Эмблема с секрктом

– На ресторан.

– ??? – В выпуклых влажных глазах плещется недоумение.

– Да. Вы садитесь за стол, а кавалер подвигает вам стул. Представляете?

Представила. Кивает. Похоже, она не понимает, что это стеб.

– А мы не промахнемся?

– Не должны. Я как-то садился в Куршевеле на двухмоторной «сессне»…

Спохватываюсь, уточняю:

– Это такой маленький самолет, фрейлейн. Так вот, там полоса всего пятьсот метров и обрывается прямо в пропасть. Это не аэропорт даже, а гранитный «стол», и подлетаешь к нему как бы снизу…

Словно опытный пилот, инструктирующий стажера, я показываю на пальцах, как нужно правильно заходить на посадку в Куршевеле, и привычно отмечаю, что в глазах Хельги появилось выражение, которое обычно появляется у всех женщин, с которыми я имею пусть даже самую краткую и самую пустую беседу. Это еще не страсть, но уже и не равнодушие. Так всегда, и я ничего не могу с этим поделать. Да я и не собираюсь ничего делать – каждый должен смиренно нести свою карму. Просто скромно констатирую факт.

– Вы поняли, в чем секрет?

– Конечно! Вы так понятно объясняете…

А то! Там был стул, здесь стол. Привычные, хорошо известные образы, чего не понять? Все-таки педагогическое мастерство не пропьешь!

– Вы часто бываете в Куршевеле? – спрашивает Хельга уже другим тоном. Голос приобрел интимную глубину и волнующие обертоны. – Раз есть свой самолет… У вас там, наверное, и вилла?

Испытующий взгляд из-под длинных, явно искусственных ресниц.

– Да, – не стал кочевряжиться я. – Что-то вроде того…

Хельга задумчиво закусила губу. В глазах уже не просто интерес, там какой-то эротико-экономический мясокомбинат. Берлинские нимфы немногим отличаются от московских. Она полагает, что перед ней первый в ее жизни миллионер, не знающий, как лучше распорядиться своим состоянием. И уже приготовилась накинуть на глупого богача аркан, чтобы помочь ему потратить деньги с умом. О да! Я чувствую, как меня мысленно разделывают на части, запекают на углях и прикидывают, как лучше подать на стол.

– Наверное, там замечательный отдых? А правда, что русские сорят деньгами и проматывают целые состояния?

– Чистая правда! – искренне говорю я, потому что это действительно так. В отличие от всей остальной – нечистой, можно сказать, грязной правды, которую можно смело назвать полуправдой, а если положить руку на сердце – то и полной ложью. Что ж, жизнь имеет много оттенков и полутонов, она напитывает ими слова и фразы, объяснения поступков и характеристики отдельных людей. Правда и ложь переплетаются, как нити стального троса, к тому же у каждого своя правда и каждый по-своему понимает ложь. Поди тут разберись…

В Куршевеле я действительно был. Только не на отдыхе, к сожалению, а по работе. И двухмоторной «сессны» у меня нет – Мартин взял ее напрокат на подставное лицо, хотя посадка действительно была ужасной. Впрочем, ночной взлет оказался еще хуже, просто кошмар, но об этом я вообще не могу рассказывать, даже вспоминать нежелательно… А домик на окраине деревушки Ла Праз, где живет вся курортная обслуга Куршевеля, тот самый, который в отчетах я называл не иначе как «строение 958», виллой назвать трудно…

– И купают девушек в шампанском по пять тысяч евро бутылка?

Взгляд Хельги приобретает некоторую осмысленность и загорается острым интересом. Как будто корова (тьфу, будь она неладна, надо же как привязалась!) перестала жевать и стала рассматривать медленно приближающегося быка.

