Порывая с прошлым

Одновременно правительство выделило средства, правда весьма незначительные, на строительство школ, больниц и дорог. За счет государства были изданы произведения некоторых классиков литературы Белуджистана. Пропагандистское турне по этому краю совершил Айюб-хан, развернув кампанию за вступление в ряды Мусульманской лиги.

Но это не означало, что власти решили прекратить репрессии. Отнюдь нет. Не трогая оппозиционную феодальную верхушку, они начали наносить удары по Национальной народной партии, прогрессивным студенческим и профсоюзным организациям. Более двухсот человек, деятелей белуджской организации ННП, было арестовано в конце 1966 — начале 1967 г. Власти арестовали известного поэта Мир Гул-хан Насира, обвинив его в порче денежных знаков «путем написания на них антиправительственных лозунгов». Это же обвинение было выдвинуто и против генерального секретаря ННП Западного Пакистана, известного белуджского общественного деятеля Гаус Бахш Бизенджо.

Приговоренный к четырнадцати годам каторги, Г. Б. Бизенджо вышел на свободу в начале 1969 г., когда в стране развернулось мощное движение за ликвидацию режима Айюб-хана.

…С ними я познакомился в Лахоре. Как-то утром в моем номере раздался телефонный звонок. Администратор просит спуститься вниз, говорит, что меня ждут важные визитеры. Лениво опершись на подлокотники дивана, в холле сидели довольно добродушные на вид два человека. Один пожилой с окладистой рыжей бородой, похожий на муллу. Длинная, до самых колен, защитного цвета рубаха, такого же цвета шаровары. Рядом с ним парень студенческого вида в светлом нейлоновом костюме.

Бородач подчеркнуто вежливо поклонился и сразу же заявил:

— Мы представители лахорской организации «Джамаат-и ислами». Знаем, что вы корреспондент советской коммунистической газеты. Хотим сделать заявление! Или боитесь нас?

Странное начало разговора… Я предложил подняться ко мне в номер. Отказались. Тогда пригласил их пройти в кафетерий. Тоже отказались.

— Нам дорого ваше время, — заметили они.

Пожилой вытащил из портфеля изрядно помятый лист бумаги и передал его парню. На довольно хорошем английском языке тот начал читать:

— Пакистанские мусульмане встревожены судьбой своих братьев и сестер, живущих в Ташкенте. Город пострадал от землетрясения. Страшная трагедия. Русские коммунисты воспользовались трагедией, чтобы лишить родителей детей. КГБ насильно изымает мусульманских детей и отправляет их в глубь России. Мусульмане Ташкента умирают от голода и болезней, мечети превращены в солдатские казармы, куда по ночам для утех русских военнослужащих привозят молодых мусульманок.

Нужно сказать, что после ташкентского землетрясения в газетах реакционного толка писалось немало несусветного вздора о нашей стране. Тема о несчастных ташкентцах, которых бросили на произвол судьбы, была тогда довольно модной. Но такой чуши я еще не слышал. Не выдержав, я спросил, где они почерпнули такие сведения и верят ли сами в этот бред.

Парень, мне показалось, немного смутился.

— Вы же обещали выслушать, — сказал мне бородач. — Позвольте дочитать.

— И вот с такой страной, где угнетают мусульман, правительство Айюб-хана идет на развитие отношений, — продолжал парень. — «Джамаат-и ислами» торжественно заявляет, что она не пожалеет сил для борьбы с теми, кто предает ислам. Организация считает коммунистов врагами номер один и никогда не прекратит с ними священной борьбы. Нужно немедленно порвать все отношения с Советским Союзом.

У меня возникла мысль: взять это заявление да и переслать его моему коллеге — корреспонденту «Правды» Юлдашу Мукимову в Ташкент. Пусть опубликует в местной газете как фельетон. Никаких комментариев не потребуется — настолько очевидна нелепость всего этого. Я попросил текст. Парень протянул было лист, но его перехватил бородач:

— Единственный экземпляр. Пришлем копию.

На этом и закончилась наша встреча. А копиюю они так и не прислали.

«Джамаат-и ислами» была создана правыми элементами и религиозными фанатиками в августовские дни 1941 г. в Лахоре. Ее рождение ознаменовалось участием в погромах индусского населения, в истреблении прогрессивных деятелей, особенно коммунистов. После образования Пакистана она пустила корни по всей стране. Она имеет четкую организационную структуру и поддерживает в своих рядах военную дисциплину. Приказ главы, даже первичной организации, — амира, наделенного исключительно широкими полномочиями, — закон для каждого джамаатовца.

