Меня спасла слеза. Реальная история о хрупкости жизни и о том, что любовь способна творить чудеса

Один из врачей рассказывает Рэю о том, что происходит:

– Вашу жену погрузят в искусственную кому на один-два дня.

– В кому?

– Это для того, чтобы облегчить уход за ней, снизить ее метаболические потребности и заставить принять помощь аппарата искусственной вентиляции легких. Дыхательный рефлекс будет мешать работе аппарата, и у вашей жены не останется сил, а они ей нужны.

Я больше не в состоянии следить за этим разговором. Меня погружают в ночь. Сначала для того, чтобы спасти мне жизнь. А потом определить, что поставило ее под угрозу так внезапно, без причины.

И когда я проснусь, все станет намного понятнее.

Глава 4. Мое тело – тюрьма

Чернота. Снова. Всегда. Это полная темень, к которой я привыкаю, потому что привыкают ко всему. Это абсолютная чернота, которой мои мысли придают формы, навязывают оттенки и вносят в нее нюансы.

Шли дни. Я проснулась, но темнота не оставила меня. Знают ли они – врачи, Рэй, Кати, – что я вернулась? Вокруг тишина. Я постоянно слышу это быстрое дыхание и шум приборов, я регулярно слышу голоса, но ко мне они никогда не обращаются. У меня такое ощущение, что меня игнорируют. Я присутствую, но не в полной мере. Или, вернее, я здесь, но как привидение, потому что другие этого не знают.

А вот и Рэй! Я его узнала. Он с кем-то говорил только что, обменялся фразами с женщиной. Но сейчас он рядом со мной, я это знаю. Я его чувствую. Мой муж, разумеется, здесь, он всегда будет рядом, особенно в трудные моменты. Я дрожу, меня трясет от этого. Я говорю с ним, но слышу только гвалт моих мыслей. Рэй ничего не отвечает. Рэй, любовь моя, ты слышишь меня? Ты видишь, что я дрожу? Ты чувствуешь, насколько сейчас важно наше присутствие друг для друга?

Но в мою ночь проникают лишь сдавленные рыдания.

Рэй ушел, и я совершенно потерялась. Я понимаю: то, что я чувствую, не соответствует тому, что видят окружающие. Мне кажется, что я нормальная, но это не так. Мне кажется, что я кричу, но этот крик исключительно внутренний. Мне кажется, что я шевелюсь, но я абсолютно неподвижна. Как сообщить, что со мной все в порядке? Как сказать им, чтобы они не волновались?

Где выход? Я изучаю неподвижную черноту, в которой я передвигаюсь, словно заблудшая душа, словно нематериальное существо.

Я сравниваю себя с деревом: оно не двигается, оно инертно, оно не говорит и даже не кричит, когда его рубят. И все-таки оно живет. Если бы сейчас решили разрезать меня на куски, я бы тоже не смогла протестовать.

Но если говорить о деревьях, то я хотела бы быть стволом, который плывет по реке. Потому что мне очень жарко. Я чувствую себя обезвоженной, высохшей. Я мечтаю о воде. Я мечтаю о шепоте фонтана, о струйке, текущей из крана. В это мгновение вода для меня – самое большое богатство. Ванна – воплощение абсолютного счастья. Я думаю о чудотворном источнике на горе Сент-Одиль около Страсбурга, о паломничестве к святой Одилии, покровительнице Эльзаса. Там, наверху, так прохладно, так спокойно, и там так хорошо себя чувствуешь…

В собственном теле я будто в гробу. Замурованная в себе самой. Я стучусь изнутри в мою кожу, но никто не слышит.

Мне кажется, что я дерево, покрытое толстой корой, так как слишком хорошо понимаю: я в заключении. В собственном теле я будто в гробу. Замурованная в себе самой. Я стучусь изнутри в мою кожу, но никто не слышит.

Я просто обязана подать им знак. Но я не могу ни крикнуть, ни пошевелиться. Я могу только слушать и думать. И я думаю. Я снова думаю о стволе дерева, который скользит по воде. Этот ствол преображается: впереди появляются глаза и как будто пара ноздрей. Он сужается сзади, чтобы получился хвост. Дерево превратилось в крокодила, который внезапно раскрывает пасть, и это движение сопровождается громким всплеском воды! Он хотя бы может себя защитить, если ему попытаются сделать больно. Ах, если бы я была крокодилом! Мне точно снится сон.

Вдруг я просыпаюсь.

Меня ослепляет свет.

