Собрание сочинений в 10 томах. Том 9. Пылающие скалы. Проснись, Фамагуста

«Бедная Рыбка, — с сочувственной улыбкой подумал он, пробравшись в палатку и застегивая за собой «молнию». — Да будь ты хоть чуточку лучше на личико, что бы осталось от моей хваленой честности?.. Сами себя обманываем и городим несусветную чушь».

Восстановив таким образом душевное равновесие, Кирилл разложил на спальном мешке охотничье снаряжение. Любовно погладив ружье, вновь проверил, хорошо ли заточены гарпуны, полюбовался японским компасом-глубиномером и даже вытащил из коробки фосфоресцирующую кальмарницу с двойной коронкой острейших игл. Он знал, что пройдет несколько дней, прежде чем его допустят к погружению с аквалангом. Это время нужно будет целиком использовать для охоты, тем более что бить рыбу разрешалось лишь в комплекте номер один.

Так он и уснул с приятным предвкушением грядущих забав. Ему даже приснились, вклинившись на мгновение в какую-то тревожную и невыразимо фантасмагорическую круговерть, зубастые крапчатые окуни и огромная, как дельтаплан, луна-рыба.

Утром на физзарядке он и думать забыл о вчерашнем незначительном инциденте. И напрасно, потому как уже на заплыве стало совершенно ясно, что Тамара намерена следовать за ним, как тень. Очевидно, тот совершенно случайный и ни к чему не обязывающий поцелуй она приняла достаточно серьезно и терпеливо сносила в ожидании лучших времен подчеркнутую холодность Кирилла. На большее он, к сожалению, был не способен и, мысленно посылая Томку куда подалее, молчаливо позволял ей таскаться за ним по пятам. Все прелести отдыха разом померкли для него. Необходимо было спешно придумать, как вновь обрести утраченную независимость и душевный покой.

Для начала Кирилл решил тайно сбежать в Холерную бухту, славившуюся своими песчаными пляжами. Не нарушая общего распорядка, сделать это было можно лишь после обеда, когда заканчивались обязательные занятия.

Время тянулось утомительно медленно. Кириллу казалось, что весь лагерь обратил внимание на то, каким раболепным обожанием окружила его лучшая пловчиха общества «Буревестник». Он прямо-таки извелся от ожидания, словно задуманная им мальчишеская проделка могла что-то резко и коренным образом переменить.

Постоянно чувствуя на себе ее ищущий взгляд, он тихо бесился и потому делал досадные промашки, показав в плавании со спаренным ластом еще худшие результаты, чем накануне. Выложившись сполна, но так и не достигнув чистоты плавной дельфиньей линии, чего безуспешно добивался от него тренер, Кирилл выбрался на берег и обессилено рухнул ничком, превозмогая боль в мускулах ног и ломоту в пояснице.

— Бедняжка, — пожалела его Тамара, опускаясь рядом на горячую гальку. — Ты немножко не так все делаешь. Хочешь, я тебе покажу?

— Завтра покажешь, — процедил он сквозь зубы и со стоном перевернулся на спину. — Когда-нибудь…

— Давай я тебя помассирую? — с терпеливой лаской предложила она. — Все сразу как рукой снимет. Я умею.

— О Господи! — застонал он чуть не плача и уполз к себе в палатку, как подраненный зверь.

Забывшись кратким и суматошным сном, он пробудился с легкой головной болью. Зато ноги и натруженный позвоночник мучили его много меньше, и, вопреки ожиданиям, очень хотелось есть. Под огненную уху из окуней и сайры Кирилл умял добрую ржаную краюху. Для истекающего жиром палтуса не осталось места, но он заставил себя доесть все до конца, отделываясь неопределенным мычанием от без умолку тараторившей Томки.

— Чего будем делать? — ласково поинтересовалась она, разбивая для него клешню краба-стригуна. — Может, погуляем немножко? Там в сопках такие ирисы, даже представить себе не можешь какие! Загляденье…

— Спасибо, Том. — Кирилл решительно отодвинул клешню, в разломе которой соблазнительно белела отороченная пурпурной каемочкой мякоть.