Западнопакистанскую организацию до 17 декабря 1971 г. возглавлял Туфаил Мухаммад, ставший в 1972 г. главой всей партии в Пакистане. Человек жестокий, ни перед чем не останавливающийся для достижения своих целей. Этими же качествами обладал и его коллега в Восточной провинции профессор богословия Гулам Азам. Позиции «Джамаат-и ислами» в Восточной провинции были значительно слабее, чем в Западной, да и численность организации была небольшая. Костяк составляли мусульмане — выходцы из индийского штата Бихар, говорившие на урду, а также люди, переселившиеся из Западной провинции.

Партия «Джамаат-и ислами» фактически ратует за превращение Пакистана в теократическое государство. Выступая с критикой некоторых пороков капиталистической системы, она вместе с тем защищает права частной собственности на средства производства, на землю, защищает имущественное неравенство.

Это обеспечивает ей поддержку со стороны верхушки реакционных мусульманских богословов, консервативной части помещиков и буржуазии, мелких собственников. До последней войны с Индией под влиянием этой организации находились довольно значительные слои студенческой молодежи Карачи, Лахора и Равалпинди.

«Джамаат-и ислами» стоит за развитие связей с мусульманскими государствами, где у власти находятся реакционные режимы, и выступает за разрыв отношений с государствами социалистического содружества. В период пакистано-индийских конфликтов 1965 и 1971 гг. эта партия заняла непримиримую позицию, требуя продолжения войны с Индией «до полной победы». Лидеры ее осудили Ташкентское соглашение, инспирировали антисоветские выступления. Она активно помогала режиму Яхья-хана чинить расправу над бенгальским населением во время событий 1971 г. Члены этой партии составляли костяк отрядов «Аль-Бадр», в задачу которых входило истребление прогрессивных представителей бенгальской интеллигенции и демократических организаций.

После крушения в Пакистане военного режима «Джамаат-и ислами» повела борьбу против проведения новым правительством социально-экономических преобразований и внешнеполитических шагов, направленных на установление добрососедских отношений с Индией и Бангладеш. Но об этом рассказ впереди.

…Генеральный секретарь Национального комитета защиты мира публицист Мазхар Али-хан и его жена Тахира живут в Лахоре. Они довольно состоятельные люди, из панджабской аристократии. Казалось, у них есть все, чтобы вести безбедный образ жизни. Однако с ранних лет они посвятили себя служению народу. Они большие друзья и нашего народа, люди с открытыми сердцами.

С того знаменательного митинга на площади, возле городской крепости, на котором Мазхар Али-хан и его жена выступили со страстным призывом развивать добрососедские отношения с советским народом, прошло более двадцати лет. Срок немалый для испытания всех человеческих качеств. Временами Мазхарам приходилось трудно. Против семьи велась кампания травли и клеветы. Хулиганы из правых экстремистских организаций совершали налеты на дом, швыряли в окна камни. Однажды кто-то бросил гранату. К счастью, никто из членов семьи не пострадал. Была даже попытка похитить их сына Тарика.

От них требовали одного: сделайте антисоветское заявление и живите себе спокойно. Их уговаривали знакомые бизнесмены, политические деятели, но Мазхары не изменили своих убеждений.

Особенно тяжкие испытания выпали на их долю в декабрьские дни 1971 г. Провокаторы звонили по телефону, грозили физической расправой. Время было трудное. Антисоветская кампания развернулась в прессе и на радио. Пропагандистский аппарат военного режима проводил антисоветские митинги, в которых принимали участие представители китайских организаций в Пакистане.

Среди актива обществ пакистано-советских культурных связей и в Карачи, и в Лахоре, и в Равалпинди нашлись люди, которые не устояли, испугались угроз. Они сделали антисоветские заявления, которые тут же были опубликованы газетами. Но Мазхар Али-хан и Тахира выдержали, ничто не смогло их сломить. Они остались друзьями советского народа.

Что придавало силы этих людям, что помогло им выстоять? Ленин. В библиотеке Мазхар Али-хана ленинские труды занимают видное место.

