина, Молотова, других, маршруты их обычных прогулок. Этого заговорщикам также не требовалось. И Енукидзе, и Петерсон, жившие и работавшие в Кремле, все это давно знали. Нельзя было ожидать находок улик и любого иного рода, но обязательно раскрывавших преступные замыслы. Если заговорщики не страдают слабоумием, они никогда не доверят бумаге свои планы. Все, абсолютно все будут держать только в голове.

Наконец, еще одна загадка, связанная с «Кремлевским делом» и делом Енукидзе. Почему и то, и другое окружала столь плотная завеса тайны? Почему «Сообщение ЦК» отмечало, что в начале марта нельзя было сказать об истинных причинах отстранения Енукидзе? Почему о двух процессах, завершивших «Кремлевское дело», нигде не сообщалось? Ответ на все эти вопросы может быть один, общий – международная ситуация, связанная с подготовкой Восточного пакта. Необходимость учитывать возможность повторения крайне отрицательной, уже известной по освещению процесса Зиновьева – Каменева оценки западной прессой еще одного, явно политического суда. Особенно в данном случае, когда отсутствовали неоспоримое преступление, и речь в обвинении могла идти лишь о намерениях, хотя и преступных. Учитывать следовало и то, что даже краткое сообщение о раскрытии заговора во главе с секретарем ЦИК СССР неизбежно дискредитировало бы именно тот самый орган советской власти, которому и предстояло официально подписывать будущий договор о создании Восточного пакта. И еще то, что ни в коем случае, даже неясным намеком нельзя было упоминать о причастности к заговору руководства комендатурой Кремля, что в условиях подготовки оборонительного договора бросило бы тень на всю РККА. Кто же станет заключать военный договор с правительством, против которого собирается выступить его же армия?

Не только в начале марта 1935 года, но и почти всю весну абсолютно все приходилось подчинять интересам внешней политики. От визита в Москву Антони Идена, проходившего 28—29 марта вплоть до подписания советско-французского и советско-чехословацкого договоров, 2 и 16 мая соответственно. В силу этого о сути «Кремлевского дела», его истинной подоплеке не должен был знать никто. Даже Ежов, надзиравший за следствием как председатель КПК, готовивший о нем доклад для Пленума ЦК. Обо всем знали, принимая соответствующие решения, лишь несколько человек – Сталин, Молотов, Ворошилов, возможно еще и Каганович.

Наконец, последний вопрос. Почему же заговорщики, которым, по их собственным признаниям, достаточно было всего пятнадцати – двадцати исполнителей, спокойно и хладнокровно выжидали, так и не осуществив задуманного? Скорее всего, для отстранения группы Сталина они нуждались в достаточно веском предлоге. Таком, который был бы понят населением, одобрен и поддержан наиболее активной частью партии. Например, подписанием протокола о намерении заключить Восточный пакт, что намечалось на начало декабря.

При такой реконструкции событий становится понятным и поведение Сталина. Стремясь, прежде всего, к установлению всех действительно причастных к заговору, он не торопил НКВД. Согласился, для начала, ограничиться устранением Енукидзе и Петерсона под любым благовидным предлогом из Кремля, а затем всячески оттягивал процесс, ибо не довольствовался результатами следствия. После же июньского Пленума Сталин осознал, что дело зашло слишком далеко.

Раскрытие кремлевского заговора заставило Сталина и его группу действовать более быстро и решительно. Не обращая внимания на явно неблагоприятную для них обстановку, сложившуюся в партии, они в качестве очередной и необходимой меры пошли на реорганизацию структуры аппарата ЦК. И сделали это, не дожидаясь вынесения вопроса на обсуждение будущего съезда или, хотя бы, ближайшего Пленума.