Про ванны из шампанского – нечистая правда, а точнее – полная чушь. Нимфы, наяды, дриады и прочие труженицы сексуального фронта слетаются в Куршевель, как мухи на мед, но вопреки легендам, которые, впрочем, распространяют они сами, ведут очень аскетичный и напряженный образ жизни, как и вся курортная обслуга. Любой труд вблизи оказывается гораздо тяжелей и бесцветней, чем кажется со стороны. Надежда заполучить в свой бритый банкомат олигархическую кредитную карточку, которая обеспечит безбедное будущее, развеивается почти сразу. Потому что точно такие «банкоматы» имеются у всех, а с золотыми «Визами», «Еврокардами», а тем более платиновыми «Америкэн Экспрессами» здесь, как и везде, напряженка, причем избалованные владельцы суют их только в проверенные, предварительно отобранные щели. Зато «Сирус Маэстро» и «Электроны» водителей и телохранителей с нулевыми или копеечными счетами пихают со всех сторон, так что надо держать ухо востро.

Разнокалиберные «модельки», «студентки» и «телеведущие» – эвфемизмы, которыми стало модным называть шлюх, как горничные, уборщицы и официантки, тоже живут в Ла Празе, набиваясь по пять-шесть человек в самый дешевый номер. Оставив одну из товарок дежурить на телефоне, они слоняются по дорогим кафешкам и ресторанам, пьют кофе и сок, улыбаются во все тридцать два зуба, строят глазки мужчинам, кладут им на столы визитки типа: «Моника – менеджер по продажам», «Кармен – мерчендайзер» или «Алина – актриса». Хотя имена приукрашены: зовут их Маша, Клава, Лена, про актрису – заведомое вранье, она продает или выставляет то же самое, что ее подружки. Если кто-то клюнет и позвонит, ответит «дежурная», которая направит «актрису» или «балерину» по вызову, на заработок в пятьсот евро. Если повезет, то «срубит» тысячу. Вот и все, никаких ванн из «Боллинджера» или «Вдовы Клико» программой не предусмотрено.

Но рассказать все это джентльмен не может, особенно после того, как с дамой произошло чудесное превращение только от искренней веры в существующее где-то далеко-далеко счастье.

– Может быть, и купают, но не часто, – осторожно говорю я. – Для этого надо быть… Ну очень щедрым!

Но Хельга не понимает намеков.

– А у вас есть друзья среди русских миллионеров?

Гм… Мне не хочется ее огорчать, и я привычно прибегаю к полуправде.

– Был один…

На самом деле Головлев, хотя и имел не один миллион долларов на счете, не был моим другом. До поры до времени он обо мне вообще не знал. Да и я не считал его даже приятелем – объект и объект…

– А почему «был»?

Любознательности этой девушки нет конца.

– Его завалило лавиной.

И это полуправда. На самом деле я сделал ему парализующий укол, погрузил в «сессну», и мы вывезли предателя на покинутую родину. Ночью, когда полеты в горах категорически запрещены, Мартин взлетел. Точнее, упал в черноту то ли ночи, то ли пропасти. Бр-р-р! До сих пор мурашки бегут по коже…

– Какой ужас! – Хельга чуть ли не заламывает руки.

На самом деле под лавиной ему было бы лучше. Потому что безнаказанно воровать деньги в наше время можно, а вот государственные секреты – пока нет. Но что это мы все время о грустном?

– А вот, кстати, и аэропорт, – говорю я, кивая на иллюминатор.

Теперь, как бы извиняясь за прежнее равнодушие, Хельга прижимается ко мне не только коленом, но и горячим боком, и мягкой грудью четвертого размера – короче, всем, чем можно. Якобы, чтобы оправдать интерес к только что появившейся за бортом полоске суши. Но все мои оголенные нервы не реагируют: если она прикидывается экзальтированной любопытной девочкой, то я прикидываюсь, будто бы именно так ее и воспринимаю…

Тугие колеса шасси с еле ощутимым толчком касаются бетона. Самолет бежит по полосе, пассажиры радостно аплодируют, даже ребенок перестал плакать.