— В трудные минуты жизни я всегда обращался к Ленину, — рассказывал мне Мазхар Али-хан после войны, когда он работал в Карачи редактором газеты «Доон». — В ленинских трудах я черпал силы, находил ответы на вопросы, которые ставила жизнь.

Вспоминаю начало знакомства с этим человеком. Мягкая лахорская весна 1967 г. Я у него в гостях, в небольшом бунгало, разместившемся за каналами в тихих кварталах района Гульберг. В окно стучат ветви цветущих бугенвиллей и акаций. Мазхар Али-хан, сухощавый человек, попыхивая трубкой, рассказывает о своей семье, о своем городе, о деятельности Общества пакистано-советских культурных связей Лахора, вице-президентом которого он состоит. Общество возглавляет Фирозуддин Сатиджи, известная деятельница Демократической женской федерации Пакистана. Общество делает первые шаги. В нем состоит пока не так уж много членов: всего тридцать пять человек.

Впервые за многие годы, как он сказал, Обществу удалось провести вечер, посвященный дню рождения Владимира Ильича Ленина. Это было большое событие в жизни Лахора. Вечер проводили в городском парке.

— Обстановка в городе сложная, — продолжал Мазхар. — Силы, выступающие против пакистано-советского сближения, активизировались. Нам грозили сорвать вечер. Нашлось несколько хулиганов из «Джамаат-и ислами», которые пытались повредить проводку, отключить микрофоны. Но рабочие железнодорожных мастерских и студенты инженерного факультета организовали охрану. Они задержали хулиганов. Ораторы, а их было много, рассказывали о жизни и деятельности основателя первого в мире государства рабочих и крестьян. Говорили о том, как в Советском Союзе осуществляются заветы Ленина, как СССР помогает национально-освободительному и революционному движению.

В комнату входит его жена Тахира, следом за ней — невысокого роста мужчина, Шамим Малик, секретарь лахорского Общества культурных связей. Они взволнованы, вернулись с мушайры, состязания поэтов. Сегодня мушайра посвящена борьбе вьетнамского народа за независимость. Со стихами выступили человек двадцать. Всех потрясла поэма «Вьетнам — боль моя», которую прочитал Джалил Талиб.

— Вы представляете, — возмущенно говорит Шамим Малик, — после поэта к микрофону подходит китайский дипломат. Вы думаете, о чем он говорит? Он говорит, что нужно усилить отпор проискам «советских ревизионистов». И далее, что, мол, СССР срывает поставки оружия и боевой техники во Вьетнам, что СССР боится атомной войны. Выпалив все это, дипломат сошел с трибуны и тут же покинул мушайру. Это было для всех неожиданностью. Мы не предполагали, что можно пойти на такую гнусность.

— Слово взяла Фирозуддин Сатиджи, — продолжает Шамим Малик. — Она решительно заявила, что китайский гость не прав. Затем вышел я и сказал, что выступление китайского дипломата — чудовищная наглость. Это — стремление очернить ленинскую внешнюю политику Советского Союза, который все делает для того, чтобы помочь вьетнамским патриотам.

— Я думаю, что правые газеты постараются раздуть выступление китайского дипломата, — заметил Мазхар. — Ведь это такая находка, возможность лишний раз облить грязью.

Да, так и случилось. Официальная газета «Пакистан тайме», рассказывая о мушайре, лишь упомянула о выступлении дипломата. Но зато газеты реакционных организаций, издающиеся на урду и панджаби, подробно изложили его выступление. Когда же Шамим Малик пошел в эти газеты и предложил, чтобы те опубликовали выступления Фирозуддин Сатиджи и его, то ему отказали.

Дня через два на страницах этих же газет появилась большая статья, подготовленная агентством Синьхуа. В ней проводилась все та же мысль: СССР стоит в стороне от борьбы вьетнамского народа, поставляет ДРВ оружие и технику старого образца. За все это требует рис, фрукты, золото.

Каждый, кто жил в тот период в Пакистане, не мог не обратить внимания на то, что спекуляция на вьетнамской теме занимала видное место в китайской пропаганде. Пекин видел, что в стране после Ташкентской встречи необычайно быстро росли чувства симпатии и уважения к Советскому Союзу. Чтобы возбудить антисоветские настроения, в радиопередачах на страну, в засылаемой литературе, в выступлениях сотрудников китайских представительств непрестанно проводилась мысль, что СССР вступил в «сговор с американским империализмом».