* * *

14 мая 1935 года «Правда» на первой полосе, в том месте, где обычно помещались передовицы, опубликовала постановление ЦК ВКП(б) «О реорганизации Культпропа ЦК ВКП(б)». В нем говорилось: «Реорганизовать Культпроп ЦК ВКП(б), создав вместо Культпропа в составе аппарата ПК ВКП(б) пять отделов: I. Отдел партийной пропаганды и агитации – возложив на него руководство пропагандистской работой внутри партии (партийные кружки и школы); руководство массовой агитацией и работой Партиздата, руководство комвузами, подготовкой кадров пропагандистов и агитаторов, институтами Красной профессуры и изданием партийных учебников, а также руководство активом пропагандистов и агитаторов. 2. Отдел печати и издательств – возложив на него контроль за газетами, журнальным делом, изданием книг и издательствами, распределением и подготовкой кадров печати. 3. Отдел школ – возложив на него контроль за работой наркомпросов и руководство ими в области начальной, неполной средней и средней школ. В этом же отделе сосредоточить контроль за всей сетью вузов и втузов и руководство соответствующими органами наркоматов, контроль за учебниками и программами, за преподаванием в школах всех ступеней, подготовкой и распределенной кадров. 4. Отдел культурно-просветительной работы – возложив на него контроль за культурной работой профсоюзов (библиотеки, клубы, физкультура и проч.), культурно-просветительной работой в деревне (избы-читальни, колхозные клубы, библиотеки), за работой киноорганизаций, радиовещания и театров, за работой организаций писателей, художников, архитекторов и т. п. 5. Отдел науки, научно-технических изобретений и открытий – возложив на него контроль за работой научных учреждений, помощь изобретателям, наблюдение за их работой и руководство соответствующими организациями, а также научными обществами».

Текст постановления однозначно свидетельствовал об установлении с этого дня всеохватывающего и абсолютного, притом совершенно открытого, отсутствовавшего ранее действенного идеологического контроля со стороны сталинской группы. Вместе с тем, этим же постановлением делался и первый шаг от федерации к унитарному государству.

Содержало постановление и фамилии руководителей новых отделов. Агитпроп возглавил А.И. Стецкий, печати и издательств – Б.М. Таль, культпросветработы – А.С. Щербаков, школ – Б.М. Волин, науки – К.Я. Бауман (по совместительству). Так был расширен второй уровень власти, которому предстояло в ближайшее же время сыграть весьма значительную роль, стать основой при разработке всех необходимых для реформ документов.

С появлением постановления «О реорганизации Культпропа» связана одна странность. Оно было, как уже указывалось, опубликовано 14 мая, но лишь 25 мая, фактически задним числом, его утвердило ПБ. Скорее всего, происшедшее указывает на какие-то разногласия среди членов ПБ из-за документа, на то, что узкое руководство вынуждено было поставить всех, в том числе и остальных членов ПБ, перед совершившимся фактом, только таким способом вынудив их проголосовать «за». Правда, столь же возможно и то, что разногласия были порождены не столько содержанием постановления, сколько утверждением заведующих новыми отделами.

Последнее предположение до некоторой степени, подтверждается еще одним такого же рода назначением, последовавшим несколько позже. 16 августа, через три недели после завершения процесса по «Кремлевскому делу», наконец утвердили и заведующего политико-административным отделом, полтора года остававшимся без руководителя. Весьма возможно, назначение это было порождено недоверием, которое неизбежно должно было после «Кремлевского дела» зародиться к Ягоде у Сталина. Он только теперь счел необходимым установить постоянный и прямой контроль партии, то есть свой лично, за деятельностью НКВД и его главками, особенно – госбезопасности. Но на должность руководителя политико-административным отделом, самым важным в существующей ситуации, пришлось назначить человека совершенно иного рода, нежели те, кого вводил Сталин в последнее время в свою реформаторскую группу. Старого большевика с огромным дореволюционным стажем, идейного и бескомпромиссного борца за дело мировой революции, работавшего в Коминтерне чуть ли не с первых лет его существования, да еще, к тому же, по роду службы давно связанного с советскими спецслужбами – И.А. Пятницкого. Именно его, что вполне можно было расценить как вынужденную уступку тем силам в ПБ, которые, как можно догадываться, и возражали против назначения на должности завотделами людей из команды Стецкого – Таля и Щербакова, созданию во втором эшелоне власти самостоятельной группировки.

