Собрание сочинений в 10 томах. Том 9. Пылающие скалы. Проснись, Фамагуста

— Почему же обязательно изменщик? — попытался подыграть он. — А если человек мучается?

— Человек, может, и мучается, но это не повод для исчезновения. Вы подумали над моим предложением?

— Еще как!

— И решили тишком переметнуться к Герберову?

— Анастасия Михайловна! — Орлов беспомощно уронил руки. — От вас нет тайн! Но, клянусь вам, мне лично Петр Григорьевич ничего не говорил.

— Скажет-скажет, — Лебедева кивком ответила на приветствие пробежавших мимо студентов. — Вчера он определенно дал понять, что имеет на вас виды.

— Приятная неожиданность! — растерянно пролепетал Володя, подхваченный жаркой волной. — Это что, серьезно?

Судя по всему, его тайные ожидания оправдывались.

— По-моему, вполне! Насколько я знаю, Герберов слов на ветер не бросает. А вы в самом деле не в курсе?

— Не то чтобы абсолютно, — он на секунду смешался, — но определенного разговора у нас никогда не было… Хотя я, признаться, рассчитывал.

— Ой ли? — Анастасия Михайловна недоверчиво прищурилась. — Не хотите ли уверить меня в существовании телепатии?

— Честное слово!.. Шефу я, правда, говорил, что хотел бы после защиты попасть к Петру Григорьевичу, но не более.

— Возможно, это и сработало. — Она понимающе опустила веки. — Но главную роль сыграла, конечно же, диссертация. Петр Григорьевич хвалил вас… Так что от всей души поздравляю, хотя мое предложение все еще остается в силе. Может, передумаете? — Она весело рассмеялась.

— Как с вами легко, Анастасия Михайловна! — непроизвольно вырвалось у Владимира. — Поверьте, я был бы счастлив работать на кафедре. Вы, Корват, весь ваш коллектив. — Он растроганно вздохнул, подыскивая слова. — Я уж не говорю о том, что это огромная честь… Работать в университете, где все такое родное: библиотека, даже фонтан и тюльпаны вокруг… И вообще… Я ведь вам стольким обязан. Вы знаете шефа. Он сразу бросает в свободное плавание: хочешь — барахтайся, хочешь — иди на дно. И если я все же не утонул…

— Пустое, — Лебедева поспешила прервать чувствительные излияния. — Я понимаю, что вы все хорошо взвесили и лишь из деликатности не решились сказать «нет».

— Не только из деликатности, — буркнул, потупившись, Орлов. — Мне, конечно, очень стыдно, но обманывать вас не могу. Я некоторым образом оттягивал время, Анастасия Михайловна. Мне очень хотелось, хоть я сразу понял, что едва ли потяну.

— Похвальная скромность.

— Нет, правда. Я и сейчас немного жалею. Блестящее ведь предложение! Другие всю жизнь ждут… Но, как ни прискорбно, не про мою честь. Тут же полностью перестроиться надо. Начать с азов. Такое не по мне, я-то себя знаю. Коксование, спекаемость, вспучиваемость — не Бог весть что, конечно, но зато мое, привычное. Я и к Герберову навострился только поэтому. Своя тема, как-никак, привычная лямка.

— А ведь вы правы. — Лебедева не стала спорить и, погасив улыбку, с пристальным интересом взглянула на стоявшего перед ней молодого человека. — Знаете, Володя, вы меня очень тронули. Я рада, что у нас с вами состоялся такой разговор. Желаю вам всяческой удачи.

— Мне, право, неловко, Анастасия Михайловна. — Он задержал ее руку. — Вы не подумайте, что я как бы про запас приберегал, на крайний случай… Аспирантура кончается, шеф ушел и все такое прочее. Если и были такие мысли, то не в них суть. Главное в том, что я даже не понял, чего хочет Корват. Состояние вещества на больших глубинах, капилляры, критические явления — это же темный лес! Лично я только одного человека знаю, который был бы способен так, втемную, кинуться в совершенно новую область.

— И кто же это? — Лебедева выжидательно вскинула голову.

— Вы Киру Ланского не знаете?

— Вроде бы не слыхала. — Она слегка прищурилась, перебирая в уме. — Нет, не слыхала.