Пекин вел пропаганду изощренно, демагогично, не брезгуя ничем. Приехала как-то делегация китайских женщин. В Мультане, Лахоре, Читтагонге и Дакке состоялись митинги, организованные властями и людьми группировки Бхашани. И вот устраиваются целые спектакли. Выступая на трибуне, женщины, заливаясь слезами, рассказывают, как тяжело приходится вьетнамскому народу. Они прижимают к груди выбежавших пакистанских детишек: «Вот таких же детей американцы убивают во Вьетнаме, а советские ревизионисты в это время отбирают у патриотов рис!» Пакистанцы по натуре сентиментальны, и такие заявления рыдающих женщин производят, конечно, впечатление.

Один мой знакомый пакистанец, работавший в карачинском аэропорту, рассказал о случае, свидетелем которого он был сам. По метеорологическим условиям задержался вылет самолета, направлявшегося в Европу. Среди пассажиров оказались несколько китайцев. Они не стали терять время даром и провели беседу с сотрудниками аэропорта. Китайцы поведали им, что более года находились в Ханое, в период бомбежки города американскими самолетами. Советские ракеты, мол, были плохого качества, взрывались при взлете. Американская авиация несла потери главным образом от огня зенитных орудий, поставленных Китаем. По ночам «советские ревизионисты, вступившие в сговор с американскими империалистами», выходили на крыши домов и фонариками указывали летчикам места, куда надо бросать бомбы.

— Сотрудники аэропорта — народ грамотный, — смеясь, говорил знакомый. — Они, конечно, не поверили этой выдумке. Но вот на отсталого человека, если это говорится уверенно, со сверкающими глазами, может и подействовать.

Пакистанские власти, особенно после того как президентом стал генерал Яхья-хан, широко открыли доступ китайским материалам на страницы газет и журналов. Они дали возможность посольству КНР широко ввозить и выпускать антисоветскую литературу. Советские же материалы проходили длительную цензуру, сокращались, а нередко и просто запрещались для публикации. Помню, международный обзор событий, присланный Агентством печати «Новости», где в спокойных тонах и аргументированно говорилось о нашей военно-экономической помощи Вьетнаму, был опубликован в газетах в сильно урезанном виде. Полностью были выброшены абзацы с цитатами из выступлений Ле Зуана и Фам Ван Донга, благодаривших правительство СССР за всестороннюю помощь вьетнамскому народу в отражении американской агрессии.

— Знаете, — ответили редакторы работникам пресс-отдела нашего посольства, — не хватило места, болезнь всех газет.

Полный текст опубликовала лишь лахорская газета «Имроз», издающаяся на урду. Демократически настроенное руководство этой газеты не пошло на дешевый трюк, к которому прибегли их коллеги из других больших газет.

Методами и приемами китайских пропагандистов пользовались и некоторые посольства капиталистических стран. Они договаривались с маоистски настроенными видными публицистами и общественными деятелями, что те поставят свои подписи под материалами, подготовленными Пекином. Конечно, за это выплачивался гонорар. Таким же образом издавались и некоторые брошюры.

Бывали и курьезы. Договорились как-то китайцы с одним лахорским издателем, что тот выпустит антисоветскую брошюру тиражом 30 тыс. экземпляров. Бизнесмен, решивший подзаработать, запросил вперед деньги на бумагу и на оплату расходов по печатанию. Деньги получил, а выпустил не более 200 экземпляров, проставив на листах тираж такой, как было условлено. В коммерческих делах китайцев обмануть почти невозможно, а тут напоролись. Попытались нажать через властей, а те тоже в щекотливом положении. Им ответили: сделка носила частный характер, и мы ничем помочь не можем. Брошюра называлась «Что такое русский социал-империализм». В конце концов эта брошюра все же появилась на прилавках магазинов, но издали ее другие бизнесмены.

Издатель, надувший китайских пропагандистов, не стал испытывать судьбу. Опасаясь, что руками лахорских маоистов ему могут отомстить, он перебрался в район племен, где по традиции жители берут под свою защиту людей, поселившихся у них. Китайцам невыгодно было раздувать эту историю, и ее замяли.