* * *

Вместе с тем, назначенцы Сталина уже взялись за работу. 13 мая 1935 года, несомненно по предварительному согласованию с вождем, новый прокурор СССР А.Я. Вышинский направил в адрес ПБ пространную информационную записку, в которой сообщил о пересмотре законности акции Наркомвнудела по «очистке Ленинграда от социально чуждых элементов», проведенной с 28 февраля по 27 марта и приведшей к изгнанию из старой столицы 11 702 человек. Вышинский отметил, что в прокуратуру поступило 2237 жалоб, из которых было оставлено без удовлетворения 86 процентов, однако остальные 14 процентов жалоб признали законными, и высылки для их авторов пришлось отменить. Так как жалобы продолжали поступать, Андрей Януарьевич констатировал: «При вполне удовлетворительной в целом операции по очищению Ленинграда, последняя выявила ряд грубых ошибок и промахов, объясняющихся главным образом, ее спешностью, краткосрочностью и массовостью».

Отметил в записке Вышинский и иное. Указал на безобразное отношение к высланным местных бюрократов: «Руководители отдельных хозяйственных, научных и административных учреждений зачастую отказывают в приеме на работу лицам, представляющим справки о своей высылке или ссылке».

А неделей ранее от того же Вышинского поступил и проект постановления «О порядке производства арестов», утвержденный ПБ 17 июня. Им устанавливалось, что аресты по всем без исключений делам органы НКВД впредь могут производить лишь с согласия соответствующего прокурора. Помимо этого, для ареста членов ЦИК СССР и союзных республик, руководящих работников наркоматов всех уровней, директоров и заместителей директоров заводов и совхозов, а также простых инженеров, агрономов, врачей, профессуры, руководителей учебных и научно-исследовательских учреждений требуется не только санкция прокурора, но еще и согласие соответствующего наркома.

В те же летние месяцы узкое руководство приступило к решению чисто практических задач, непосредственно связанных с обеспечением разрабатывавшихся политических реформ. По предложению того же Вышинского, который, несомненно, исходил из заявления Молотова в ходе второго своего доклада VII съезду Советов СССР о необходимости восстановить во всех гражданских правах лишенцев, 26 июля ПБ утвердило важное не только по сути, но и по далеко идущим последствиям решение – «О снятии судимости с колхозников». Оно было призвано возвратить избирательные права тем, кто был лишен их по суду. В соответствии с новым актом, официально ЦИК и СНК СССР предписывалось «снять судимость с колхозников, осужденных к лишению свободы на сроки не свыше 5 лет либо к иным, более мягким мерам наказания и отбывшим данные им наказания или досрочно освобожденным до издания настоящего постановления, если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах, хотя бы они в момент совершения преступления были единоличниками». В результате всего за семь последующих месяцев – к 1 марта 1936 года, с 768 989 человек не только сняли судимость, но и сопровождавшее ее временное поражение в правах, лишавшее их возможности на протяжении пяти лет участвовать в выборах.

* * *

25 июля 1935 года в Москве открылся VII конгресс Коминтерна. Сталинская группа стремилась добиться от его делегатов отказа, хотя бы на время, в условиях прихода к власти агрессивного германского нацизма, от сохранения идеи мировой революции как первоочередной задачи. От дальнейшей, пагубной для всех без исключения, конфронтации с социал-демократией ради самого насущного – борьбы с фашизмом и предотвращения войны.

В этом главную роль предстояло сыграть ставшему всемирно известным благодаря своему поведению на Лейпцигском процессе болгарскому коммунисту Георгию Димитрову. Сразу же после своего освобождения из нацистской тюрьмы и прибытия в Москву 27 февраля 1934 года он был введен сначала в политсекретариат, а затем и президиум ИККИ. В новой для себя должности он начал разрабатывать для Коминтерна принципиально иную стратегию действий, более отвечающую реальной сложившейся в мире ситуации, а вместе с тем и тем целям, которые ставила перед собою сталинская группа.

Адресуясь Сталину, еще 1 июля 1934 года он писал о давно назревшей, по его мнению, необходимости изменения методов работы ИККИ, объясняя это тем, что просто «невозможно оперативно руководить из Москвы по всем вопросам всеми 65 секциями (национальными компартиями. – Ю.Ж. ) Коминтерна, находящимися в разных условиях». Что не только следует срочно сократить и обновить громоздкий бюрократический аппарат ИККИ, но и наладить действенную, самую «тесную связь руководства Коминтерна с Политбюро ЦК ВКП(б)», то есть с узким руководством СССР.