— А грибы? — покорно высосав отвергнутый дар, продолжала наседать Тамара. — Ну хоть косой коси! Просто глазам своим не веришь. Отборные груздочки, один к одному. Представляешь. Я видела, как лакомились ими олешки. До чего трогательно… Сходим?

— Как-нибудь, — неопределенно пообещал он и вдруг, озабоченно нахмурясь, заторопился: — А сейчас мне надо к Шаврову. Я обещал.

Ополоснув тарелку в ручье, Кирилл бросился догонять начальника лагеря, который только что окончил трапезу.

— Можно вас, Лаврентий Васильевич. — крикнул он на бегу.

— Ах это вы? — обернулся Шавров и показал на свою палатку. — Прошу!

— Вы сказали, что внесете меня в график дежурств, — бросил Кирилл, поспешно протискиваясь в просторную палатку. Шавров расправил лист ватмана, подвешенный на протянутой через всю палатку леске.

— В следующую пятницу устроит? — спросил он, найдя незаполненную ячейку.

— Само собой, — перевел дух Кирилл и опустился, поджав ноги, на пол. — Как в Холерную бухту пройти, не научите?

— Отчего же? — Шавров отомкнул небольшой сейф и достал морскую карту. — Вот здесь мы, — показал он, — рядом бухта Идола, а следующая — Холерная.

— Странные названия.

— Обыкновенные, — пожал плечами Лаврентий Васильевич. — Бухта Холерная, вероятно, получила свое название по карантину, а в бухте Идола, это я знаю точно, стоял с незапамятных времен тотемный столб. Несколько лет назад его сожгли туристы. Просто так, смеха ради, чтобы поплясать у большого огня.

— Варвары!

— Да, не перевелись еще такие. Все нынче стремятся на природу, только каждый по-своему. Есть слезливые обожатели, которые клянут города и приходят в лес, словно под тень храма, чтобы намусорить и вернуться на насиженное место с миром и благостью в душе. Но есть и варвары, как вы казали, самые настоящие вандалы.

— Я не принадлежу ни к тем, ни к другим, — улыбнулся Кирилл. — Но иногда люблю побыть в одиночестве… Это далеко? — Он наклонился над картой.

— Часика за полтора доберетесь… Я слышал, у вас первый разряд по подводному ориентированию?

— Да, что отнюдь не помогает мне справиться со спаренным ластом.

— Овладеете, — покровительственно махнул рукой Шавров. — Прекрасная, доложу вам, штука. Скорость существенно увеличивается, маневренность, как бы это поточнее сказать, более явственно ощущаешь себя полноправным морским обитателем… Мы эти спаренные сами понаделали, после Олимпиады.

— Ничего не скажешь, модная новинка, — кивнул Кирилл.

— А вы сами кто, я разумею, в миру?

— Физхимик, — коротко отрекомендовался Ланской, — мэнээс-соискатель.

— А я уж пять лет как защитился, — понимающе кивнул Лаврентий Васильевич. — И тоже в младших хожу… Ну, желаю приятной прогулки.

— Я поохотиться, честно говоря, собирался, — пояснил Кирилл. — Перед вечерней зорькой.

— Что ж, попытайтесь, хотя не уверен, что Холерная бухта самое подходящее для этого место… Не забредите только ненароком к соседям, — предостерег напоследок Шавров. — В бухте Троицы — заповедник.

Солнце жгло в полную силу, выгоняя из воздуха и земли душный пар. Кирилл едва добрался до рощицы за первой сопкой и, словно в прохладный омут, окунулся в благодатную тень дубов и каменных берез. Мошка, клещи и даже энцефалитный комар, против которого предостерегала Томка, не шли в сравнение с палящим полуденным солнцем. Совершенно корсиканским, если даже судить строго формально — по широте.

«На полный желудок, не переждав жары, избитый, больной, — корил себя Кира Ланской. — Безумие, чистое безумие, и все из-за Рыбы!»