Жадно смотрю в окно. Солнце бликует в окнах аэровокзала, солидные джентльмены в белых костюмах ждут кого-то у входа, мимо пробегает легконогая стюардесса в синей форме, и они синхронно поворачивают вслед украшенные летними шляпами величавые головы… Ницца… Отдых… Курорт… Отличное настроение… Это я даю себе установку. На самом деле никакого курортного настроения у меня нет. Потому что я не знаю, как все обернется – отдыхом или работой.

– Вы где остановились? – невинно вопрошает Хельга. Она прозрела и явно не против продолжить знакомство.

– Я тут проездом, – не моргнув глазом сообщаю я очередную полуправду. – Через час отправлюсь в Марсель.

*

Я посмотрел на часы. Приземлились точно по расписанию. Не выключая двигатели, наш «Боинг-767» зарулил в «карман», освобождая полосу для следующего борта, который в противном случае просто сбросил бы нас в море. Ничего не поделаешь: в Ницце высокий сезон, аэропорт перегружен.

Во время высадки, отсчитывая каблуками ступеньки трапа, Хельга поинтересовалась, нет ли у меня виллы на Лазурном побережье. Я честно признался, что нет. Это была чистейшая правда, которая нравится девушкам куда меньше, чем стопроцентная ложь. С гримаской разочарования фигуристая искательница приключений растворилась в толпе. Я был уверен, что она найдет то, что ищет.

Потом, уже на выходе из аэропорта, я в этом убедился, увидев ее катящей тележку с багажом, в компании какого-то смуглого типа со сросшимися бровями, похожего на кавказца. Или албанца. Впрочем, сутенеры, как и преступники, не имеют национальности, если верить политкорректным доброхотам. Но им верить нельзя. Во-первых, потому, что они часто врут. А во-вторых, оттого, что это неправда – попробуй без соответствующей национальности вступить в итальянскую мафию, китайскую триаду или японскую якудзу…

Было довольно жарко. Катя за собой небольшой, но вместительный чемодан, я прошел мимо очереди на экспресс в Канны и нанял такси – потрепанную красную «Альфа-ромео», за рулем которой сидел невысокий, худощавый, но экспансивный француз, похожий на грача. Судя по бейджику, его звали Шарль.

– Смотрите, что вытворяют эти русские! – Он осуждающе кивнул в сторону двух небритых брюнетов, как братья-близнецы, похожих на опекуна Хельги. И занимаются они схожим делом: сажают в огромный черный внедорожник двух разбитных девушек.

– Они подмяли под себя всю проституцию!

– Гм… Разве это русские? Я представлял их несколько иначе…

– Русские, русские, – энергично закивал «грач». – Но не из самой Москвы. Беженцы с гор. Недавно у них была большая драка с марокканцами. Из-за героина – не могли поделить территорию… Вначале марокканцев было больше и они победили, но потом эти пришли к их общежитию, побили машины, выломали дверь, хотели поджечь дом… Какое-то варварство, у нас к такому не привыкли… Хорошо, полиция подоспела… Их очень боятся, они дикие и злые!

«Альфа-ромео» плавно летела по ровной трассе, обсаженной пальмами и платанами. Справа синело море с застывшими лодками – рыбаки ловили «блюдо дня» для многочисленных ресторанов, на узкой полоске гальки загорали отдыхающие, слева выстроились в ряд дома с красивыми старинными фасадами и затейливой лепниной, которой по большей части не помешала бы хорошая реставрация. На первый взгляд здесь ничего не изменилось, хотя в былые годы эти благословенные места не знали битв приезжих маргиналов за рынки сбыта наркотиков. Что ж, французы сами виноваты – принимают кого попало…

– У вас тут стало весело. А марокканцы тоже беженцы?

– Тоже, – кивнул водитель. – И тех и других угнетали на родине. Только… – Шарль зачем-то оглянулся. – Только эти парни не похожи на угнетенных. С тех пор как они здесь, я не выхожу без этой штуки, – он вынул из кармана кастет и сунул мне под нос.