…В небольшом и уютном кафе «Шизан», на Моулроуд, по вечерам любят собираться лахорские поэты и писатели, композиторы, художники и кинематографисты. За чашкой чая они обсуждают свои дела, спорят, обмениваются новостями. Здесь часто звучит новая мелодия или показывается последняя работа художника, читаются стихотворения или политические пародии.

В один из вечеров меня сюда привел Шамим Малик. Прокуренная комната. Откинувшись на спинки стульев, человек двадцать слушали стихи, которые читал сухощавый, сутуловатый мужчина. Ему было на вид не более сорока. Резкие черты лица, слегка посеребренные волосы. Это был Ахмад Надим Касми, о котором мне рассказывал Фаиз. Его перу принадлежит около двух тысяч стихотворений на урду. С творчеством этого всемирно известного поэта наши читатели впервые познакомились после выхода сборника его стихотворений «Багряные цветы». Поэт-бунтарь, чуждый национальных и религиозных предрассудков, пишет о страданиях людей, призывает их к совместной борьбе за лучшую долю.

Стараясь не привлекать внимания, мы сели в углу. Касми читал свое новое произведение. Это была поэма о крестьянине, который, не стерпев притеснений, восстал против помещика, погиб, забитый полицейскими, но не покорился. Поэт нараспев читал строку за строкой. Присутствующие повторяли за ним слова поэмы. Это принято в Пакистане, такова традиция.

В кварталах лахорских бедняков не везде есть водопровод. За водой приходится ходить в другую часть города

Он кончил читать, и маленькое кафе вздрогнуло от аплодисментов. В дверях стояли студенты, пришедшие послушать своего любимого поэта, выразить свое восхищение.

Потом Касми попросили прочитать стихотворение «Песнь революции», написанное им несколько лет назад и ставшее популярным. И он начал:

Вчера пробудился в полночной тиши И встал мой друг молодой, Из горьких глубин раскаленной души Воззвал мой друг молодой. И грянула буря, грозна и светла, В чертоги владык ворвалась, Парчовые мантии с них сорвала И клочья швырнула в грязь.

И вслед за поэтом люди повторяли каждую строку.

Это стихотворение, переведенное потом на бенгали даккским поэтом Ахмадом Джасимуддином, я слышал на рабочих собраниях и в Читтагонге, и в Кхульне. Карачинский композитор написал к нему музыку.

Я встречал поэта не раз, приезжая в Лахор. Вспоминаю, 27 марта 1968 г. в доме одного местного профсоюза Общество пакистано-советской дружбы проводило вечер, посвященный Максиму Горькому. В разгар вечера появляется вся в слезах Тахира Мазхар Али-хан и, не сдерживая рыданий, говорит, что радио только что сообщило о гибели Юрия Гагарина.

Люди встали, потрясенные страшной вестью, многие не скрывали слез.

— Трагическая весть. Погиб человек, первооткрыватель Вселенной, — сказал Ахмад Надим Касми дрожащим голосом. — Это тяжелая потеря и для пакистанского народа.

Через несколько дней он написал стихотворение. В образе первооткрывателя космоса он аллегорически изобразил борца во имя счастья и мира на Земле, во имя освобождения человечества от эксплуатации и угнетения. Стихотворение напечатала газета «Имроз».

Ахмад Надим Касми был одним из тех прогрессивных деятелей культуры, кто, не боясь репрессий, решительно осудил преступления клики Яхья-хана в Восточной провинции и приветствовал рождение Бангладеш.

…Миан Махмуд Али Касури — одна из популярных личностей в Пакистане. Этот человек, с которым я познакомился в первые дни своего пребывания в стране, был не только адвокатом; он возглавлял западнопакистанскую организацию Национальной народной партии. Он неоднократно представлял демократическую общественность Пакистана на различных международных форумах. Как член международного трибунала по расследованию американских преступлений во Вьетнаме, он принимал участие и в движении сторонников мира.

В Национальной народной партии воздавали ему должное за ту энергию, с которой он боролся за проведение в жизнь ее программы. Вместе с тем в поведении этого человека было много такого, что тревожило прогрессивное крыло партии. Касури стремился единолично принимать решения по вопросам, которые требовали коллегиального согласования. Он националистически непримиримо относился к Индии и ее народу.

