По чистым четвергам…

— Подумаешь, важность какая, — небрежно отмахивается Томка и щурит от дыма папиросы обведенные синей тушью глаза. — Сегодня — чужой, а завтра уже и от родного не отличишь… Все одно, вырастут — сволочами станут!

— То-ма! — нахмурилась Катюха.

— А что, не так, что ли? — психует Томка и сильно стучит коробком по столу. — Ты думаешь, нынешние подлецы сразу вот такими и родились? Ты так думаешь? Нет, милочка, они тоже «агу» говорили, они тоже в люли-ляли играли, а как подросли, так и вышли в вонючих козлов…

— Ну, Тома, не все же козлы, как ты говоришь, есть и нормальные люди…

— Все! — почти кричит Томка. — Все до одного. Только одни умеют притворяться, а другие — нет. Понятно?! Ты ведь дура, Катька, ты ничего вокруг себя не видишь. Как квочка сидишь возле своих микробов, крылышки распустила и сидишь… А вокруг тебя жизнь идет… И твой, ты думаешь, он сейчас на работе? Посмотри, который теперь час? Девятый час уже, а работают нормальные люди до шести! Понятно?! Так где же он у тебя?

Катюха разозлилась. Она молча встала и вышла в прихожую. Взяв телефонный аппарат на длинном шнуре, принесла его в кухню и двинула по столу в сторону Томки. Стакан с вином покачнулся, и темно-красная жидкость плеснула на стол.

— Ты чего это? — сразу стушевавшись, спросила Томка.

— Ничего, — Катюха села на свое место — Звони Виктору на работу.

— Зачем?

— Звони… Узнаешь, там он или нет.

— Нет, Катя, — двинула от себя аппарат Томка, — я звонить не буду. Он скажет, с какой это стати я ему звоню? А я что отвечу?

Катюха сняла трубку и набрала номер.

— Да, — услышала она недовольный голос мужа, — слушаю.

— Ты скоро придешь? — спросила Катюха.

— Катя? — удивился Тихомиров. — Что-нибудь случилось?

— Да нет, все нормально… Хотела узнать, когда ты придешь?

— Минут через сорок буду. А дети что?

— У себя… Занимаются.

— Ну? — положив трубку, торжествующе взглянула на Томку довольная Катюха. Но та, кажется, опять забыла то, о чем только что говорила. Ее заботило теперь совсем другое.

— Что, скоро придет?

— Сказал, минут через сорок будет.

Томка засуетилась: торопливо допила свое вино и затушила папиросу в пепельнице, полной окурков.

— Мне пора, милочка.

— Сиди. Чего ты напугалась? — удивилась Катюха.

— А чего мне пугаться?! — вскинулась Томка. — Нечего мне пугаться. Просто не хочу встречаться с твоим — ну его. Вытаращит глаза и будет молчать: ни компании не поддержит, ни к себе не уйдет. Зан-нуда он у тебя, Катька, прости господи… А ты что не пьешь-то? — вроде бы как случайно заметила она полный Катюхин стакан.

— Да что-то не хочется мне. Может быть, вместе выпьем?

— Была не была, — после притворного раздумья, рубанув воздух рукой, сказала Томка, — разливай!

Катя отпила несколько глотков и взглянула на Томку: зажмурившись, высоко запрокинув голову, мучительно медленно цедила ее подруга вино сквозь зубы. Кожа на тонкой шее напряглась, и видно, как перекатываются под нею мелкие Томкины глотки…

— Ф-фу! — выдохнула Томка. — Сколь пью ее, зар-разу, а пить не научилась.

— Это верно, — подтвердила Катюха.

— Где спички-то? — Томка вновь села за стол. Глаза у нее оживленно заблестели, морщины на лбу разгладились, тонкие черные волосы, собранные на затылке в небольшой пучок, и те, казалось, приобрели чистый оттенок, слегка завиваясь на висках.

— Я убрала уже, — удивленно ответила Катюха.

— Курить хочу.

— Ты же идти собралась?

— Вначале покурю.

Томка закурила и, выпуская дым сквозь тонкие ноздри, мрачно сказала:

— Себя берегешь? Помереть раньше времени боишься?

— У меня дети, Тома, мне их на ноги поставить еще надо…

— А я вот смерти не боюсь, — перебила Томка. — Молодая была — боялась, а теперь вот нет! Начхать мне на нее с пятого этажа! Понятно? А в молодости, — Томка неожиданно усмехнулась, — тогда я принца ждала. Наслушалась разных сказочек, дура, вот и выглядывала этого принца, а пришел Сенька Мешков, водкой напоил, да и в постель уволок. И я с тех пор эти сказочки ненавижу, про принцев которые…

— Значит, тебе жизнь исковеркали, — глухо заговорила Катя, — а ты решила мне исковеркать? Привела тогда Толика… Ты ведь знала, чем все закончится?

— А то ты не знала? — сощурилась Томка на Катюху.

— Представь себе — не знала, — с обидой ответила Катя.

— Ну и ничего, не померла ведь?

— Тебе хотелось, что ли?