Обмен мнениями Димитрова и Сталина привел в начале 1935 года к появлению документа – «Указание Политбюро ЦК ВКП(б) о работе делегаций ВКП(б) в К.И. (Коминтерне. – Ю.Ж. )». Основываясь на предложениях, высказанных Димитровым, «Указания» закрепляли наиважнейшее, – с точки зрения узкого руководства, для мирового комдвижения: «Используя огромный опыт работы ВКП(б) и популяризуя его среди компартий, необходимо, однако, избегать механического перенесения методов работы ВКП(б) на компартии капиталистических стран, работающих в совершенно иных условиях и стоящих на совершенно ином уровне развития».

Однако ничто, даже авторитет ПБ, лично Сталина, не могло повлиять на взгляды коминтерновцев, заставить их отрешиться от старых, уже нисколько не связанных с истинным положение дел представлений и оценок. Уже первый же на конгрессе отчетный доклад о работе ИККИ Вильгельма Пика оказался пронизанным застарелым органическим неприятием социал-демократии как таковой, II Интернационала, даже чисто теоретической возможности сотрудничества с ними на равных правах. Чуть ли не сразу Пик заявил: «Социал-демократия, как и правые оппортунисты, обанкротились, их теории потерпели жалкий крах». На протяжении почти пятичасового выступления лидер германских коммунистов и один из руководителей ИККИ пытался доказать существование «нарастания нового подъема революционного движения». Лишь мимоходом отметил, но почему-то как достижение именно ИККИ и как своеобразие, присущее лишь данному моменту, «поворот социал-демократических рабочих в сторону единого фронта с коммунистами». Под единым же фронтом он имел в виду всего только переход отдельных групп социал-демократов под полный контроль коммунистов. И потому выразил следующее понимание цели единого фронта, которое разделяли с ним практически все делегаты конгресса: «Мы предлагаем объединение всех революционных сил пролетариата в одну революционную партию на испытанной теоретической и организационной основе, учении Маркса – Ленина». А завершая доклад, призвал всех коммунистов «под знаменем Ленина – Сталина на штурм капитализма». Объяснил актуальность именно такого лозунга тем, что «каждый день может поставить нас перед крупными революционными событиями, перед необходимостью возглавить движение миллионных масс за свое освобождение. Мы, коммунисты, показываем массам единственный выход из кризиса – путь рабочих и крестьян СССР, путь советской власти».

Лишь в результате пятидневной дискуссии удалось, но только отчасти изменить настроение делегатов конгресса. И потому резолюция, принятая по докладу Вильгельма Пика, оказалась двойственной. Отразила как старые, традиционные, шедшие еще с 1919 года, так и новые, выработанные Димитровым и Сталиным совместно, положения. «VII всемирный конгресс Коммунистического интернационала, – отмечала она, – одобряет обращения ИККИ от марта 1933 г., октября 1934 г. и апреля 1935 г. к национальным секциям и руководству II Интернационала с предложением единства действий в борьбе против фашизма, наступления капитала и войны. Выражая свое сожаление, что все эти предложения были отвергнуты исполкомом II Интернационала и большинством его секций во вред интересам рабочего класса, и отмечая историческое значение того факта, что социал-демократические рабочие и ряд социал-демократических организаций уже борются рука об руку с коммунистами против фашизма и за интересы трудящихся масс, VII всемирный конгресс Коммунистического интернационала обязывает ИККИ и все входящие в Коммунистический интернационал партии в дальнейшем всемерно добиваться установления единого фронта как в национальном, так и в международном масштабе».

Вместе с тем, в резолюции содержались и принципиально новые положения. «VII всемирный конгресс Коммунистического интернационала, – провозглашала она, – предлагает ИККИ: а) перенести центр тяжести своей деятельности на выработку основных политических и тактических установок мирового рабочего движения, исходить при решении всех вопросов из конкретных условий и особенностей каждой страны и избегать, как правило, непосредственного вмешательства во внутриорганизационные дела коммунистических партий; б) систематически помогать созданию и воспитанию кадров подлинных большевистских руководителей в коммунистических партиях, дабы партии могли на основе решений конгрессов Коммунистического интернационала и пленумов ИККИ при крупных поворотах событий быстро и самостоятельно находить правильное решение политических и тактических задач коммунистического движения».