Моул-роуд — улица байков, учреждений и торговых фирм. Лахор

Как-то он приехал в гостиницу, нашел меня и нарочито обиженно на весь холл заговорил:

— Здравствуй, корреспондент «Правды»! С реакционерами встречаешься, а меня обходишь! Сейчас я еду на митинг, надо поддать нашему губернатору, тороплюсь. Завтра ровно в час тридцать устраиваю обед. Будет много интересных людей. Приглашаю. В час дня пришлю машину.

Это была типичная манера обращения Касури, всегда бившего на эффект.

На следующий день действительно в час дня пришла машина. За рулем сидел его сын Умар, довольно словоохотливый и располагающий к себе крепыш. Несколько минут езды — и мы у дома Касури, двухэтажного особняка, скрытого зеленью. На веранде, выходящей в сад, собрались гости — человек пятнадцать. Это коллеги по партии, адвокаты, писатели, бизнесмены. С некоторыми из присутствующих я уже знаком: Шамим Малик, Мазхар Али-хан с женой, Ахмад Надим Касми.

Хозяин славился своим хлебосольством. На столе — поджаренные бараньи ножки, сдобренные красным перцем, пышные наны — ячменные лепешки, куриные потроха, илов. Касури обходил гостей, шутил, был любезен и внимателен.

Но вот возник спор. Журналист Хамид Ахтар из газеты «Нмроз», коснувшись конфликта с Индией 1965 г., заметил, что Лахор был прифронтовым городом и, продлись война, еще не известно, что стало бы с ним. Бомбы могли бы рваться на его улицах и площадях.

— Ну нет, — тут же возразил Махмуд Али Касури. — Преимущество в течение всего конфликта было на стороне пакистанских войск. Индийцы — плохие солдаты. От первого же выстрела они бегут и при первой же возможности сдаются в плен.

Ему возразили, сказав, что он упрощает события.

— Повторяю, Пакистан обязательно разгромил бы Индию, не окажи посреднические услуги Советский Союз. Конечно, он избавил народы полуконтинента от лишних жертв, и за это мы ему благодарны. Но я хочу отметить другое: в войне победа была бы на стороне Пакистана. Правда, она досталась бы дорогой ценой.

— Это несерьезно, — сказал Шамим Малик.

Спор стих. Хозяин драматично поднял руки: мол, сдаюсь. Кто-то из гостей заговорил о необходимости ускорить возобновление деловых связей с Индией. Зачем ввозить руду и уголь из Китая и Австралии, как это предлагают некоторые экономисты, когда все это есть под боком, в Индии. Поэтому надо оказывать давление на правительство, чтобы оно форсировало нормализацию отношений с Индией.

— Вы наивные люди, — перебил хозяин. — Это нереально. У индийцев одно желание — уничтожить Пакистан. Индиец, будь-то рабочий, крестьянин или предприниматель, отравлен человеконенавистнической идеологией индуизма. Он думает только о своих выгодах, он по натуре накопитель и живет лишь мыслью, как бы побольше навредить мусульманам.

Гости зашумели. Может быть, хозяин шутит? Нет, Касури не шутил.

Старая часть Лахора

— Друзья! — гремел его мощный голос. — Вы забыла прошлое. Вы забыли, что в старой Индии торговля и ремесло находились в руках индусов. Я не верю ни одному слову из заявлений индийского правительства.

Это говорил один из основных лидеров Национальной народной партии, в которой состояли и индусы, жившие в некоторых районах Пакистана. Ко мне подошел Шамим Малик. Нервно покусывая губы, он сказал:

— В этом весь наш Махмуд Али. Я не уверен, удержится ли он на посту руководителя западнопакистанской организации. Ведь он своими рассуждениями создает превратное представление о партии.

Потом я часто вспоминал эту встречу, разговор с Шамим Маликом. Политическая судьба Касури типична для многих пакистанских деятелей. Руководство ННП резко критикует шовинистические взгляды Касури, требуя, чтобы он подчинился дисциплине, не делал заявлений, дискредитирующих политику партии.

Тогда Махмуд Али Касури возмущается и хлопает дверью. В '1970 г., в трудные для партии дни, он уходит из нее, обливает грязью многих бывших товарищей и вступает в партию Бхутто. Его избирают членом ЦК, а затем вице-президентом Партии пакистанского народа. После крушения военного режима он назначается министром юстиции и парламентских дел, участвует в разработке новых законов и конституции.