Кастет как кастет, стальной, с шипами. Такие продаются по всей Европе за пять евро. Но вряд ли он поможет в борьбе против «угнетенных» иммигрантов.

Вскоре «Альфа-ромео» подкатила к массивному солидному зданию с угловой башенкой, выполненной в мавританском стиле: гранд-отелю «Негреско». Изысканная архитектура по-прежнему внушала почтение, но, напоминающее замок разорившегося барона, здание явно знало и лучшие времена, причем с тех времен утекло немало воды.

Высокий белый холл встретил меня прохладой и улыбкой приветливого молодого человека за стойкой рецепции. Многие считают «Негреско» обветшалым символом напыщенности и претенциозности прошлого века, лжеэстеты, морщась, ругают «выжившую из ума» хозяйку, мадам Ожье, уже пятьдесят лет не желающую делать ремонт и менять протершиеся ковры… Конечно, им трудно возразить, но с ними легко не согласиться.

Ведь уникальный ковер в Королевском салоне считается самым большим в мире, и, по слухам, его стоимость составляет десять процентов от цены всего отеля. К тому же можно видеть стертые ковры и продавленные кресла, а можно – представлять тех, кто их стер и продавил. Можно морщиться на потускневшие ручки и люстры, а можно восхищаться тонкими завитушками старинной бронзы и огранкой древнего хрусталя. Я люблю настоящую роскошь старины, запах легенд, следы великих личностей. В огромном овальном зале со свисающей с потолка огромной люстрой бывали Коко Шанель, Марлен Дитрих, Камю, Хемингуэй, Франсуаза Саган… Говорят, что именно здесь князь Монако Рене влюбился в ослепительную Грейс Келли, и ангелочки с цветных витражей благословили их поднятыми пухлыми ручками…

В сопровождении персонального дворецкого по имени Жан, в обитом простеганным бархатом лифте я поднялся на третий этаж, отделанный в стиле Людовика ХV, зашел в просторный трехкомнатный сьют, больше напоминающий музей, чем гостиничный номер: позолота, антикварные статуи и картины, мрамор, фарфор, покрытая патиной бронза, огромная кровать под балдахином. Жан поклялся, что все настоящее – из королевских дворцов! И сам он, в старинном камзоле и парике, будто вынырнул из прошлых веков с единственным вопросом: чего желает месье?

Я пожелал чаю с круассанами и сегодняшний номер «Нис Матен», а сам отправился принять душ. В ванной вместо бадьи с водой и ковшиков я нашел современную сантехнику, причем совершенно не огорчился этим отступлением от стиля.

Тем временем Жан накрыл стол на террасе, причем на крахмальной скатерти стояло столько чайников, чашек, сахарниц, приборов, вазочек с фруктами, вареньями, медом, тарелочек с выпечкой, как будто я собирался обедать, причем не один, а с дамой. Отсюда открывался прекрасный вид на Английскую набережную и зеркально отблескивающую бухту Ангелов. Издавая непонятные звуки – не крики, а скорее вздохи, – летали чайки. Я делал сразу три дела: любовался пейзажем, пил терпкий ароматный чай и просматривал газету.

Одна новость мне не понравилась: власти Ниццы запустили некую программу «Радужный город», призванную привлечь сюда туристов-геев. Ницца – мировой гей-курорт! Кошмар… Остается только надеяться, что местные чиновники провалят это начинание столь же успешно, сколь это сделали их российские коллеги с программами типа «Москва – чистый город» и «Малому бизнесу – зеленую улицу!».

«Впрочем, с чего это вдруг немецкий писатель вспоминает российских чиновников?!» – одернул я себя. К тому же во Франции другие порядки, здесь благие начинания доводятся до конца, даже если они превращаются в свою полную противоположность. Вот понавыдавали видов на жительство «угнетенным» нацменьшинствам, а теперь носят кастеты, чтобы от них отбиваться! Кстати, как уживутся геи со всего мира и эти «угнетенные»? Пожалуй, об этом местный муниципалитет не задумывался… А зря. Ох как зря!