Я вижу лишь огромное солнце. Но это же отличная новость. Солнце все еще существует! Чернота – не единственный мой горизонт. Этот свет не имеет цены. Это надежда, надежда на то, что тот туннель, в котором я оказалась, не бесконечен. Из него существует выход, раз есть свет. Есть жизнь, потому что светло.

Но занавес моих век резко опускается.

Я снова падаю в черноту.

Мужчина спросил:

– И что с этим зрачком?

Другой вздохнул, и я не услышала его ответ. Это потому, что я была занята одним: солнце, внезапно возникнувшее из ниоткуда, вдруг погасло. Оно село так же быстро, как и взошло. Моя звезда сияла всего лишь несколько секунд. Это наверняка был офтальмолог. Он поднял одно веко и направил в зрачок свет своей лампы, а потом опустил веко.

Возможно ли, чтобы он ничего не увидел? Что он не рассмотрел мою встревоженную душу? Мою душу, которая кричит, плачет и зовет на помощь?

Он не мог не заметить проблеска жизни в глубине моего глаза. Он не мог решить, что я всего лишь мертвое дерево, которое не заслуживает даже того, чтобы его бросили в реку.

Глава 5. Преддверие смерти

– Анжель, ты даже в коме красавица!

Кома? Это слово произнесла Бернадетта, моя соседка и подруга на протяжении тридцати лет. Именно она помогла нам с Рэем открыть для себя радости и трудности походов высоко в горы.

Она вошла в больничную палату. Я почувствовала, как меня окутывает ее нежность. И она прошептала мне эту фразу.

Если бы я не находилась в такой экстремальной ситуации, то была бы, несомненно, тронута комплиментом. Но я едва его услышала. Зато услышала слово, которое с того момента занимает мой ум, заставляет его работать, истощает все его способности размышлять. Это короткое слово с налетом экзотики: кома.

Вот оно что! Для них я все еще в коме! Они считают, что проклятая кома, которая должна была продлиться один или два дня, все еще не закончилась. Для них она, возможно, вообще никогда не закончится. Значит, это не плохой сон. Я полностью проснулась, а они думают, что я пребываю без сознания. И сколько же времени я нахожусь в таком состоянии?

Я кричу им всеми силами моей души:

– Но я здесь! Я не в коме, потому что слышу вас! Поймите же, черт возьми, у меня ничего нет! Придите и посмотрите! Придите за мной… Чего вы ждете, чтобы прийти за мной?

Они сумасшедшие! Эта история абсурдна.

Как они не видят, что я в сознании? Что я их слышу? Как дать им знак? Совсем недавно я была женой, матерью, бабушкой. И вот теперь для них я всего лишь надгробный памятник в виде лежащей фигуры.

Кома – это другое! Во всяком случае, она не такая, какой я себе ее представляла. Не такое состояние скрывается за прилагательным «коматозный». Я совсем не чувствую себя коматозницей. Напротив, я стала слишком чувствительной.

Я по-прежнему в темноте, но все остальные чувства меня не оставили.

К примеру, я чувствую давление на тело, когда меня переворачивают. Иногда ощущаю, как что-то металлическое впивается в мои подошвы и оставляет там странные следы. На самом деле кровать вибрирует, чтобы не образовывались пролежни. И тогда мое тело скользит, а ступни упираются в прутья кровати.

Что касается слуха, то он не только функционирует, но стал даже тоньше: я слышу намного лучше, чем обычно. Я слышу не просто прекрасно, слух теперь анализирует малейший шум. Как у незрячих людей, только, в отличие от них, я не могу прикоснуться. Я жадно ловлю звуки. Меня все интересует и интригует: звуки кровати, звуки приборов. Потому что я поняла: постоянное присутствие постороннего дыхания рядом со мной – это не дыхание живого существа, как я думала раньше. Это аппарат искусственной вентиляции легких. Один из тех приборов, которые помогают пациентам, находящимся в коме.

Как они не видят, что я в сознании? Как дать им знак? Совсем недавно я была женой, матерью, бабушкой. И вот теперь для них я всего лишь надгробный памятник в виде лежащей фигуры.

Особенно жадно я ловлю звуки шагов, потому что именно люди могут меня спасти. Персонал, врачи, моя семья, мои друзья, мои коллеги. Я должна слышать все, чтобы понять, что происходит. Уши заменили мне глаза.

