Вещи в теле. Психотерапевтический метод работы с ощущениями

Человек – самоорганизующаяся система, обладающая достаточными ресурсами. Все, в чем он может нуждаться, – это помощь в использовании ресурсов. Именно из этого вытекает принцип психокатализа в противовес принципам делания чего-либо за пациента, будь то толкование его состояния или выбор полезного для него направления активности.

Соматопсихотерапия (надеюсь показать это) реализует данный принцип в максимально возможной степени. Инструментом «делания» в ней являются вопросы . Но прежде чем говорить о них, обратим внимание еще на некоторые проблемы общего характера, касающиеся, в частности, самоподготовки психотерапевта.

Подводные камни

«Клиника движет психотерапевтом», – говорил выдающийся отечественный психотерапевт С.И. Консторум. «…Философия жизни человека… направляет жизнь терапевта и формирует дух его терапии», – в унисон ему утверждал К.Г. Юнг.

Что может помешать реализации этих поистине золотых принципов? Вероятно, есть причины возможных сбоев в их реализации, зависящие от пациента, но мы разберем то, что зависит от психотерапевта. «Врачу исцелися сам» (церк. – слав.) – давно известный принцип. Прежде чем приступать к исцелению ближних, последуй совету дельфийского оракула и «познай самого себя». (И измени. – А.Е.)

Заслуга внедрения принципа предварительного и параллельного анализа самого аналитика принадлежит Юнгу. Необходимость этого признавал и Фрейд.

Соматопсихотерапевт не меньше, чем психоаналитик или гештальт-терапевт, нуждается в проработке собственного состояния, в познании тенденций собственного реагирования, особенностей своего характера.

Тенденции характера

В соответствии с личностным складом: преимущественно шизоидным, циклоидным или эпилептоидным – может понадобиться отслеживание тенденций к умствованию, любованию собой, властвованию, командованию.

Наличие астенических черт в характере терапевта может приводить к развитию у пациента паразитических черт.

Невротические комплексы

Очевидно, что неизжитый травматический опыт, наличие у психотерапевта нерешенных жизненных вопросов могут осложнять процесс психотерапии. Это подробно рассмотрено в литературе, и я не буду дополнительно на этом останавливаться.

Культуральные стереотипы

Приняв тот факт, что психотерапия – это не область самоутверждения для любящего власть, не область самоуслаждения для любящего сласть, не область, где питают гордыню чрезмерные умники (и не область самоистязания для «доброго»), а также не сфера для решения невротических проблем психотерапевта, обратим внимание и на следующее.

Даже если предположить, что психотерапией занимается «идеально сбалансированная» личность, прошедшая долгий личный психоанализ или другую основательную терапию, т. е. личность чистая в смысле отсутствия каких-либо тенденций к решению собственных психологических проблем в контакте с пациентом, этот «идеальный» психотерапевт все равно рискует впасть в «активничание».

Врачу трудно доверять «необразованному» уму пациента. Он привык к позиции эксперта, специалиста. Он владеет терминологией для обозначения состояний. Он компетентен назначать и отменять лекарства, выписывать пациента на работу или оставлять дома, он несет ответственность за жизнь пациент едва ли не большую, чем сам пациент.

Психологу не намного проще настроиться на доверительный по отношению к клиенту лад, хотя исходно он более «консультативен» и может представлять, что как специалист обязан быть «умнее, сильнее, ловчее» своего подопечного.

Для меня самого, подпадающего под все перечисленные «ловушки» и потому заинтересованного в развитии «чистоты делания», важно было отследить и тенденции характерологического реагирования, и собственные невротические проблемы, и склонности, воспитанные в процессе предыдущей профессиональной жизни.

Ниже будут приведены примеры моего самоанализа (в манере «соматосамоанализа»), а сейчас упомяну о некотором опыте, который я приобрел благодаря участию в особой программе.

Удивительная школа

Для меня было удивительной школой наблюдение, а затем и участие в практике решения проблем, связанных со злоупотреблением алкоголем (а также комплексных) по методологии хорватского психиатра Владимира Удолина. Я познакомился с этим подходом (именуемым экологическим, семейным, системным) в Италии, куда был приглашен благодаря межконфессиональному сотрудничеству Русской Православной и Римской Католической церквей.

Так называемый оператор считает себя именно облегчителем процесса выстаивания трезвого образа жизни и видит свою задачу не в том, чтобы что-то сделать за семьи, а в том, чтобы создать условия, при которых сами семьи, имеющие проблемы, связанные с употреблением алкоголя, могли бы сделать то, что их спасет.