Он брел, не разбирая дороги, через папоротники почти в человеческий рост, и влажное касание их перистых листьев приятно холодило разгоряченное тело. На слепящее море, проблескивающее между стволами, было больно смотреть. Сама мысль о том, что нужно покинуть спасительную сень и выйти на открытое солнце, была непереносимой.

С тяжким стоном Кирилл бросил сумку со снаряжением и, как подрубленный, рухнул в траву. Отлежавшись, пока выровнялось дыхание, он перевернулся на спину и расстегнул рубашку. От замшелых стволов, от поросшей кислицей земли успокоительно веяло влажной прохладой. Лес продувался насквозь, ласковый, гостеприимный. Медовыми виделись на просвет его листья. Оранжевыми пятнами мелькали в зарослях бесшумные олени. И крепкий дубильный запах исходил от бугристой, повитой лианой коры.

«Мы неправильно живем, — лениво размышлял Кирилл в полусонной одури. — Мы разучились жить в ладу с природой. Тихие богомольцы, как верно назвал их Шавров, не в счет, варвары — тоже. Но мы, активные, разумные люди, призванные рационально использовать и охранять, да-да, именно так: использовать и охранять земную благодать, — мы утратили живую с ней связь, отвыкли от всевластия ее ритмов, забыли вещий ее язык. Нужно всему этому научиться вновь».

В четыре часа, когда солнце немного сбавило свой жестокий накал, а море, подернувшись газовым флером, перестало так колюче сверкать, он решился сойти на берег.

Вожделенная бухта действительно выглядела прекрасной. Такие смутно мерещатся в детских мечтах. И снятся ночами. За линией серебристых ив сразу же начинались камни, громадные валуны непередаваемого серо-сиреневого оттенка. Того теплого, с влажной тенью сиреневого цвета, который так поражает всякого, кому довелось повидать стелы народа майя. Этот цвет не существует сам по себе… Он возникает из удивительного единства яркой зелени, синего неба и сверкающего песка.

Кирилл сбросил одежду и распластался на этом песке, один в целом мире. Над камнями дрожали нагретые слои воздуха. Открытая ветрам Японского моря бухта благоухала уникальным смешением запахов. Сохнущие водоросли, кедровая смола, соль и почему-то ваниль — все сливалось буквально на глазах в горячих слюдяных струях.

Кирилл захотел пить и потянулся было к сумке, где лежала полная фляга, но, вспомнив рассказы бывалых людей, передумал и принялся разрывать песок. Сухой слой оказался довольно тонким, и руки все с большим усилием вгрызались в плотно прибитые, напитанные влагой крупицы. Неустанно давя на берег, море надежно подпирало дождевые воды. Не прошло и получаса, как образовалась вполне солидная ямка, на дне которой выступила мутная лужица. Ждать, пока вода отстоится, не хватило терпения.

Кирилл приложился к фляге, неторопливо натянул ласты, надел пояс с куканом, взял маску, ружье и заковылял к морю.

Дно замечательной бухты поначалу его не обрадовало. Там, где нет камней и растений, животные зарываются в песок. Поэтому он мог видеть только пластинчатых ежей и зеленых, как кузнечики, раков-отшельников с непомерно разросшейся правой клешней, которая не влезает в ракушку, а лишь прикрывает вход. Отшельники напоминали боксеров, прикрывающих перчаткой лицо от прямого удара левой. Поиграв с раками, прятавшимися всякий раз в свои раковины, Кирилл поплыл к гротам, на самый край бухты, где они уходят вниз двухметровыми гладкими ступенями. Ему казалось, что он пролетает над затонувшими зиккуратами Лагаша и Ура. Трудно было избавиться от иллюзии, что внизу лежит, уходя в туманную синеву, сотворенное человеком ступенчатое сооружение. На гладких ступенях, на светло-пепельном и теплом по цвету, даже в воде, камне блистали лучами звезды. Это были живые кометы, поднявшиеся из синих глубин ночи по зову халдейских магов и звездочетов. Их мнимая мягкость была обманчива, а красота свирепа и ядовита. Только кровавая актиния с черным, как брабантское кружево, узором могла поспорить со звездами красотой. В узкой расселине Кирилл увидел одну такую готически великолепную актинию. В справочниках ее не было. Про себя он назвал ее арией Стюарт. Зачарованный мистической красотой подводных гротов, Кирилл совершенно забыл про охоту. Лишь столкнувшись с вынырнувшим из темной норы лобастым каменным окунем, он инстинктивно наставил ружье и нажал спуск. Но гарпун пролетел мимо и, потеряв скорость, канул сверкающей синицей в синие непроницаемые глубины. Окунь удивленно распахнул зубастую пасть, лениво вильнул хвостом и пропал в пещере.