— В нашей лаборатории работает. Поговорите с ним, он не такой, как другие. Гениальный парень, хоть и без царя в голове.

— Тоже химик?

— Физхимик чистой воды. Именно такой, как вам надо. Он тоже, грешный, остался у разбитого корыта. Даже хуже, чем у разбитого.

— Это как же понять?

— Защита не светит, Анастасия Михайловна.

— Почему? — Лебедева, когда что-то ее действительно заинтересовывало, сразу становилась подчеркнуто строгой. Перестав подтрунивать, она задавала вопросы сухо и жестко.

— Долго рассказывать, пусть уж лучше он сам.

— И все-таки, в двух словах.

— Если в двух, то тема недиссертабельная. Переворот в металлургической промышленности.

— Что-то я об этом уже слышала. — Она сосредоточенно прикусила губу. — Кажется, прямое восстановление? Очередной вольт Доровского?

— Ланской и еще один парень сами пришли к шефу с этой темой. Корпеть над ней можно всю жизнь, а защититься, как вы понимаете, трудно. У нас ведь привыкли к диссертациям тихим, смирным, от сих до сих. С наполеоновскими планами на ученый совет лезут только отчаянные ребята.

— Это вы хорошо заметили.

— Разве не правда?

— Он, что же, идеалист? Фанатик? Не от мира сего?

— Нет, я бы этого не сказал… Да и на отчаянного Кира никак не смахивает. Наверное, будет поворачивать в чисто химическом плане. Он же совершенно гениально сечет термодинамику… Ну и темку он себе откопал! Это же надо!

— И вы полагаете, что он сможет бросить ее?

— Тему-то?.. Кто его знает, по правде говоря. Но как бы там ни было, работу ему так или иначе подыскивать придется. Без Доровского все их железо сгорит голубым огнем.

— И вы ему нисколько не завидуете, Володя?

— Я? Завидую?! — Орлов изумленно раскрыл глаза. — Да что вы, Анастасия Михайловна! Мне жаль его! Он же себе цены не знает.

— А вы знаете?

— Знаю. — Он сокрушенно вздохнул, давая понять, что продолжает воспринимать беседу в шутливом ключе. И поэтому трезво смотрю на вещи. Кандидат наук и старший научный сотрудник — вот мой потолок. Мне нечего зарывать в землю, и я поэтому из всех журавлей всегда выбираю синицу.

— Значит, все к лучшему, — взглянув на часы, подвела итог Лебедева. — Корвату, насколько я понимаю, нужен сотрудник несколько иного плана… Пусть ваш приятель позвонит мне как-нибудь вечерком.

— Как-нибудь? — то ли переспросил, то ли просто повторил Владимир, почувствовав в изменившемся тоне Анастасии Михайловны обидное для него разочарование.

— Да, недельки через две, если можно. Завтра я уезжаю в командировку.

Лебедева не знала, что уже через три дня совершенно забудет о Кирилле Ланском.

V

Ровнин отвез Катю в музыкальную школу, доставил младшенькую Маринку в детский сад и уж только потом отправился в Институт металлургических проблем. Да и то не прямо, потому что по пути ему предстояло завернуть на станцию техобслуживания за тосолом и крестовиной. Полтора часа ожидания и пренебрежительная ухмылка механика, вынесшего дефицит, окончательно испортили настроение. А тут еще выкинул очередной фортель «жигуленок», одряхлевший на беспорочной службе у прежних владельцев. Несмотря на свежий аккумулятор и свечи «Чемпион», машину удалось завести только с шестой попытки.

День определенно не слаживался. Это стало ясно со всей определенностью, когда малоприветливая секретарша сообщила Марлену, что завсектором внедоменных процессов Громков застрял у руководства и придется поэтому обождать. Сколько времени потратил он зря, пока вышел на этого неуловимого Громкова, и тот после многочисленных телефонных звонков назвал наконец определенный день и час! И вот, пожалуйста…

— Вы не разрешите, так сказать, между делом осмотреть установку? — обратился он к секретарше, промаявшись над уже кем-то почти решенным кроссвордом в «Огоньке».

— Не знаю, право. — Женщина отчужденно поджала губы. — Алексей Валерьянович ничего не говорил…

— Какая жалость! — Марлен отличался завидной настырностью и славился умением отыскивать подходы к самым неприступным характерам. — А мне так он определенно обещал… Я столько слышал про вашу лабораторию! — пустил он пробный шар.

