На 101 острове

Сфинксом в древнем Египте называли мифическое чудовище, у которого человеческая голова покоится на львином туловище.

Наш город богат сфинксами почти в такой же степени, как и львами. Правда, большинство ленинградцев знает только двух, самых великолепных из них. Вырубленные из розового камня, добытого где-то возле знаменитых Ассуанских порогов Нила, огромные изваяния стоят теперь спокойно над Невой, придавая совсем особый колорит Ленинградской набережной на Васильевском острове. С них мы и начнем разговор о сфинксах Ленинграда.

Три тысячи лет тому назад Египтом правил фараон из восемнадцатой династии; имя его было Аменхотеп Третий, или, в греческом произношении, Аменофис Третий. Царствование Аменхотепа нельзя назвать ни особенно счастливым, ни слишком славным. Могучий Египет ослабел к его дням. Азиатские народы начали брать над ним верх. В Сирию вторглись могущественные хетты; Палестину опустошило племя хаббири. Воевать с азиатами стало не под силу, и Аменхотеп был рад, что ему удавалось путем дипломатических хитростей и драгоценных даров улещать и уговаривать свирепых владык Востока.

Не имея успехов на поле брани, Аменхотеп занялся строительством дворцов и храмов в своей столице — Фивах — и достиг больших успехов в этом деле.

В 1419 году до нашей эры фараон скончался. Пышная гробница и два охранявших ее сфинкса были сооружены еще при жизни фараона, — так делалось обычно в Египте. Задача сфинксов (по-египетски — «сошеп», что значит — «блистающие», или «неб» — «владыка») была охранять покой царской гробницы. Три тысячелетия они честно выполняли свой долг: и не их вина, если кочевники все же разграбили могильники древних царей. Их занесло песком, и они были утеряны для глаза людского, пока с Наполеоном Первым в Египет не явились европейцы и не начались раскопки египетских древностей. Тогда и два прекрасных сфинкса Аменхотепа явились снова на свет.

В начале XIX века при раскопках в Фивах их увидел знаменитый французский ученый, основатель науки о Египте — Шамполион.

Шамполион восторженно отозвался об этих статуях. Спустя некоторое время русский вельможа Андрей Муравьев проездом в Палестину посетил Александрию — город в дельте Нила — и наткнулся там на двух Аменхотепов: предприимчивые европейцы, оказалось, вывезли их в портовый город, чтобы там продать с молотка.

Так нарушился покой древних сфинксов.

Муравьеву пришло на ум купить их для украшения Петербурга. Он написал об этом Николаю Первому, прося разрешения и денег. За сфинксов просили 100 000 франков, — около 50 000 рублей. Ответ задержался, и сфинксов перехватили французы, собираясь отвезти в Париж. Но в это время во Франции произошла революция 1830 года. Было не до древностей, и их продали русским за 64 000 ассигнациями, то есть бумажными деньгами. Считая на серебро, это было недорого, всего 17 тысяч рублей.

Дорогóй и хлопотливой оказалась перевозка. Судовладелец англичанин содрал за свой корабль половину стоимости статуй, да еще в пути корабельным канатом попортили царскую корону на голове одного из Аменофисов. Пришлось, тщательно собрав осколки, реставрировать головной убор в Петербурге.

Наконец африканцы прибыли на место. Но и тут им долго не давали покоя. Два года им пришлось стоять в ожидании своей участи на круглом дворе Академии художеств. Хозяева города сначала замыслили устроить пристань перед Академией «в лучшем греческом вкусе», потом придумали воздвигнуть там статую египетского бога Озириса. Оба проекта оказались слишком дорогими, и, наконец, в 1834 году «сфинксы из древних Фив в Египте» легли на громадные гранитные подножия над водами Невы.

Сделать все это было нелегко: сфинксы велики и тяжелы. Их размеры: пять метров сорок сантиметров в длину, почти полтора метра в ширину и более трех с половиной метров в высоту.

Сфинксам полагается иметь свои загадки. Есть она и у наших сфинксов из древних Фив.

Каждый из вас легко прочтет надпись на гранитных цоколях: «Сфинксы из древних Фив в Египте. Привезены в град святого Петра в 1834 году». Она сделана русскими буквами.