Выбрав капроновый линь, Кирилл перевернулся на спину, упер рукоятку в живот и, преодолевая сопротивление сжатого воздуха, вогнал стрелу обратно в ствол. Он подумал при этом, что вряд ли станет когда-либо бить рыбу в этой бухте.

XIII

Приморский оказался вытянутым вдоль побережья рыбачьим поселком, утопающим в пыльной зелени. Дорога ныряла с холма на холм. Повсюду кружился прилипчивый тополиный пух. Встречные машины, за которыми, как за самолетами-распылителями, тянулись клубящиеся белые струи, взвихрили набившуюся в кюветы тополиную вату, и она хлопьями неслась в известковой мгле.

— Вон там, — Наливайко ткнул пальцем в ветровое стекло, за которым плясала непроглядная муть, — еще одно гребешковое производство. Можно сказать, подводный цех. Притормози, Коля, — кивнул он шоферу.

Когда пыль улеглась, все вышли из машины и поднялись на горку, откуда, как на макете, виднелся залив со всеми его островами, извилистыми проливами и хитро изогнутыми бухточками. На серо-лазоревой вечереющей глади отчетливо различались белые бусины кухтылей.

— Гребешок? — спросил Неймарк, подслеповато щурясь и протирая очки.

— И мидия, — кивнул секретарь. — И устрица.

— В этом году вроде больше засеяли, Петр Федорович? — Сережа Астахов попробовал, загибая пальцы, сосчитать поплавковые низки. — У Крюстина новая плантация и там, возле Птичьего камня… Собственно, в чем задача? Нужно определить оптимальные места. Со всех точек зрения: метеорологии, продуктивности, удобства обслуживания.

Машина развернулась и, обогнув сопки, медленно съехала вниз. Дорога вилась вдоль изрезанной береговой кромки. Низкое солнце багрово сквозило сквозь груды песка, камня, длинные штабели досок. Сонно гудели закопченные пароходы, скрежетали огромные желтые краны, визжали, натягивая жирный от мазута канат, лебедки. Над замшелыми черепичными крышами кружились чайки и голуби. Пронзительно пахло просоленной рыбой.

За портом дорога раздваивалась: одна вела в поселок, другая — на узкую косу, полого развернутую в океанский простор. Там и располагался рыбокомбинат, переживавший неопределенно затянувшийся период реконструкции.

Рабочий день уже закончился. По опустевшему двору бродили куры и кошки. Под стеной сушильного цеха приютились кучи антрацита, за которыми битым стеклом блестели горы раковин, предназначенных на перемолку. По обе стороны вишнево горела неподвижная вода. Возле недостроенного барака лежали длинные полиэтиленовые трубы. Внутри уже были забетонированы прямоугольные ванны для аквариумов с проточной водой.

— Кажется, мы поспеем точно к закрытию, — заметил Неймарк.

— На море рано начинают и кончают тоже рано, — сказал Астахов.

— Ученой братии это никак не касается, — засмеялся Наливайко. — Уверен, что наши девицы-красавицы сидят за своими микроскопами. Их из лаборатории и метлой не выгонишь.