Робко наметившийся процесс сближения был нарушен явлением Громкова. Стремительно пролетев мимо стеллажей с чертежами и всевозможной технической документацией и не удостоив Ровнина взглядом, он скрылся за дверью, прорезанной в разделявшей помещение перегородке.

Громков поднял на вошедшего невыразительные с водянистой голубизной глаза, неопределенным жестом пригласил сесть и тут же уткнулся в лежащие перед ним бумаги. В одной из стопок, придавленной металлической с косым зеркальным шлифом болванкой, Марлен углядел и свое ледериновое сокровище. Он сразу догадался, что болванка имеет непосредственное отношение к делу, которым занимался Громков. Надо будет и им с Ланским переплавить свой порошок в такой вот тяжеловесный слиток, дабы давить потом на психику вечно занятого начальства. Как там ни верти, а готовая продукция убеждает красноречивее всяких слов, не говоря уже о графиках и формулах, углубляться в которые никто не хочет. Громков выглядел примерно так, как и представлял себе Малик. Сравнительно молодой, но уже какой-то безвозвратный, заматеревший, облаченный в невидимую броню элитарности. В своей фанерной выгородке он восседал, как на троне. Электронный телефон со множеством маленьких кнопок, наручные часы с калькулятором, где кнопочки были вовсе микроскопическими, даже оправа очков — все наглядно свидетельствовало о личной причастности к самым последним достижениям технической мысли. Украдкой оглядевшись, Ровнин обратил внимание на висевший на плечиках блейзер с пышным гербом неведомого государства, чем-то неуловимо напоминавший ливрею.

От ребят, которые, собственно, и вывели его на Громкова, Малик знал, что тот приходится зятем директору ИМЕПа, академику, чем в немалой степени и объяснялся взлет доселе ничем не примечательного научного клерка.

Проникаясь все большей неприязнью к хозяину кабинета, Ровнин уже с откровенной насмешкой следил за этим позером в тонкой поплиновой сорочке с небрежно засученными рукавами и приспущенным галстуком. Проглядывая письма с грифами главков и министерств, он капризно выпячивал нижнюю губу, озабоченно играл мускулами лица и брезгливо отшвыривал прочитанное в сторонку. Словом, вершил высший, не подлежащий обжалованию суд.

Малик жалел, что связался с подобным субъектом, и ничего хорошего для себя не ждал. Надо было пресечь контакты в самом начале, а он, святая простота, настырничал, обрывал телефон чуть ли не целый месяц. Вот и дозвонился.

Расправившись с бумагами, Громков потянулся к соседней стопке и, не глядя, извлек из самой ее середины отчет. Присутствие заинтересованного лица ничуть не сказалось на совершенно автоматическом движении его рук.

— Поглядим, чего вы там намудрили, — пробубнил он, привычно разгладив ладонью титульный лист, и очертил фамилии авторов желтым от никотина ногтем. — Ланской, это кто?

— Мой коллега.

— Случайно не родственник Павла Ниловича из Госплана.

— Едва ли! — Ровнин нетерпеливо поежился.

— Кандидат? Доктор? — продолжал свои обстоятельные расспросы Громков. — Значит, такой же мэнээс? Что-то больно много у вас науки для мэнээсов, братцы-кролики. Сплошные дифференциальные уравнения. — Алексей Валерьянович небрежно перелистал страницы. — Я-то о них после института и думать забыл, чего и вам советую. В нашем деле математика одно украшательство. Правильно говорю? — Он глянул на Ровнина поверх очков и тем же незаинтересованным движением откинул еще стопку страниц. — Важно что? Суть! — наставительно разобъяснил, подняв указующий перст. — Согласен?

— Согласен, — через силу выдавил из себя Марлен.

— Ну и молоток, — удовлетворенно цыкнул зубом Громков. — Это что, установка? — спросил он, разглаживая завернувшийся лист, на котором, щедро приляпанная резиновым, еще сохранившим специфический запах клеем, красовалась фотография реактора, сработанного непревзойденной горелкой дяди Вани. — Жидковато.

— Первая прикидочная модель, — прочистив враз пересохшее горло, возразил Малик. — Не она важна, а принцип.