Димитров, выступая со вторым основным докладом – «Наступление фашизма и задачи Коммунистического интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма», нарушил логику теоретических построений товарищей по Коминтерну. Он самокритично остановился на недооценке опасности фашизма и потому потребовал подлинного сплочения всех антифашистских сил. И тут же опроверг возможные подозрения, что это, мол, всего лишь маневр Коминтерна. От имени возможных оппонентов чисто риторически заявил: «Пусть коммунисты признают демократию, выступят на ее защиту, тогда мы готовы на единый фронт». И тут же сам ответил: «Мы сторонники советской демократии, демократии трудящихся, самой последовательной в мире демократии. Но мы защищаем и будем защищать в капиталистических странах каждую пядь буржуазных демократических свобод, на которые покушаются фашизм и буржуазная реакция, потому что это диктуется интересами классовой борьбы пролетариата».

Димитров не ограничился лишь этим, а пошел гораздо дальше, развивая такое необычное для коммуниста положение. «И если нас спросят, – сказал он, – стали ли мы на почве единого фронта только в борьбе за частичные требования или же мы готовы разделить ответственность даже тогда, когда речь будет идти о создании правительства на основе единого фронта, то мы скажем да, мы учитываем, что может наступить такое положение, когда создание правительства пролетарского единого фронта или антифашистского Народного фронта станет не только возможным, но и необходимым в интересах пролетариата, и мы в этом случае без всяких колебаний выступим за создание такого правительства».

Далее же, исходя из собственного положения о национальных путях развития, разобрал возможности создания Народных фронтов в различных странах. Как образец, достойный подражания, привел компартию Франции, которая «показывает всем секциям Коминтерна пример того, как нужно проводить тактику единого фронта». Обратился к социал-демократии Великобритании: «Мы готовы поддержать вашу борьбу за создание нового лейбористского правительства; несмотря на то, что оба прежних лейбористских правительства не выполнили обещаний, данных лейбористской партией рабочему классу». Более того, объявил о вполне возможной поддержке и социал-демократий, находящейся у власти – в Норвегии, Швеции, Дании, Бельгии, Чехословакии. «Мы не рассматриваем, – подчеркнул Димитров, – наличие социал-демократического правительства или правительства коалиции социал-демократической партии с буржуазными партиями как непреодолимое препятствие для установления единого фронта с социал-демократами в определенных вопросах. Мы считаем, что и в этом случае вполне возможен и необходим единый фронт».

Но такая программа действий оказалась слишком необычной для делегатов конгресса. Ведь она оказывалась не просто новым курсом, она ломала все привычные представления тех, кто знал только подполье, борьбу, тюрьмы, жертвенность. Мыслил категориями уличных боев, баррикад, забастовок, тайных складов оружия, нелегальных типографий. Тех, кто даже при всем желании никак не мог сразу вдруг, в одночасье отказаться от всего, чем жил раньше, и вступить в иную, незнакомую жизнь. Баллотироваться в парламент, становиться депутатом, речи произносить открыто, вполне законно, не боясь появления полиции. И не перед товарищами по борьбе, а перед некими безликими избирателями.

А потому все, о чем вдохновенно, ярко, горячо говорил тот, кто провел в застенках Моабита почти год, кто состязался в ходе Лейпцигского процесса со скамьи подсудимых не с кем-либо, а с наци номер два – Герингом, – так и осталось всего лишь текстом доклада.

Редакционная комиссия конгресса предельно выхолостила резолюцию по докладу Димитрова. Вполне сознательно внесла в нее только привычное для себя содержание, не несущее ничего нового: «Стремясь объединить под руководством пролетариата борьбу трудящегося крестьянства, городской мелкой буржуазии и трудящихся масс угнетенных национальностей, коммунисты должны добиваться создания широкого антифашистского Народного фронта на базе пролетарского единого фронта».