Лаборатория оказалась единственным обитаемым в это вечернее время помещением на комбинате. Окинув наметанным взглядом столы с химической посудой, сушильными шкафами и застекленными футлярами аналитических весов, Рунова посочувствовала коллегам. Оборудование было небогатым. Висевшие на стенах поплавки с японскими иероглифами лишь подчеркивали примитивизм лабораторного хозяйства. Но работали здесь, судя по всему, увлеченно. Бородатый молодой человек, препарировавший бледное веретенообразное тельце кальмара, даже не поднял головы на вошедших. Зато две миловидные девушки, возившиеся с компрессором и центрифугой, радостно бросились навстречу.

— Александр Матвеевич! — Наспех представившись Руновой, они подхватили Неймарка под руки. — Мы вас так ждали! Посмотрите, пожалуйста, что у нас получилось…

Пока Неймарк консультировал аспиранток, Светлана прошла на причал, где стояли аквариумы с трепангом. К почерневшим дубовым сваям были привязаны толстые веревки, уходившие в воду. Она попыталась вытянуть одну из них, но это оказалось ей не под силу. Помог Коля, шофер секретаря райкома.

— Килограммов сорок, не меньше, — определил он, выволакивая опутанное рваными сетями ожерелье великана.

— Древний японский способ выращивания моллюсков на соломенных канатах, — улыбнулась Светлана.

Бухта сделалась розовой и бирюзовой. Вдали затарахтел мотор. Вскоре на воде появилась пенная борозда. Баркас шел прямо к рыбозаводу.

— Это за вами, — сообщил Коля. — Повезут в Гребешковую бухту.

Старый моторный баркас подошел к причалу, ведя на буксире шлюпку с мачтой. На одном борту шлюпки было написано: «Теща», на другом: «Кума». Мотор чихнул и замолк, выбросив последнее синее облако пережженной солярки.

— А, Юра — водяной человек! — обрадовался Наливайко. — Знакомьтесь. Целый день под водой или в лодке, больше ему ничего в жизни не надо.

На дне баркаса лежали заряженный акваланг, пояс с грузом, помятый таз и старинный чугунный якорь. Не иначе как времен капитана Посьета. Юра запустил мотор и взял курс на Гребешковую бухту. Лодка шла вдоль берега заросшего лесом и высокой травой полуострова Поволяя прямо на чернеющие вдали скалы. На одной из них, плоской как камбала, стояли маяк и метеостанция.

Наливайко вынул из портфеля карту и показал, как проходит маршрут.

— Тут всюду узости, — заметил он озабоченно, — но после Пошатая будет просторнее.

— Необитаемый остров, — пояснил Сергей. — Японцы разрабатывают проекты искусственных островов. Нам пока это не грозит. Есть необитаемые.

Вода посерела и пошла рябью. Стало свежо. Баркас заметно подбрасывало. Ветер срывал холодную пену и относил слова. Да еще мотор тарахтел, как у гоночного автомобиля, так что разговаривать стало невозможно.

Вдруг что-то завизжало, залязгало, и лодка сбавила ход.

— Пробуксовывает сцепление, — сказал Сережа и протянул Юре три копейки.

Юра наклонился над мотором и, улучив удобный момент, сунул монету в муфту. Но ее тут же стерло и выбросило с диким, пронзительным воем. Тогда Сережа, покопавшись в карманах, достал пятак. Эту жертву мотор принял более охотно.

— Как автомат с газировкой, — пошутил Юра.

Осторожно обогнув наклонный частокол рифов, он ввел суденышко в Гребешковую бухту. Хищнически разграбленная лет семьдесят назад, она была навеки покинута промысловиками.

Желтовато-белая осыпь раковин напомнила Светлане глыбу черепов на картине Верещагина «Апофеоз войны».

Заросший ивами мыс и две похожие на гребенчатых крокодилов полосы рифов надежно защищали бухту от ветра. Но странным показался внезапный этот переход от ветра и легкой качки к абсолютному спокойствию и тишине. Это было колдовство, и все здесь казалось заколдованным: зеленеющая стеклянная толща необыкновенно прозрачной воды, ленты зостеры и неподвижные звезды на битых черепках гребешков, жуткая костяная груда на берегу.