— К принципу мы еще вернемся, — жестко отсек Алексей Валерьянович. — Вы лучше скажите мне, чем отличается ваш реактор от предложенного еще десять лет назад мною и Бессом?

— Чем отличается? — по-школярски переспросил Ровнин, теряя почву под ногами. — У нас, как вы видите, вихревая камера, где газы закручиваются в турбулентный поток. — Он привстал, указывая соответствующий узел на чертеже. — Но мы, собственно, и не претендуем на оригинальность аппаратурного оформления. Новизна, повторяю, в принципе.

— «Новизна»! — фыркнул с коротким смешком Громков. — Вихревые камеры были еще до царя Гороха. Я сознательно отказался от них ради «кипящего слоя». Надеюсь, вам известно, что это такое?

— А как же, Алексей Валерьянович. У нас есть все ваши статьи. Мы ссылаемся на них в списке литературы.

— Тогда вы должны знать, почему мы выбрали для рудно-топливных окатышей именно «кипящий слой», и не городить отсебятину.

— Но мы-то не делаем окатышей, — незаметно для себя Ровнин повысил голос. — В том-то и существо нашего метода, что руда и топливо нагреваются раздельно.

— Ром отдельно, баба отдельно? — Алексей Валерьянович издал негромкий, но явно осуждающий посвист. — Знаете, как одного спросили, любит ли он ромовую бабу?.. Все человечество вот уже десять тысяч лет греет совместно, а у них, изволите видеть, по разделениям. А на кой?

— Так в этом же вся суть! Восстановление идет в основном за счет самой активной составляющей топлива — летучих продуктов.

— Значит, во всем мире живут одни дураки? Значит, одни вы с этим… с Ланским самые умные?

— Ну почему?..

— Не знаю почему, но так получается. На всех коксохимических заводах стараются поскорее выгнать эти ваши летучие, чтобы получить кондиционное топливо, а вы с ними носитесь как с писаной торбой. Оригинальничаете?

— Неужели не ясно, что речь идет о принципиально ином подходе к химизму металлургических процессов? — Отчаявшись пробиться сквозь глухую стену непонимания, Ровнин выхватил свой отчет и лихорадочно бросился отыскивать сравнительную таблицу, с предельной полнотой демонстрирующую преимущества высокомолекулярных восстановителей. — Это конкретная цепочка реакций, которыми можно управлять, как угодно.

— Ничего у вас не получится. — Громков, казалось, никак не прореагировал на таблицу. Но, войдя в раж, Малик этого уже не замечал.

— Вот оно где, комплексное использование! — яростно наступал он, вскочив с места. — Причем грамотное, выверенное до мелочей! Химия, к вашему сведению, наука точная.

— А кто возражает? — Тон Алексея Валерьяновича внезапно сделался примирительным, почти задушевным. — Занимайтесь себе своей химией сколько хотите.

— То есть как? — опешил Марлен.

— Очень просто, — недоуменно развел руками Громков. — Собственно, от меня-то вам чего надо?

Ровнин, не находя слов для ответа, задохнулся, беззвучно раскрыл рот и опустился на стул.

— Ко мне-то вы зачем пожаловали? — продолжал допытываться Громков.

— С кем же еще посоветоваться? — удивленно заморгал Малик, отирая вспотевший лоб. — И установку вашу, Алексей Валерьянович, своими руками пощупать очень хотелось.

— Для какой же, любопытно узнать, надобности? Вам, как я понимаю, наше направление не приглянулось.

— Мы собираемся потихоньку переходить к полу заводской, а это, сами знаете, новое качество. Тут ваш опыт особенно драгоценен.

— Кто бы мог подумать, — Громков насмешливо поскреб подбородок. — А вы, собственно, у кого работаете?

— В проблемной лаборатории Доровского.

— Это который членкором в Новосибирск уехал? Ничего не скажешь, ловкач!

— Почему ловкач. У него имя!

— Разве я в осуждение?.. И во сколько же оценивает Доровский ваш титанический труд?

— Как везде.

— Положим, не везде, но с шефом вам явно не подфартило. Как дальше-то жить планируете?.. Небось заявку на свой сногсшибательный принцип оформить не догадались?

— Почему? Подали.

— И публикации есть?

— Три статьи.