— Тьфу! Чего буровишь? — Томка отвела взгляд и потянулась к Катиному недопитому стакану: — Ты не будешь?

— Нет…

— Тогда я выпью, не возражаешь?

— Пей… Я бы все равно в раковину вылила.

— Зачем? — насторожилась Томка и вдруг догадалась: — Своего боишься, да?

— Нет, не боюсь, — просто ответила Катя.

— А чего тогда?

— Да ничего…

— Мама, — заглянула в дверь Оксанка, которой шел уже восьмой годик, — сейчас кино будет. Пойдем?

— Иди, доченька, — Катюха тронула волосы на голове дочери, — я сейчас приду.

Оксанка попятилась, не сводя любопытных глаз с курящей Томки.

— В папеньку пошла, — проворчала Томка, когда Оксанка затворила дверь. — Вся в него…

На трамвайной остановке Томку слегка покачивало, и она придерживалась за Катюхин локоток, широко расставив тонкие ноги в коричневых полуботинках.

— Приезжай ко мне, Катька, — говорила она, — посидим, повспоминаем молодость нашу… А хочешь — пригласим кого?

— Кого? — удивилась Катюха.

— Тут как-то Толик тобой интересовался, — Томка подмигнула. — Старая любовь, она, знаешь, прочная… На всю жизнь.

— Не было у нас никакой любви, — вспыхнула Катюха. — Скотство лишь одно было! Так и передай ему…

— Сама и скажешь, чего мне от тебя ему, от него — тебе… Я, что ли, передатчик?

Подошел трамвай. Катюха помогла Томке взобраться с первой площадки в вагон. Думала, та хоть попрощается, а она как увидела Машу Конькову, так и взвыла от радости:

— Машенька, так ты во вторую? А у меня настроение, знаешь… Выпить охота, а выпить не с кем. Ну, трогай, что ли…

Маша сделала ручкой Катюше, снялась с тормоза и покатила в вечерний сумрак, резко и требовательно позвонив на перекрестке. А Катя стояла на остановке, смотрела вслед уходящему трамваю, и странное чувство вдруг овладело ею: словно бы жизнь проходит мимо и что-то важное, чего дожидалась она все годы свои, никогда с нею не произойдет.

С того вечера Томка вдруг зачастила к ней требовательная, нахальная, жестокая. И все реже отставляла в сторону свой стакан Катюха, и все более робко возражала подруге… И так прошло два года…

IX

С некоторых пор Виктор Степанович Тихомиров стал с нетерпением ожидать ничем не примечательный вроде бы день недели — четверг. В понедельник, после выходных, он с облегчением думал, что до четверга теперь всего лишь три дня. В среду он возмущался тем, что до желанного дня все еще целые сутки. В ночь на четверг Тихомиров плохо высыпался, вставал раздраженный и помятый. Дома не чаяли дождаться минуты, когда он наконец уйдет на работу, а сослуживцы тоскливо выжидали окончание рабочего дня. И только после шести часов вечера Виктор Степанович оживал, суетливо собирая дружину, раздавая красные повязки и инструкции на очередное дежурство. Теперь они уже почти никогда не ходили вместе, а сразу разбивались на группы по два человека и разбредались в разные стороны. Виктор Степанович всегда уходил с Еленой Николаевной. Вначале этому молча дивились, потом по институту пошли шепотки, впрочем, довольно безобидные, а затем все привыкли к тому, что и Тихомирова бес попутал. Более десяти лет он не давал решительно никакого повода говорить о себе таким образом, и вот…

В десять часов вечера начинали сходиться у штаба, под который была отведена небольшая комнатка в полуподвальной части института. Тихомиров выслушивал рапорты, заносил в журнал случаи нарушений общественного порядка, забирал красные повязки и отпускал людей домой. И, наконец, они оставались с Еленой Николаевной наедине…

— Ну, слава богу, — вздыхал Виктор Степанович и выходил из-за стола, а навстречу ему поднималась со стула Елена Николаевна. Они сходились и крепко обнимались, и Виктор Степанович, осторожно гладя ее волосы, тихо говорил — Думал, не дождусь я сегодня этой минуты…

— Я тоже, — шептала Елена Николаевна, измученная за вечер мимолетными прикосновениями, опасливыми поцелуями и внезапными объятиями в пустынных проходных дворах. — Как все это тяжело.

— Ничего, ничего, милая, — бормотал Тихомиров, — теперь у нас почти полных два часа. Теперь нам никуда не надо спешить и некого нам бояться.

— Да, милый, — Елена Николаевна гладила теплой ладонью уже успевшие покрыться жесткой щетиной щеки Тихомирова. — Какой ты колючий…

Потом Виктор Степанович доставал из стола заранее припасенную бутылку сухого вина, конфеты, а Елена Николаевна быстро наводила порядок в комнатушке, пытаясь создать хоть какое-то подобие домашнего уюта.

— А дома все одно и то же, — жаловался Тихомиров, залпом выпив стакан вина. — И никакого исхода, Ленушка, никакого просвета впереди.