Если обычно используется «активный» подход: алкоголика «кодируют», «торпедируют», хорошо, если не отправляют на «принудлечение» в заведение тюремного типа, – то здесь его иногда вовсе оставляют в покое и путь изменений начинает кто-то из членов семьи (экологический подход).

Существенным моментом считается «возвращение ответственности» (recuperare la responsabilita) членам клуба (а речь идет именно о сообществе семей) за переживаемый ими процесс. Практически это достигается следующим путем: встречи, «летопись», поддержку отсутствующих (патронаж), приготовление чая и прочее ведут сами члены клуба по очереди. Оператор лишь заботится о сохранности атмосферы , в которой все это делается. Он содействует объединению опыта и ресурсов участников клуба и следит за тем, чтобы силы не растрачивались на разговоры о политике, футболе и т. п., и тем самым хранит простые правила жизни этого сообщества само– и взаимопомощи: говорить только о настоящем, опираться на собственный опыт и некоторые другие.

В противовес распространенным методикам «исцеления за один день» (вроде упомянутых «кодирования», «торпедирования»), этот подход дает гораздо более медленные результаты, однако несравнимо более надежные. Результат, выстоявшийся в клубных встречах, устремлен в будущее, в жизнь потомков членов клуба. И этот результат не ограничивается сроком в 12 месяцев или 5 лет.

В связи с участием в этой программе у меня возникла «растительная», агрономическая метафора. О чем будет заботиться огородник, сажая свеклу на своем участке? О почве – да, о свете – конечно, но он не станет пытаться вырасти за свеклу. Точно так же и врачу очень важно понимать ограничения своей компетенции и не переусердствовать. В конце концов, пациента спасает собственная активность, а не только активность врача.

И вот к каким выводам я, в конце концов, прихожу.

Отдохни!

Врач может видеть проблемы в предметной форме, подобно экстрасенсу, или догадываться об их месторасположении по «слабым сигналам» (позам и прочему), обнаруживать их тестированием и еще десятками способов, не уступая в своих умениях прославленным детективам. Но специалист, исповедующий психокатализ, воздержится от открытого употребления своих «гениальных способностей» и натренированного «клинического аппарата», оставит на период работы с пациентом свои знания и интуиции за скобками, доверяя способностям своего подопечного. Отвечающий на вопросы, которому оказано доверие (а именно вопросы будут иметь решающее значение в процессе соматопсихотерапии), поразительным образом проявляет способность не только к зрению, но даже и к прозрению.

Разумеется, это не отменяет значимость профессиональной подготовки «ассистента». И клиническая, и психологическая его подготовка чрезвычайно важны. Понимание склада человека, особенностей нозологической формы, динамики переживания существенно ускоряет прохождение виражей терапии: способность задавать уместные вопросы – большое искусство. Тем не менее, доверие к способности пациента отвечать в любом случае остается очень актуальным.

Одним из компонентов внутренней подготовки задающего вопросы, в том числе залогом его способности выдерживать ровную интонацию, предоставлять выбор исключительно отвечающему, является понимание того, что пациент способен сам определять свои ощущения. Это один из постулатов терапии через вопросы о телесных ощущениях.

ИНСТРУМЕНТ ИССЛЕДОВАНИЯ

Техника «опредмечивания ощущений» находится в русле индирективных – в том смысле, что она «включает» инициативу пациента и активизирует его способности к определению и изменению состояния. И решается эта задача с опорой на удивительную, но обычно не используемую способность человека к самодиагностике собственного состояния в особой предметной форме .

Осуществляемый в данном случае процесс назван психокатализом по аналогии с ферментативным химическим процессом: есть «вещество», способное изменить свое состояние, – окаменевшая эмоция – и есть фактор, без которого этот процесс идет трудно, медленно или совсем не идет (психотерапевтическое влияние). При их совмещении происходит «чудо».

Внимание пациента является главным действующим началом. К нему прилагается катализирующее влияние вопросов психотерапевта.

Основных вопросов на диагностической фазе два: ГДЕ и ЧТО.

«Родовспомогатели»

Сократ, с его «искусством повивальной бабки», уже более 2000 лет назад показал эффективность спрашивания в философском разговоре: «Люди, когда хорошо предлагают им вопросы, сами решают их как надобно…» [12] . Открытие действия вопросов как «родовспомогателей» является, пожалуй, столь же значимым в области межчеловеческого общения, как открытие колеса в технике.