И все же одно, вроде бы совершенно частное положение, высказанное Димитровым – о поддержке в особых случаях социал-демократических правительств, что, безусловно, было вызвано необходимостью пусть и иносказательно, но подвести теоретическую базу под создававшийся Восточный пакт, неожиданно поддержал выступивший с третьим докладом Эрколи (Пальмиро Тольятти), генеральный секретарь Итальянской коммунистической партии. Он, несмотря на совсем недавнее негативное отношение к Народному фронту, все же принял его идею. Активно участвовал вместе с Димитровым не только в подготовке конгресса, но и в разработке нового курса для Коминтерна. Сумел добиться, чтобы в резолюцию хотя бы по его докладу включили следующее положение: «Если какое-либо слабое государство подвергнется нападению со стороны одной или нескольких крупных империалистических держав, которые захотят уничтожить его национальную независимость и национальное единство или произвести его раздел (здесь явно подразумевались Австрия и Чехословакия. – Ю. Ж.), то война национальной буржуазии такой страны для отпора этому нападению может принять характер освободительной войны, в которую рабочий класс и коммунисты этой страны не могут не вмешаться».

Разногласия, отчетливо проявившиеся в ходе VII конгресса Коминтерна, нашли свое выражение не только в содержании докладов, речей и выступлений, резолюций. Приняли они и откровенно личностный характер. Георгий Димитров, а также и Д.З. Мануильский – секретарь ИККИ и формальный глава делегации ВКП(б), отказались впредь работать совместно в руководящих органах Коминтерна с И.А. Пятницким, отказавшимся поддержать новую стратегию международного коммунистического движения. Сталин, оказавшись арбитром, поддержал, естественно, Димитрова и Мануильского. 10 августа, еще до закрытия конгресса, он провел через ПБ решение, предопределившее обязательный и незамедлительный «переход т. Пятницкого на другую работу». Как отмечалось выше, спустя неделю Сталину пришлось согласиться с назначением коминтерновца-ортодокса на должность заведующего политико-административным отделом ЦК. С введением, тем самым, Пятницкого во второй эшелон власти, несмотря на все разногласия по важнейшим вопросам – о проведении радикальной, политической реформы.

* * *

Тем временем начала, наконец – спустя четыре месяца после того, как была образована, – свою деятельность конституционная комиссия ЦИК СССР. 8 июля 1935 года центральные газеты страны опубликовали сообщение о прошедшем накануне ее первом протокольном заседании и о создании на нем двенадцати подкомиссий. О том, что их возглавили: И.В. Сталин – по общим вопросам и редакционную, В.М. Молотов – экономическую, В.Я. Чубарь – финансовую, Н.И. Бухарин – правовую, К.Б. Радек – по избирательной системе, А.Я. Вышинский – судебных органов, И.А. Акулов – центральных и местных органов власти, А.А. Жданов – народного образования, Л.М. Каганович – труда, К.Е. Ворошилов – обороны и М.М. Литвинов – внешних дел.

Однако самое существенное осталось за пределами газетной информации. Прежде всего, стенограмма, или хотя бы изложение доклада Сталина на заседании комиссии. Между тем, выступая в тот день, Иосиф Виссарионович неожиданно для всех продемонстрировал настойчивое стремление провести конституционную реформу в гораздо больших масштабах, нежели можно было судить по его же записке от 25 января. На сей раз предложил разделить существовавшую и закрепленную основным законом единую конструкцию власти, в силу этой своей сущности в называвшуюся советской, на две самостоятельные ветви – законодательную и исполнительную. Иными словами, демонтировать действовавшую семнадцать лет систему – от районных и городских советов до ЦИК СССР, и создать взамен ее принципиально иную, ничем не отличающуюся от традиционных, классических западноевропейских.

Заслуживали внимания и два не преданных гласности пункта решения комиссии. Они же не только раскрывали секреты технологий предстоявшей работы над текстом новой конституции, но и предопределяли направленность будущей пропагандистской кампании: «4. Обязать т. Радека организовать перевод и издание существующих конституций и основных законоположений главных буржуазных стран как буржуазно-демократического типа, так и фашистского, и разослать их членам комиссий. 5. Обязать тт. Бухарина, Мехлиса и Радека организовать обстоятельный критический разбор конституций основных буржуазных стран на страницах печати».