Проходит год, и между ним и руководством Партии пакистанского народа возникают разногласия. Он обвиняет Бхутто в нарушении принципов демократии в партии, требует проведения жесткого курса в отношении Индии, отвергает любые критические замечания, которые делаются ЦК в адрес возглавляемого им министерства. Вскоре он заявляет о своем уходе с поста министра и переносит полемику в стены Национальной ассамблеи, разглашая партийные и государственные тайны. Терпение ЦК партии лопается, и Касури исключают из партии.

Махмуд Али Касури демонстративно вступает в оппозиционную Партию справедливости, созданную бывшим маршалом авиации Асгар-ханом. Эта организация выступает против социально-экономических преобразований, проводимых в стране, блокируется в своей борьбе против правительства Бхутто с «Джамаат-и ислами» и другими оппозиционными партиями. Критика Индии — по-прежнему конек этого политического деятеля.

…Рождение Партии пакистанского народа (ППН), которое приходится на первые числа декабря 1967 г., не явилось особой новостью для пакистанской общественности. Незадолго до этого Зульфикар Али Бхутто совершил поездку по стране, в ходе которой обсуждал с рядом деятелей оппозиции вопросы, связанные с образованием новой партии. Ни сам Бхутто, ни его единомышленники не делали из этого секрета. Вскоре инициативный комитет созвал в Лахоре учредительную конференцию, на которой более трехсот делегатов проголосовали за создание новой партии, избрав ее главой З. А. Бхутто.

Газеты, сообщившие о создании партии, опубликовали в изложении выступление З. А. Бхутто, заявившего, что организация будет бороться за построение в стране общества, основанного на социальной и экономической справедливости. Ислам — наша вера, демократия — форма нашего государственного устройства, социализм — наша экономическая система, заявил он, говоря о политическом кредо партии.

Несколько позже выступление Бхутто и программные установки, утвержденные учредительной конференцией, легли в основу «Предвыборного манифеста ППН». В нем подробно и четко изложены задачи, которые ставила перед собой эта партия. Сегодня она правящая партия, и, думается, небезынтересно познакомиться хотя бы в общих чертах с этим документом.

В «Предвыборном манифесте» довольно основательно критиковался военный режим, с привлечением конкретных фактов. Пакистан, говорилось в нем, находится в бедственном положении. Народ задыхается в тисках эксплуатации и средневекового бесправия. Он биологически вырождается. Туберкулез, малярия, холера, оспа, проказа стали национальным бедствием. Из каждых четырех жителей Синда и Белуджистана трое больны трахомой. Средняя продолжительность жизни пакистанца — одна из низших на земном шаре — 33 года. Лечение недоступно простому труженику: лишь 15 % населения могут пользоваться услугами врачей.

Крестьянство, т. е. более 80 % населения, влачит жалкое, полурабское существование. Помещики, феодалы, ростовщики эксплуатируют сельское население так, как им хочется. Бесправие царит в районах племен, где сохраняются традиции и обычаи родового строя. Свыше двух третей земельной площади, что особенно характерно для Западного Пакистана, находится в руках феодально-помещичьей элиты. Миллионы крестьян, лишенные земли, арендуют ее на кабальных условиях и часто вынуждены батрачить. Основным видом аренды является издольщина, при которой помещик отбирает у арендаторов за пользование землей до двух третей урожая. В скотоводческих районах Синда, Белуджистана и в Северо-Западной пограничной провинции существует издольщина при выпасе скота. С целью увеличения доходов помещики заменяют долгосрочных арендаторов краткосрочными, уменьшают срок аренды земли до года и даже до одного посева, т. е. до полугода (при двух урожаях в год с одного участка). Аграрная реформа, объявленная Айюб-ханом, по которой землевладение ограничивалось 500 акрами орошаемой земли на человека, оказалась невыполненной.

Не лучше положение и рабочих, лишенных элементарных демократических прав и свобод. Рабочий день не нормирован, предприниматели широко используют детский труд.

В документе критиковалась и зависимость Пакистана от иностранной помощи, неравноправность торгово-экономических связей с западными державами. Обращалось внимание на неспособность военного режима ликвидировать неравенство в уровне экономического развития Западной и Восточной провинций. Большая часть бюджета расходуется на развитие Западного Пакистана. Сложилось такое положение, когда Восточная провинция стала объектом жестокой эксплуатации со стороны бизнесменов и предпринимателей, выходцев из западных районов страны.