Эффективность вопрошания, а не утверждения, не только в философской, но и в медицинской «майевтике» замечена в последующем многими замечательными мастерами.

И я имею в виду не только древних: дзэн-буддистских учителей с их вопросами без ответа («Как звучит хлопок одной ладонью?»), суфийских мудрецов или православных святых, вопрошанием вскрывавших проблемы души своих учеников, духовных чад не хуже, чем хирург скальпелем вскрывает гнойники. Я говорю и о мастерах психотерапии тоже.

Описать здесь работу даже главных из них было бы затруднительно. Ведь даже доброжелательное молчание, готовность вбирать и поддерживать рождающееся у пациента душевное движение тоже является разновидностью вопроса – немого и в то же время самого глубокого. «Скажи мне все, что хочешь». Когда я говорю о таком молчании, я имею в виду эмпатическое принятие Карла Роджерса, создающее пространство для безопасного самовыражения клиента или «пробел», готовность терпеливо дожидаться проявлений активности пациента у Арнольда Минделла, как рыбак ждет поклевки [13] . Вопрос – это создание области отрицательного давления, готовой принять в свою форму то, что само просится наружу. Задача психотерапевта – моделировать емкости для смысла.

Вопросы – естественная часть жизненного процесса

Мы собираемся говорить о вопросах, которые люди могут задать своему организму, но у меня не вызывает сомнения, что организм и сам способен задавать себе вопросы. В частности, с помощью сновидений. Бодрствование является «ответом» на сновидение. Сновидение ставит проблему, реальная жизнь обслуживает ее решение. Можно сказать и наоборот: сновидение является ответом на бодрствование. Вопросы и ответы – сама жизнь.

Психотерапия и, в частности, соматопсихотерапия, как часть жизни, не изобретает ничего противоестественного, не является чем-то искусственным – она лишь очищает естественное, составляет ему протекцию .

Термины «облегчение» (facilitation), «усиление» (amplification) достаточно хорошо известны. Я пользуюсь термином « психокатализ ». То, что психокатализ применим и к внутрителесным ощущениям, стало важным открытием русской школы БЭСТ Е.И. Зуева и послужило основой разработки данной « вопросной » терапии.

«Спрашивайте меня», – зачастую предлагает сам пациент, решительно опустившись в кресло у психотерапевта (как бы «сдаваясь»). Кто и как будет это делать? И для чего?

Ключевой вопрос

В каком-то смысле, каждая система психотерапии имеет свой ключевой вопрос. (Это не означает автоматически, что с помощью вопросов она и работает – и тем не менее…)

Вопрос клинической психотерапии: динамика какого конституционально-генетического склада проявляет себя в переживаниях и событиях жизни данного человека?

Вопрос психоанализа: когда, при каких обстоятельствах, какое влечение Ид с каким запретом со стороны Супер-Эго столкнулись в Эго и заложили комплекс?

Вопрос юнгианской терапии: какого рода перекос в сознательной жизни пациента заставляет его подсознание «применять меры по выравниванию положения»? и: «Что конкретно должен сделать человек, чтобы урегулировать свои отношения с бессознательным?» [14]

Вопрос гештальт-терапии: какая потребность организма сейчас составляет «фигуру» и на каком «фоне», что мешает гештальту «закрыться», какие незавершенные действия мешают человеку жить «здесь и сейчас»?

Вопрос НЛП: в каких модальностях и субмодальностях представлена информация, оказывающая влияние на человека, как ему «удается» быть расстроенным или, наоборот, настроенным. И так далее.

Вопрос СПТ

В диагностической фазе СПТ отыскивается заряд , расстраивающий сознание пациента, фокусирующий на себе энергию организма (субстанцию «тепло-тяжесть»).

Вопрос, который помогает выйти на этот «заряд», обычно очень прост: где ощущение, связанное с тем или иным эпизодом жизни, с тем или иным фрагментом сновидения, с той или иной картинкой, которую произвел пациент по заданию врача? На уровне головы, груди, живота, еще где-либо? Это что-то большое-маленькое, светлое-темное, из чего « сделано » ? И так далее.

Ниже мы более детально рассмотрим варианты разговора с пациентом в зависимости от того, как он заявляет свою проблему.

Фактически, СПТ предлагает пациенту задуматься над простой вещью: как распределены его ощущения, когда он решает эту проблему? Или просто: как распределены его ощущения? Есть что-то, что сбивает оптимальное распределение ощущений в организме? Чего-то не хватает, чтобы чувствовать себя хорошо?