Однажды Елена Николаевна не выдержала и спросила его:

— Но ведь ты ее любил, когда вы поженились?

— Любил? — удивленно переспросил Виктор Степанович и вспомнил: — Да, кажется, любил.

Но ведь любил он тоненькую, хрупкую девчушку, однажды вставшую перед ним в промерзшем вагоне трамвая, а не заплывшую жирком женщину, равнодушно и молча подающую ему на стол горячий ужин. Значит, любил он не саму Катюху, а ее оболочку, поскольку она отвечала его вкусам? Так, что ли? Но вот оболочка сменилась, и — какая любовь?! Но что же было у него вначале? И еще раз Тихомиров сказал:

— Кажется, да…

— А что случилось потом? — Елена Николаевна неумело пыталась скрыть свою заинтересованность и потому вопросы задавала излишне равнодушным голосом.

— Ничего не случилось… Мы просто жили и…

— А она тебя любила, Виктор?

— Катя? — Виктор Степанович вновь налил в стаканы и, не дожидаясь Елены Николаевны, выпил. Смешно сказать, но он не знал, что ответить на этот вопрос. Он никогда не думал на эту тему. Чувство Кати к нему как бы подразумевалось само собой. Да и разве могло быть иначе с ним, Виктором Степановичем Тихомировым? С кем угодно — да, а вот с ним… И все же — любит ли его в действительности жена? Он припомнил последние годы жизни, внезапное отчуждение детей, равнодушные взгляды Кати до и после работы, папиросные окурки в пепельнице и пустые бутылки из-под дешевого вина под столом, он вспомнил все это и порывисто встал из-за стола. — Душно сегодня как, — вместо ответа сказал Виктор Степанович, толкая форточку и отдергивая плотную коричневую штору. — Видимо, опять дождь соберется…

— Так осень уже, — вздохнула Елена Николаевна, окончательно убедившись, что он не хочет отвечать на ее вопрос. — Первая половина сентября. Скоро будет три месяца, как я начала работать.

— Да, это большой срок — усмехнулся Тихомиров, усаживаясь на старенький кожаный диван. У него никак не шел из головы этот дурацкий вопрос Елены Николаевны.

Может быть, потому, что без любви Катюхи вся жизнь его показалась обесцененной, пустой и никчемной… В самом деле — зачем все это, зачем сама жизнь, если равнодушен к нему самый близкий человек? И потом…

— Тебе скучно со мной, да? — обиженно спросила Елена Николаевна.

— Что ты выдумываешь, Леночка, — испугался Виктор Степанович. — Иди ко мне…

Но Елена Николаевна надула губки и упрямо сидела за столом. Он хорошо различал ее пухленькую щечку и острый нос — в сущности, она была еще почти девчонкой. Особенно сейчас выглядела она неприступно молодой: в черных вельветовых брюках, в которые была заправлена модная клетчатая кофточка, кроссовки на ногах, аккуратно подвитые белокурые волосы.

Виктор Степанович прикрыл глаза и снова позвал:

— Лена, очень тебя прошу, иди ко мне.

На этот раз она пришла, и Виктор Степанович, возбужденно блестя глазами, порывисто привлек ее и усадил к себе на колени, в который уже раз поразившись легкости ее тела, которое он почти не ощущал. Все более возбуждаясь, Тихомиров медленно проводил рукой по крутой линии ее бедра, выходя почти до подмышки, рядом с которой угадывалось упругое полушарие груди. Она же, положив голову ему на плечо, уютно, словно кошка, устроившись на коленях, вновь гладила его щеки, плотно зажмурив глаза. Ровное тепло исходило от ее молодого и сильного тела, частые удары сердца волновали Виктора Степановича все больше. Наконец она тихо застонала и потянулась к Тихомирову губами, в которые он погрузился с болезненным наслаждением, чувствуя, как кружится голова и стучит в висках…

— И чем же все это кончится у нас? — прошептала Елена Николаевна, устало привалившись к Тихомирову, неподвижно лежавшему на спине с широко открытыми глазами. — И вообще… сегодня нельзя нам было… понимаешь?

— Да, — одними губами произнес Виктор Степанович, вспоминая простенькое лицо жены, ее отчужденно-холодный взгляд. — Если что-нибудь случится, Лена, я на тебе женюсь…

— А как же твои дети? — недоверчиво спросила она, на мгновение затаив дыхание.

— Они уже большие, — глубоко вздохнул Тихомиров и, нащупав руку Елены Николаевны, крепко пожал ее.

X

Как-то Виктор Степанович занемог на работе. Закружилась у него голова, запершило в горле, ладони покрылись липкой испариной. До обеда он крепился, то и дело перехватывая внимательные взгляды Елены Николаевны, сидевшей вполуоборот от него у окна, а после обеда не выдержал, связался по селектору с директором и отпросился домой. Следом за ним на лестничную площадку выбежала и Елена Николаевна, пристально разглядывая его светло-голубыми глазами под коротковатыми ресничками.

— Что с тобой? — тронула она его за рукав модного кожаного пальто.