Я усмехнулся, хотя по большому счету ничего смешного в складывающейся ситуации не было. Да немецкого писателя она и не касалась.

Чаепитие подходило к концу, когда я стал свидетелем забавной сценки. На соседней террасе официант накрыл завтрак, но стоило ему уйти, как на стол спикировала чайка и принялась жадно поглощать приготовленное не для нее угощение. Подхватив кусок сыра или ветчины, она вскидывала голову, чтобы ловчее было проглотить, затем быстро хватала следующий и расправлялась с ним таким же образом. Чайка – не воробей и даже не голубь, по размеру она с хорошего гуся, а по прожорливости, может, его и превосходит. За пару минут она нанесла существенный урон чужому завтраку, а затем, очевидно заслышав шаги хозяина съеденной еды, расправила крылья и тяжело полетела в сторону моря, снижаясь по косой линии, как тянущий к аэродрому подбитый самолет. На террасе появился немолодой мужчина в махровом халате и растерянно уставился на разоренный стол, а потом начал что-то объяснять вышедшей следом девушке в спортивном костюме, явно рассчитывавшей на романтический завтрак с видом на море…

Я не стал досматривать эту драматическую историю и, надев легкий кремовый костюм, вышел на улицу, прошелся по набережной, лавируя в пестрых толпах разноязычных туристов между легкими колоннадами, под тентами которых можно отдохнуть от прямых лучей жгучего южного солнца. Ветерок трепал флаги государств, граждане которых отдыхали на пляжах расположенных напротив отелей, в которых они жили. Российских триколоров почему-то не было, хотя русская речь слышалась на каждом шагу. Зато телефоны-автоматы по-прежнему встречались через каждые двести метров.

По шоссе катил плотный поток машин. В основном малогабаритные, чтобы удобно было парковаться, – «Рено», «Пежо» или малютки подороже: «Мини Куперы», «Смарты»… Часто встречаются минивэны или микроавтобусы – многие здесь подрабатывают туристическим бизнесом. Ну и конечно, «Мерседесы», «БМВ», «Ламборджини», «Феррари» – они будто транзитом спешат в Монако, где плотность суперкаров на число населения, пожалуй, даже больше, чем в Москве…

Незаметно я добрался до окруженной высоченными пальмами, стройными кипарисами и аккуратно подстриженными пиниями площади Массена, вымощенной черно-белой плиткой и напоминающей шахматную доску. На семи столбах подняты высоко над землей скульптуры обнаженных мужчин в позах медитации, они равнодушно взирают на толпящихся у «Галери Лафайет» людей, на бесшумно скользящие по вделанным в плитку рельсам космического вида трамваи с затемненными стеклами, на вход в подземный торговый центр и телефонные автоматы у лестницы. Все-таки «Франс телеком» – молодец: несмотря на распространенность вредных во всех отношениях мобильников, он не убирает с улиц проверенные временем таксофоны! И это меня радует.

Я посидел на скамейке, безмятежно глядя в ясное синее небо, по которому то и дело низко пролетали неестественно крупные, садящиеся или взлетающие лайнеры. Они были похожи на рыб. «Боинги-767» напоминали вальяжных дорад; хищные, со стреловидными, загнутыми кверху концами крыльев «семьсот пятьдесят седьмые» – стремительных сибасов; округлые «семьсот тридцать седьмые» – серебристых жирных сардин. А может, такая ассоциация вызывалась тем, что эти три породы составляли основу средиземноморской кухни… Налюбовавшись небом, с удовольствием погулял среди беспечных туристов, съел мороженое в уличном кафе, зашел в пару магазинов, поглазел в витрины… Приемы контрнаблюдения ничего настораживающего не принесли – все чисто. Да я и не давал повода: просто отдыхаю, и все. Зачем за мной следить?