Докуда доходит тепло в руках и ногах? Нет ли вызывающих дискомфорт концентратов ощущений на уровне той или иной зоны тела?

Позволю себе небольшой исторический экскурс.

Не жди волос на панцире черепахи

До начала занятий соматопсихотерапией я несколько лет практиковал в духе клинической психотерапии.

В чем ее явные достоинства? Во-первых, в интересе к конституционально-генетической базе, на которой развиваются те или иные психические процессы. Клинический психотерапевт на первом этапе общения с пациентом выясняет особенности душевного склада последнего, на последующем – помогает ему увидеть мир как встречу разных форм жизни, у каждой из которых свое предназначение. Конечным достижением успешной клинической работы является обретение пациентом внутреннего покоя и мира на основе принятия себя как определенной, наделенной своим характером природной данности. (И принятие других тоже! «Не жди волос на панцире черепахи», – гласит даосская мудрость, довольно «клиническая» по своей сути). Но это – содержательная часть работы клинического психотерапевта, я же хотел бы обратить внимание еще и на другое.

« Былины»

Работу клинического психотерапевта отличает внимание к фоновому состоянию, на котором происходит общение врача и пациента. Даже самые правильные послания могут быть восприняты пациентом только тогда, когда он имеет свободный ресурс для этого. Расходуются же ресурсы обычно на напряжения, невротические переживания.

Иоганн Шульц, как известно, исследовал и описал основные ощущения, которые человек испытывает в процессе расслабления. Они приобрели название «шести упражнений аутогенной тренировки». Приятные тяжесть и тепло наливают тело. (В последующем, по реализации расслабления, они обращаются в приятную легкость и прохладу). Сердце бьется спокойно и ровно. Дыхание свободное и ровное. Солнечное сплетение излучает тепло. Лоб слегка прохладен.

Достижение пациентом состояния, когда «приятное тепло доходит до кончиков пальцев рук и ног, до корней волос», считается целительным само по себе. Но оно же является тем фоном в клинической психотерапии, на котором пациент принимает себя, ситуацию и настраивается на успешный выход из трудностей.

Следует заметить, что иногда эта часть работы бывает не второй, а первой: вместо того чтобы разговаривать с пациентом в «ненормальном» состоянии, психотерапевт приглашает его вначале на сеанс. Называется он «обучение аутотренингу», «гипноз» или еще как-нибудь. И лишь пройдя неспецифическое успокоение под воздействием уютной обстановки, релаксирующей музыки, слов «утешения» с интонациями баюкания, рассказывания былин, пациент «принимается» на более специфическую работу.

Психотерапевтические «качели»

Уже на раннем этапе профессионального формирования у меня сложилась комбинация: разговор плюс релаксация . После обсуждения с пациентом важных для него вопросов я предлагал ему прикрыть глаза и дать ощущениям распределиться . Отчасти именно это было предсистемой работы, которую я описываю теперь.

Разговор – релаксация – разговор – такой ритм стал казаться очень естественным и важным. Это своеобразные психотерапевтические «качели ». Причем вторая часть (гипнотическая, аутотренинговая) меняла тональность в процессе «выстаивания» этой практики: если вначале я что-то пытался внушить пациенту на этой фазе (на основе материала предыдущего исследования его проблематики), то в последующем отказался от директивности и чаще предлагал просто понаблюдать за ощущениями после разговора, дать им «улечься».

Вопрошающее наблюдение: вопрос без вопроса

Предложение пациентам понаблюдать, что происходит, после обычного эмпатического выслушивания нередко приводит к удивительным результатам. Пациенты подсоединяются к своим телесным ощущениям, впадают в своеобразный транс и проходят серию трансформаций, зачастую спонтанно описывая тот процесс, который, собственно, и организуется психокатализом в соматопсихотерапии .

Камни переживаний могут обнаруживаться и распадаться, ощущения могут двигаться активно из одной зоны тела (переполненной) в другую (обездоленную), могут формироваться совершенно новые, оптимизированные контуры ощущений. Выздоравливающие попадают в новые пространства, из которых возвращаются обновленными. Это похоже на аутотренинг без инструкций. Умиротворение, успокоение, восстановление равновесия происходят спонтанно, в соответствии с «программой», которую организм выбрал сам.

Сел и начал описывать

Совсем недавно на меня произвел большое впечатление своеобразный отголосок старой «немой» практики (немой, потому что в ней присутствует минимальное количество вопросов при максимальном доверии к собственному исцеляющему процессу организма). Речь идет о трансформациях, которые стал переживать двенадцатилетний мальчик, едва присев на кресло и услышав: «Закрой глаза. Опиши, что ощущаешь».