XIV

Безотказная машина, на которой Лебедева проехала свыше трех тысяч километров по щебнистым пустыням, замерла посреди беснующегося потока. Неукротимые талые воды несли камни, песок, какие-то перегнившие корневища. Напрасно шофер Сандыг насиловал воющий стартер. Застряли намертво. Ставшее неожиданно зыбким, каменистое дно медленно всасывало обездвиженные колеса, вокруг которых уже неистовствовали пенные буруны. Ледяная вода просочилась в кабину, лизнула сандалеты, и Лебедевой пришлось подобрать коленки. Машина глухо вибрировала, противостоя течению. В накренившееся крыло остервенело бил разогнанный гравий.

— Крепко засели, — констатировал Лобсан Дугэрсурэн с неуместным, как показалось Анастасии Михайловне, весельем.

Шофер в ответ процедил сквозь зубы какие-то слова по-монгольски. Возможно, выругался. Лобсан выслушал его с безмятежным спокойствием и тоже подтянул промокшие ноги.

— Но ведь надо что-то делать? — обратилась к нему Лебедева, удивляясь собственной невозмутимости. Страха она, безусловно, не испытывала. Скорее вялое любопытство. Она столько повидала за эти недели и так физически вымоталась, что не находила в себе сил для волнений. Осознание реальной опасности пришло позднее, когда гладкие стремительные каскады стали перекатывать через капот.

— Давайте перелезем на крышу, Анастасия Михайловна? — предложил Лобсан, не без труда открыв дверцу.

Подбиравшаяся к сиденью вода сразу опала. Лебедева взглянула на кипящую воронку и отрицательно покачала головой.

— Если уж и пускаться вплавь, то не для того чтобы продрогнуть на крыше. Я, с вашего разрешения, подожду.

Лобсан понимающе улыбнулся и остался на месте.

Зато шофер, которому нечего было терять, ибо и без того промок до колен, попробовал осторожно сползти в воду, но поскользнулся и, основательно окунувшись, кое-как взобрался на багажник.

Метрах в трехстах впереди стояли, светя фарами, несколько грузовиков. Их водители, безусловно, видели застрявшую на стремнине машину, но ничего не предпринимали. Скорее всего, их остановили такие же разлившиеся по предгорью потоки. Помощь могла прийти только с другого берега, но сзади, насколько хватал глаз, не было видно ни одного автомобиля.

Прошло неведомо сколько времени, прежде чем Сандыг, взявший на себя роль наблюдателя, различил вдали одинокого всадника. Стремясь привлечь его внимание, он перескочил, угрожающе громыхнув жестью, на крышу машины и отчаянно замахал руками.

Лебедева с надеждой смотрела на неторопливо приближающегося арата с арканом на длинном шесте. Ей еще не приходилось встречаться со столь доподлинным, можно даже сказать, образцово-показательным сыном степей. Коричневое от загара лицо пожилого монгола, его зорко прищуренные глаза и удивительно симпатичные морщинки понравились Анастасии Михайловне чрезвычайно. Отметила она и синее, тронутое копотью костров дэли, и сапоги с загнутыми кверху носками, и богатую, украшенную чеканным серебром сбрую. Под стать ей было огниво, подвешенное к наборному поясу, и длинная, с серебряным запальником трубка.

Прислушиваясь к степенной беседе, которая завязалась между Сандыгом и пастухом, когда его послушная лошадка вошла по брюхо в ручей, Лебедева уже представляла себе, как сядет, поддерживаемая железной рукой, на круп и сказочной принцессой с достоинством ступит на спасительный берег. Но ничего подобного не случилось. Поговорив минут десять с Сандыгом, словно они встретились где-нибудь на улице, странствующий рыцарь столь же медлительно и невозмутимо удалился.

— Куда это он? — обеспокоенно спросила Анастасия Михайловна, провожая всадника долгим взглядом.

— Машину искать, надо думать, поехал, — ответил Лобсан.

«Как все просто в нашем мире, — мимолетно подумала Лебедева. — Персиваль отправился за тягачом».