Первое протокольное заседание обязало подкомиссии подготовить свои предложения в двухмесячный срок, то есть к середине сентября. На деле первые наброски статей новой Конституции начали поступать лишь полтора месяца спустя после назначенного срока, в ноябре 1935 года. Объяснялась задержка выявившимися серьезными расхождениями о допустимых пределах отступлений от основного закона 1918—1924 годов. Так, Н.В. Крыленко, нарком юстиции РСФСР, вошедший просто членом в комиссию судебных органов, резко выступал против разделения власти на две самостоятельные ветви, а также и выборности судей (последнее предложил А.Я. Вышинский вряд ли без предварительной консультации со Сталиным). После длительных прений члены правовой подкомиссии согласились на компромисс: сохранить выборность судей, но только низшей инстанции, народных. Не скрывал своей позиции и Бухарин. Он настойчиво требовал не предоставлять избирательные права всем без исключения гражданам, к чему призвал Молотов на VII всесоюзном съезде Советов, но вместе с тем согласился на замену чисто советской избирательной единицы – производственной, на свойственную буржуазным странам территориальную.

Так уже осенью 1935 года обнаружилось, что даже на чисто рабочем этапе переработки старой Конституции четко обозначились принципиальные, идейные разногласия между группой Сталина и видными в прошлом ортодоксальными партийными деятелями, отказывающимися поступиться своими принципами. Видимо, поэтому Сталину и пришлось отказаться от дальнейшего делового сотрудничества со всеми членами комиссии, передоверить дальнейшую подготовку текста нового основного закона лишь тем, кому он мог полностью доверять. Уже входившим в подкомиссии по общим вопросам – А.И. Стецкому и по экономическим – Я.А. Яковлеву, а также Б.М. Талю, до того момента вообще непричастного к деятельности какой-либо подкомиссии.

Часть 8 Серьезные перемены к лучшему

Приближавшийся 1936 года казался на редкость счастливым, вызывавшим лишь оптимистическое настроение. Слишком уж многое возвещало о серьезных переменах к лучшему. Порождало уверенность в том, что необычайно трудные последние восемь лет остаются в прошлом, уходят навсегда.

Тихо, незаметно, без излишней шумихи, каких-либо, широковещательных заявлений страна расставалась с карточной системой. С 1 октября 1935 года возобновилась свободная продажа мяса и мясопродуктов, жиров, рыбы и рыбопродуктов, сахара и картофеля, а с 1 января 1936 года – и промтоваров. А с 1 февраля ликвидировался и Торгсин – последний реликт уже далекого нэпа. Сеть специальных магазинов, где можно было купить все что угодно, но только за твердую валюту либо за золото.

О наступающих переменах возвестила не одна лишь отмена карточек – еще и восстановление празднования Нового года с его традиционной елкой. Возвращение «гражданских прав» тому празднику, с которым как религиозным партия и государство настойчиво боролись все последнее время. Боролись весьма решительно, даже запретив – для начала циркуляром наркомзема РСФСР от 11 декабря 1928 года – рубку елей. Но вот кандидат в члены ПБ, второй секретарь ЦК КП(б) Украины П.П. Постышев вдруг предложил повсеместно организовать, правда, лишь для детей, в дни зимних каникул новогодние праздники. Первым подхватил эту инициативу МК ВЛКСМ. Разослал телеграммы по всем своим организациям, рекомендуя провести елки в парках, домах пионеров, школах. Вслед за тем как-то просто, естественно вспомнили и о взрослых. За десять дней до наступления Нового года газеты опубликовали предельно скромную, всего в три строки, информацию: «По предложению ВЦСПС Совнарком Союза ССР постановил выходной день 30 декабря (в то время в стране существовала шестидневка. – Ю. Ж. ) перенести на 1 января». А в ночь с 31 декабря на 1 января новогодние балы впервые за все годы советской власти прошли в московском Доме союзов, ленинградском Александровском дворце, во многих клубах, домах культуры страны.