У мальчика было состояние ослабления иммунитета неясного генеза. Чирьи шли за ячменями, а ячмени за чирьями. Последние два месяца он непрерывно лечился от подчелюстного лимфаденита (была трещина в углу рта – от нее, судя по всему, произошло инфицирование). Две операции под наркозом оказались безуспешными. Он ездил на перевязки, в ране постоянно находилась резиночка для дренажа. О школе, естественно, пришлось забыть.

Мальчика привели как раз после очередной перевязки, закутанного по самую макушку, поскольку дело происходило зимой. Он сел на стул и впал в особое состояние подключенности вниманием к внутренним ощущениям – своеобразный транс. Он стал детально описывать свои ощущения без каких-либо инструкций с моей стороны, за исключением самых общих: «Наблюдай. Описывай». Главную инструкцию мальчик, видимо, прекрасно понял, хотя она не оговаривалась: «Исцеляйся».

Движение ощущений было интенсивным. То страшный жар собирался в груди и по ощущению там назревал огромный чирий.

– Дашь ему прорваться?

– Нет.

Мальчик то ощущал, будто он «сунул руки в печку», то перед его взором бились два динозавра. Яркая вспышка – и все исчезло.

То голова «весит 300 килограммов», то ноги. То «червяк скользнул по бедру и выскочил вон». То «черепашонок с длинной шеей, большими глазами и глупой улыбкой, с маленьким панцирем, смешит». То, невесомый, он стал «переворачиваться» в воздухе.

– Считай, сколько раз.

– Пять.

Снова стал переворачиваться в воздухе. На этот раз 10 переворотов.

Серия трансформаций, длившаяся минут тридцать, завершилась формированием ощущения ровного тепла во всем теле, и мальчик почувствовал возможность открыть глаза.

Ком творога

Мне было интересно проследить за исходом его исцеления после этой процедуры спонтанной саморегуляции. Я поинтересовался состоянием мальчика через месяц с небольшим. Он исцелился. Еще через два месяца я с ним встретился.

В его ощущениях сохранялось равновесие. Он с удовольствием играл со своим другом. «Все у меня хорошо: играю, прыгаю». О старом напоминал только маленький малиновый шрамик под челюстью.

– Шрамы украшают мужчину, – заметил я.

– У меня их хватает, – не без гордости заметил маленький пациент.

Мальчик воспроизвел динамику выздоровления: установившееся ровное внутреннее тепло сохранялось после встречи. «Собирались еще везти его в областной центр, – дополнила его мать, – для более массивной операции, но надобность в этом как-то сама собой отпала: рана начала заживать». Мы с ним общались 8 февраля, а 8 марта он уже поздравлял девочек в школе, и в последующем только укреплялся в хорошем самочувствии. Окружающие заметили, что он стал в целом спокойнее.

По окончании моего общения с мальчиком его тетя выразила желание побеседовать о своих проблемах, и это было косвенным признаком признания родственниками связи между сеансом и произошедшим выздоровлением. А большой ком свежего деревенского творога, который я привез в Москву своим детям, показался мне прекрасным вознаграждением за мой скромный вопрос: «Что ощущаешь?»

Когда можно позволить происходить трансформациям, подобным тем, что описал мой маленький пациент, ничего другого не надо.

В ряде других случаев задача состоит в том, чтобы заставить ощущения потечь . Именно в подобных превращениях и заключена суть терапевтических достижений.

Нечего разговаривать

Не скрою, иногда я почти засыпаю, когда пациент старается подробно описать историю своих страданий, не торопясь прорабатывать ее. Это случается не только со мной. В «Технике и практике психоанализа» Ральф Гринсон особо рассматривает такие случаи, когда психоаналитик ненароком засыпает на сеансе психоанализа. Он рекомендует не обвинять в этом пациента. Я практически всегда справляюсь с собой даже без щипков собственной руки, но не склонен переоценивать эффективность такого способа проведения психотерапевтического времени и стараюсь предупредить пациента о бесполезности простого перечисления фактов.

Чтобы этого избежать, при первом же упоминании о значимом для пациента событии, оставившем след в душе, я предпочитаю сразу работать с остатком переживания, выверять целесообразность его хранения, вместо того чтобы ограничиваться простым перечислением отпечатков событий в душе. Я называю это принципом нескольжения .

Но можно и поговорить