Я слышу Рэя, даже когда он не произносит ни слова. Я знаю, что он рядом. Я знаю, что он сдерживает слезы. Говорит он мало. Что он мог бы мне сказать? Возможно, ему сказали, что это бесполезно, потому что я ничего не слышу.

Мне нравится чувствовать присутствие людей вокруг меня. Я внутренне улыбаюсь, когда слышу голос медсестры, которая говорит тоном школьной учительницы: «Нужно надеть халат!» или «Одновременно не больше двух человек». Это значит, что ко мне пришли. Это очень важно. Это связь с жизнью, с той самой жизнью, с которой я не хочу расставаться, чего бы мне это ни стоило. Не имеет значения, кто приходит. Не имеет значения, говорят ли со мной посетители, молятся, рыдают или бормочут, словно во время мессы. Мне нужны их голоса, их дыхание. Я ими питаюсь, они мой кислород.

Я могу узнать каждого из моих друзей. И когда я слышу, как кто-то из них тихо плачет, я волнуюсь. Разумеется, за себя (неужели со мной все так плохо?), но и за плачущего тоже: ужасно причинять боль, не желая того. Именно это вызывает у меня приступ паники: печаль, которую я вызываю помимо моей воли. Я не осмеливаюсь представить, в каком отчаянии находятся мои близкие, когда выходят из этой палаты и возвращаются домой. Если бы только они знали, что я их слышу, что я поддерживаю их со всей силой моего бессилия. Как их успокоить? Как помешать им плакать, горевать, тревожиться? И не воспринимать мое присутствие как повод для траура.

Некоторые посетители только говорят со мной: они меня отчитывают, увещевают. Это мои подруги Шанталь и Любинка, а еще моя золовка Мари-Роз.

– Анжель, моргни хотя бы! Ты уже достаточно спала, проснись, пожалуйста! Это на тебя не похоже, лежать вот так все время. Подумай о нас! О твоем муже! О твоей дочери и внучках!

Мне нравится чувствовать присутствие людей. Это связь с жизнью, с той самой жизнью, с которой я не хочу расставаться. Не имеет значения, говорят ли со мной посетители, молятся, рыдают или бормочут. Мне нужны их голоса, их дыхание. Я ими питаюсь, они мой кислород.

Но я только и делаю, что думаю о вас! Они меня трясут, и я говорю себе, что, по сути, избалована: меня не бросают. Навещают, хотя мне нечего предложить в ответ. Меня еще не забыли. Я слышу: «Одновременно не больше двух человек», и представляю, что там целый автобус народа, и люди терпеливо ждут своей очереди. Что так много желающих побыть возле меня, постоять возле моего тела, как бывает во время пышных похорон. И эта очередь даже продолжается на улице! Я вспоминаю виденные по телевизору похороны Иоанна Павла II в Риме: длинная людская лента соединила базилику Святого Петра с берегами Тибра.

Я не слишком далека от истины. С одной стороны, многие друзья, хотя они никогда в этом не признаются, уже считают меня мертвой. С другой стороны, за дверью моей палаты много ожидающих своей очереди войти ко мне.

Реанимация – это преддверие смерти. Не обязательно переступать роковой порог, но живешь где-то совсем рядом. Проектируя больницы, архитекторы часто размещают это отделение по соседству с моргом.

Регулярно звучит сигнал тревоги, после чего начинается беготня медсестер. Это знак того, что жизнь собирается покинуть какую-то палату. В реанимации медики бросаются в первую очередь к приборам. Экраны говорят им, может ли партия продолжаться или она только что закончилась. Тогда на мониторах появляется нечто вроде надписи «Game over».

Поток посетителей в реанимации регулируют куда строже, чем в других отделениях. Пришедшие навестить больного должны подчиняться строгим правилам гигиены, чтобы не передавать бактерии и вирусы. Прежде чем войти, нужно подождать в зале, который служит шлюзовой камерой. Это ожидание часто бывает очень долгим. Слишком долгим… Моих друзей забыли там на два часа. А потом попросили уйти, не позволив даже заглянуть в палату. И это без видимой причины, без каких бы то ни было объяснений. Как будто хотели отбить у них желание приходить.

Даже Рэй поначалу вынужден подчиняться такому распорядку. Он пытается как-то продолжать работу, но вынужден терять время в больнице в ожидании, не понимая, почему. Но он не из тех, кто смиряется. Рэй быстро обнаруживает другой вход, дверь для персонала. Он заявляет о своих правах. Ничто не помешает ему меня увидеть, особенно если нет объективных причин запретить ему это.