Неспешно дошел до Старого города, нашел симпатичное кафе с террасой, нависающей прямо над городским пляжем. Потягивая дешевое, но холодное розовое вино, рассматривал группу девушек, пытающихся играть в волейбол на крохотном пятачке, свободном от распластанных тел. Мяч постоянно улетал в сторону, задевая отдыхающих. Однако ни воплей, ни ругани это не вызывало. Потревоженные пляжники с улыбкой возвращали мяч, игра продолжалась… О, пардон! О, мерси! О, гран миль пардон!..

Вино быстро закончилось, и я знаком показал официанту, что хочу повторить. Когда он подошел ко мне, на поднос неожиданно грохнулся мяч. Тот самый. Бокал вдребезги, вино выплеснулось на скатерть, чудом не испортив мои великолепные кремовые брюки. Мяч укатился под стол, словно нашкодивший щенок. Официант опасно покраснел, и я подумал было, что сейчас идиллия будет нарушена, и я услышу наконец гром и грохот адекватной ситуации прованской брани.

Не услышал. Официант сдержанно извинился, убрал осколки и заменил скатерть. И тут же принес новый бокал.

– Простите, вы не могли бы вернуть наш мяч? – услышал я мелодичный голосок.

Внизу стояла, мило улыбаясь, брюнетка с собранными в пучок волосами, выгодно контрастирующими с узким белым бикини. Точеные, безупречной формы ноги, покрытые ровным загаром, изящные ступни, розовый педикюр – я еще во время игры обратил на нее внимание. Весьма привлекательна и полностью в моем вкусе. На лице юной волейболистки не было и тени раскаяния или хотя бы смущения. Как и на лицах ее подруг, стоявших позади в позах боттичеллевских граций.

– Мяч, вы не могли бы его бросить? – напомнила девушка и сделала руками подбрасывающий жест, решив, видно, что иностранец не понимает, чего она хочет. – Если вам не трудно, конечно!

– Конечно, нетрудно! – ответил я с интеллигентнейшим парижским выговором. – Но, может, вы не откажетесь составить мне компанию и пропустите со мной по стаканчику вина?

Волейболистки переглянулись, окинули меня оценивающим взглядом. Как я понял, обозначая их по цвету купальников, «белая» и «желто-оранжевая» были очень даже не прочь. «Синяя» в общем-то тоже. Но «зеленая в горошек» – кстати, наименее симпатичная из всех – отрицательно покачала головой и вполголоса произнесла что-то вроде: «Да он старый, вы не видите, что ли?» Любопытное подтверждение моей теории о том, что некрасивые женщины чаще всего оказываются вдобавок еще и глупыми. Я считаю, что для своих сорока двух лет сохранился очень даже неплохо, а единственное, что может меня старить, так это груз опыта и интеллекта который в отличие от возраста, скрыть очень трудно.

– Спасибо, лучше в другой раз! – озвучила общее решение девушка в белом бикини. На ее худощавом лице впервые появилось чувство сожаления, что меня позабавило. – Мы хотим закончить нашу игру, месье!

Что ж. Я наклонился и достал мяч из-под стола. Затем извлек гелевую ручку и написал на нем по-французски: «Точный удар, который попал в сердце. Самым очаровательным волейболисткам Ниццы от Зигфрида Майера, 6 августа 2011 года». И поставил размашистую роспись. Немного старомодно, согласен. Изображать из себя рэпера, изрекающего пошлости и почесывающего промежность, как-то не было настроения.

Я бросил мяч девушкам, получив взамен букет очаровательных улыбок. Только улыбок. С творчеством писателя по фамилии Майер девушки, очевидно, не были знакомы. Но меня почему-то не покидала уверенность, что познакомиться они еще успеют… По крайней мере, обладательница безупречных ног и белого бикини.

Игра продолжилась. Я еще какое-то время любовался стройными телами и грациозными движениями, пока не услышал далекий звон колоколов. Шесть часов – в церкви Святого Николая начиналась вечерняя служба.