Сегодня я знаю, насколько важно говорить даже с теми, кого считаешь мертвым. Сегодня я знаю, что больной обречен, если никто не приходит его навестить.

Он устраивает все так, чтобы навещать меня дважды в день, сразу после обеда и вечером. Со мной он говорит мало, как я уже сказала, и я на него за это совсем не сержусь. Трудно говорить с тем, кого считаешь отсутствующим. Я вспоминаю отца, когда у него был сепсис. Ему было семьдесят девять лет. Когда я приходила его навестить, не могла сказать ему ни слова. Признаюсь, что даже немного его боялась. Он лежал неподвижно, и от этого я теряла дар речи. Трудно произносить монолог перед неподвижным телом. Но сегодня я знаю, насколько важно говорить даже с теми, кого считаешь мертвым. Сегодня я знаю, что больной обречен, если никто не приходит его навестить.

Рэй берет меня за руку. Ему определенно приятно ощутить тепло моего тела. Он слегка поднимает мою руку, потом нежно отпускает ее. Рука падает на постель, как конечность тряпичной куклы. Мое тело не холодное, не твердое. Он, Рэй, навидался трупов, когда работал в полиции. Он знает, что я не труп. Пока еще не труп, несмотря на то что некоторые в больнице уже начинают считать меня мертвой.

Мы существуем лишь во взглядах других людей. Боюсь, что без взглядов Рэя и Кати я уже была бы мертва.

Глава 6. Место, где мучают невинных

– Ты уже это делала?

– Нет, никогда.

Это сестры или санитарки.

Они собираются заняться мной. О чем они говорят? Что они будут делать?

Несколько секунд я слышу только: «Бетадин зеленый, две трети, одна треть», а потом чувствую, что со мной что-то происходит. Сначала в носу становится щекотно, потом больно: в него пытаются что-то засунуть. Одновременно в рот тоже что-то вставляют.

На этот раз ощущение такое, будто в горло мне засунули кисть руки целиком, а через нос льются потоки воды! С одной стороны, я словно тону, а с другой – меня словно раздирают клыки и когти неизвестного зверя.

Боль невыносимая. Нереальная, неописуемая. И она становится только сильнее от моей беспомощности. Я не только не могу отбиваться, но даже сказать ничего не могу. Я умираю от мучительных ощущений, но я сама скромность и никак не заявляю об этом. Ни крика, ни гримасы, ни дрожи.

Я задыхаюсь. Что они делают? Почему мне не сделали обезболивание? Моя душа кричит, и это самый отчаянный молчаливый крик. Прибор, оказавшийся у меня во рту, двигается вперед и назад, он царапает мне основание языка. У меня такое ощущение, будто из меня вытаскивают внутренности. Я бы хотела, чтобы меня вырвало, мне хотелось заплакать, застонать, закричать, ударить. Как бы я хотела быть крокодилом и укусить нападающего, убить его ударом хвоста!

Но внешне я по-прежнему спокойна, бесстрастна, согласна на все. Инертна, как ствол дерева, над которым трудится пила. Дерево не кричит, лесоруб пилит.

Но внутри я взрываюсь. Слишком много боли, несчастья, несправедливости.

Зачем эта пытка? Зачем это насилие?

Теперь я знаю, что пережили жертвы инквизиции, у которых вырывали кусочки кожи или отрезали части конечностей в обмен на признания. Они хотя бы могли поначалу кричать, а потом говорить. Я готова во всем признаться! Во всех самых страшных грехах, во всех преступлениях, которых я не совершала. Прекратите, я скажу все, что вы хотите услышать! Но знайте: я оказалась здесь из-за головной боли, а у меня вырывают слизистые.

Боль невыносимая. Нереальная, неописуемая. А я не только не могу отбиваться, но даже сказать ничего не могу. Ни крика, ни гримасы, ни дрожи. Почему мне не сделали обезболивание?

Мне остается только концентрироваться на боли, которая атакует снова и снова, бесконечная, невыносимая. Позже я узнаю, что они делают: они промывают мне верхнечелюстные пазухи. Одна заливает средство в нос, другая «подхватывает» его в глубине горла, чтобы я его не глотала. Она делает это аппаратом, похожим на маленький пылесос.

– Ты видишь? – одна из женщин продолжает разговор. – У нее двусторонний синусит и хронический мастоидит слева.

– Что-что?

– Это небольшая инфекция. Процедуру надо будет выполнять три раза в день.