Я покинул Английскую набережную и направился к отелю, заложив небольшой крюк через улицы Данте и Бюффа. После двух бокалов розового разыгрался нешуточный аппетит, пора подумать об ужине. Но у меня еще были дела. Я неспешно проследовал вдоль огромных витрин «Золотого квартала», время от времени останавливаясь и рассматривая какой-нибудь костюм за три тысячи евро, а заодно и отражающуюся в стеклах толпу. Мной в этом городе пока что никто не интересовался. Очень хорошо.

На пересечении с Риволи я нашел телефонную будку, укрытую за цветочными лотками. Ровно в шесть тридцать по местному времени я вставил карточку в аппарат и набрал парижский номер. После серии гудков раздался записанный на автоответчик мужской голос: «Хозяев нет дома. Перезвоните позже, пожалуйста».

Теперь я мог со спокойным сердцем отправиться в отель и от мыслей об ужине перейти к самому процессу. Место предстоящего действа было совершенно очевидным. Жить в «Негреско» и есть где-нибудь на стороне – нонсенс. Напротив, я знаю людей, которые за сотни и даже тысячи километров приезжают в Ниццу только для того, чтобы пообедать в одном из ресторанов при отеле, – неважно, «Шантеклер» это или «Ротонда». Лично я предпочитаю «Шантеклер». Здесь обеденное меню не напоминает строфы эпических поэм, а шеф-повар не изображает из себя верховного шамана. Простая изысканная кухня – что еще нужно?

Я заказал закусочный торт со шпинатом и анчоусами, сладкую телятину с трюфелями, лягушачьи окорочка с васаби, зеленый салат и сырную доску, к которой мне подали великолепный «Шато Пальмер» 1961 года.

Старые дубовые панели, красный шелк скатертей, серебряные приборы, мягкий золотистый полумрак, отменная еда и бокал доброго вина в руке, чуть слышная музыка… Я не скрываю своих недостатков, по крайней мере очевидных. Да, я чревоугодник и сноб. Некоторые мои коллеги, а иногда и начальники, говорят, что сибаритство и донжуанство когда-нибудь доведут меня до беды. Наверное, они правы. Как бывают правы люди, никогда в жизни не пробовавшие перигорские трюфели и не любившие прекрасных женщин в королевских альковах… Ведь довести до беды могут и куда менее приятные вещи: например, предательство напарника, халатность связника, непрофессионализм курирующего офицера Центра, да мало что еще! А главное – сам род деятельности, вся наша жизнь очень даже способны «довести до беды». Так что – не работать и не жить? Примерно так я и отвечаю, но держат меня не потому, что я владею непревзойденной логикой Сократа и красноречием Цицерона, а потому, что я умею давать результат. А следовательно, надо терпеть и мое чревоугодие, и снобизм, и даже это… как его… донжуанство! Тем более что признаваемые недостатки говорят, во-первых, об искренности, а во-вторых, о самокритичности. И эти качества отражаются в характеристиках. Таким образом, недостатки плавно перетекают в достоинства.

Я допил свой эспрессо и, пока не исчезло ароматное послевкусие, пригубил золотой «Джонни Уокер». Ужин удался. Правда, на пятьдесят процентов. Потому что настоящее застолье требует красивой и утонченной спутницы, за которую можно произносить витиеватые галантные тосты, которую можно удивлять необычными винами или блюдами, с которой можно вести светскую беседу, в глазах которой можно отражаться, как в зеркале, видя себя солидным мужчиной – умным, респектабельным, щедрым… Но где такую взять? Для разборчивого человека выбор Прекрасной Дамы – сложная задача… Абы кто на эту сложную роль не подходит.

Я машинально оглядел зал, чтобы от противного убедиться в правоте своих умозаключений. Но одиноких девушек, задумчиво глядящих в стакан томатного сока и прицельно стреляющих глазками по сторонам, здесь вообще не было. Это специфика всех ресторанов, отмеченных мишленовскими звездами: здесь обедают люди солидные. И они приходят вкусно есть и заключать миллионные контракты, а не искать случайных знакомств. Поэтому дам полусвета сюда обычно не пускают. Да они и сами не ходят – нет смысла…

Я вздохнул. И тут же подумал, что какой-нибудь моралист мог бы истолковать мой вздох как разочарование результатом осмотра. Глупости! Я избегаю случайных связей! Без крайней необходимости, разумеется. Точнее, без крайней профессиональной необходимости.