Я правильно расслышала? Я изнемогаю. Господи, не может быть. Неужели они вернутся?! Не так часто, я этого не вынесу. Во второй раз я этого не переживу. Я плачу. Виртуальные слезы наполняют мое неподвижное тело. Господи, забери меня отсюда! В какой ад я попала? Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое… Я молюсь так, как не молилась с самого детства, с тех пор, как вместе с моими братьями и сестрами мы сопровождали папу и маму на воскресную мессу, когда я превращалась в образцовую маленькую девочку, читающую молитву в спокойной любви к младенцу Иисусу, охваченную добрыми чувствами.

Но сейчас я молюсь совсем по-другому: я молюсь агрессивно, с раздражением. И слова молитвы никогда не казались мне более конкретными: Господи, избави меня от зла! Господи, Ты знаешь, что я всегда любила жизнь, что я всегда праздновала ее, что я всегда ее заслуживала. Но если мои мучители не отстанут, если они проделают со мной то же самое, Господи, прошу Тебя, избавь меня раз и навсегда от этой боли. Я считала, что выдержу ее, но, когда они приходят, я превращаюсь в крик, страшный в своем безмолвии. Некоторые страдания слишком ужасны для живых. Смерть определенно нежнее…

Отныне я знаю, что чувствуют загнанные в ловушку звери: я ловлю любые знаки. Шаги и шелест халатов входящего и выходящего персонала, банальные разговоры сестер, гудение приборов. Это фон моей тревоги, все более оглушающий. Тихий шепот посетителей, молчаливое присутствие Рэя, сдержанные слезы членов моей семьи, полные любви слова друзей, таких как Шанталь и Деде… Во всяком случае, пока они здесь, меня не мучают. Уровень тревоги понижается. Я бы хотела, чтобы посетители один за другим проходили через мою палату целый день!

Я пытаюсь убедить себя в том, что все как-то устроится. То, что я переживаю, существовать не может. Это против порядка вещей. Больница не является, не может быть местом, где мучают невинных.

То, что я переживаю, существовать не может. Это против порядка вещей. Больница не может быть местом, где мучают невинных.

Но последний посетитель уходит, и мои мучительницы возвращаются. Они в точности повторяют процедуру. И первая сцена настолько сильно отпечаталась в моей памяти, что еще до того, как аспиратор оказался у меня в горле, еще до того, как бетадин залил мне нос, приходит боль. Очень сильная. Подлая.

В конце процедуры женщина несколько раз повторяет:

– Простите, мадам, простите.

Должна ли я принять эту просьбу о прощении? Я не могу разобраться в своих чувствах. Я не понимаю, приносит ли мне это выражение неожиданной, почти неуместной гуманности минимальное успокоение или угнетает еще сильнее? Радоваться или чувствовать себя оскорбленной? Неужели они предполагают, что я могу чувствовать боль? В таком случае это было бы еще ужаснее.

– Не больше двух человек!

Уф! Ко мне посетители.

Эти друзья из разряда молчунов. Я бы хотела, чтобы они говорили без остановки: пусть рассказывают про свою жизнь, новости из газет и с телевидения. Я была бы рада узнать о том, что происходит за стенами моего тела, новости важные и пустяковые, все равно что. Политика, сплетни, сводка погоды, спортивные новости… Меня интересует все! Мне бы так хотелось думать о другом. Но я на них не сержусь, я так счастлива, что они здесь. Пока мои друзья в палате, я спокойна.

Глава 7. Бесконечный концерт

– Ваша жена любит музыку?

– О да! Она ее обожает. Почему вы меня об этом спрашиваете?

Это Рэй ответил.

Женщина продолжает:

– Мы можем включить музыку в ее палате, если хотите. Возможно, мелодии смогут стимулировать мозг, вывести ее из забытья, вы понимаете? Попытка ничего не стоит. В любом случае хуже от этого не будет.

Рэй соглашается. Он этого, конечно, не знает, но я ему благодарна. Нет, музыка не выведет меня из забытья, потому что я уже в сознании, но она хотя бы меня развлечет. Я не могу читать или смотреть телевизор, так послушаю песни. Возможно, они позволят мне думать о чем-то другом.

Музыка важна для меня, это правда. Она соответствует моему характеру, радостному и позитивному. Она поднимает мне настроение в моей ванной комнате в четыре часа утра, когда я собираюсь на работу. И я люблю музыку, под которую мы танцуем с Рэем по выходным.

Я не знаю, кассеты ли это, компакт-диски или радио, но очень быстро песни составляют мне компанию.