Например, Хельга не годилась на роль Прекрасной Дамы за моим столом. Другое дело – волейболистка… Да! Белое бикини не вызывало у меня решительно никаких сомнений: безусловная случайность встречи, прекрасные физические данные… Но, как говорится, не срослось. Бывает.

Зато я могу заказать в качестве утешения бутылочку старого сотерна в свой помпезный номер.

*

Поднялся я очень рано, около шести. Причем не по своей воле: разбудили пронзительные звуки полицейских сирен. Уа-уа-уа! Во французских детективных фильмах они воспринимаются по-одному, а в реальной жизни совсем по-другому. Во-первых, почему-то здесь все полицейские машины включают сирены. Либо у них совершается по несколько преступлений в час, чего бесстрастная статистика, к счастью не подтверждает, либо ездить без звукового сопровождения считается у местных ажанов дурным тоном. А может, они просто пытаются спугнуть преступников, чтобы не вступать с ними в единоборство? Но французские полицейские вроде не славятся трусостью и нежеланием работать. Впрочем, сирены врубают и «скорая помощь», и спасатели, и аварийщики – короче, все, у кого они есть. Как бы то ни было, но противное «уа-уа» буквально создает на Лазурном берегу раздражающий звуковой фон. И еще мотоциклисты, которые ревут своими мощными движками в любое время дня и ночи. Когда-то я читал детектив, в котором была глава «Мотоциклисты в Ницце». Автор считал, что они демонстративно противопоставляют себя законопослушию и порядку Лазурного берега. Пожалуй, он прав. Во всяком случае, у меня тоже создается такое впечатление.

Поскольку спать мне больше не хотелось, я вскочил, умылся, надел спортивный костюм, спортивной трусцой выбежал из отеля, спортивно пересек пустую в этот час дорогу, спортивно спрыгнул с высокой набережной на галечный берег и, спортивно преодолев вялое сопротивление сторожа, прорвался на пляж отеля за час до его открытия. Здесь еще никого не было, вода – теплая, как… Избитый образ. Никогда не пил парное молоко, тем более не полоскал в нем ноги, но другое сравнение просто не приходит на ум. Очень теплая вода, скажем так.

Поднимающееся над кварталами Старого города солнце даже не освещало, а нежно подсвечивало черепичные крыши вековых, обветшавших домишек. Русские скоробогачики, нимало не смущаясь, строят дома в Ницце, Антибе и Сан-Тропе из камней замков аристократов, гильотинированных во время Великой французской революции. Злые языки утверждают, что в цементный раствор они добавляют прах бывших хозяев – чтобы облагородить и придать историческую старину новодельным особнякам. Не знаю, как насчет праха, но то, что они используют черепицу старых домишек с толстым слоем векового мха, – это факт. А самое смешное – они уверены, что купили благородство и древность рода и место в истории…

В нескольких сотнях метров от берега белел корпус парусной яхты, и еле слышно доносились божественные звуки генделевской до-минорной сонаты для гобоя. Невероятно. Я даже посмотрел на свой водонепроницаемый «Брейтлинг», чтобы удостовериться, что сейчас и в самом деле август две тысячи одиннадцатого года, и я не в раю. Удостоверившись, я вошел в воду и поплыл, стараясь производить как можно меньше шума и брызг.

На какое-то время я, видимо, просто растворился в море, став его маленькой частицей, наполненной счастьем, как живая клетка наполнена… не помню, цитоплазмой, что ли. Вдох, гребок, выдох, гребок… Очнулся, лишь когда рука ударилась обо что-то твердое. Оказалось, это борт яхты. Я преодолел около километра водного пространства, даже не заметив этого.

– Доброе утро, месье.