Но на груди сфинкса и вдоль всего подножия видны многочисленные причудливые фигурки — письменные знаки египтян — иероглифы. Надписи, сделанные 3300 лет назад, отлично сохранились, поврежден лишь небольшой кусок у хвоста одного из сфинксов. Мы с вами прочитать их, конечно, не можем, но наши ученые-египтологи сумели разобраться в этих фигурках; они прочли и перевели надписи.

Вот что означают эти письмена.

«ДА ЖИВЕТ БОГ ГОР, МОГУЧИЙ БЫК КОРОНОВАННЫЙ МААТ ГОСПОДИН ДИАДЕМ УКРЕПИТЕЛЬ ЗАКОНОВ УСТРОИТЕЛЬ ОБЕИХ ЗЕМЕЛЬ ЗОЛОТОЙ ГОР ЦАРСТВЕННЫЙ ТЕЛЕЦ ПОКОРИТЕЛЬ ДЕВЯТИ ЛУКОВ ЦАРЬ ВЕРХНЕГО И НИЖНЕГО ЕГИПТА ВЛАДЫКА ОБЕИХ ЗЕМЕЛЬ…»

Это так называемая «титулатура», перечисление званий царя.

Далее следует перечень царских добродетелей и подвигов.

«ЦАРЬ ВЕЛИКИЙ ПАМЯТНИКАМИ ВЛАДЫКА ЧУДЕС НИКОГДА НЕ БЫЛО СОВЕРШЕНО ТАКОГО КРОМЕ КАК ОТЦОМ ЕГО БОГОМ АММОНОМ ВЛАДЫКА КАРНАКА ИСКРЕННИЙ СЕРДЦЕМ ТОГУ».

Между львиными лапами чудовища начертано и само имя фараона.

«СЫН РА АМЕНОФИС ПРАВИТЕЛЬ ФИВ ЛЮБИМЕЦ АММОНАТРА».

Вот вам и «загадка сфинкса». Каким образом мог самый мирный из всех фараонов оказаться «могучим тельцом, покорителем девяти луков», то есть девяти стран? Как мог он совершать военные подвиги, когда просто-напросто никогда не воевал?

Дело в том, что надпись сочиняли и выбивали на камне еще при жизни фараона, — может, сам он и сочинил ее.

Таким образом, это просто похвальба. Но надо отдать справедливость древнему владыке: он сумел похвастаться, если его каменное хвастовства спустя тысячелетия еще отражается на другом конце мира, в водах реки, о которой он даже не слышал.

Эти подлинно египетские сфинксы, конечно, самые интересные из всех. Но одно время в XIX веке существовала мода на древности и на причудливый восточный стиль. Вот эта мода наводнила наш город многочисленными подражаниями настоящим сфинксам. Некоторые из них мы видим довольно часто, другие же притаились в городских закоулках, их не всегда и найдешь.

Наиболее, пожалуй, известны отлитые из металла сфинксы Египетского моста на Фонтанке. Они довольно красивы, хотя и не очень похожи на египетские образцы.

Если вы зайдете в районе технологического института во двор дома 3–5 по Можайской улице, то у входа в маленький садик вы увидите в отличной сохранности двух точно таких же, как и на Египетском мосту, больших чугунных сфинксов. Неясно, по какой причине лежат они здесь в полном забвении; надо думать, что некогда на месте современного дома-громадины был небольшой особняк и статуи являлись как бы привратниками у входа.

Таких неожиданных «дворовых» сфинксов в Ленинграде больше, чем можно было бы предполагать. Во дворе известного дворца Строгановых — дом 17 по Невскому проспекту, на углу Мойки — можно сфотографировать или зарисовать двух небольших сфинксов довольно хорошего качества. Мне совершенно неизвестна их история. Поостерегусь даже рассуждать о том, являются ли они подделками или подлинными египетскими изваяниями. А ведь было бы очень интересно исследовать этот вопрос. Думаю, что и тут, как в делах с городскими львами, распутыванием загадок наших сфинксов могли бы заняться ребята, пионеры и школьники, интересующиеся историей Ленинграда. Стоило бы сфотографировать малоизвестные изваяния, потом порыться в литературе, порасспросить городские музеи и институты, — может быть, удастся напасть на что-нибудь удивительное.

Кстати сказать, время и тут не ждет. Перед войной в Ленинграде были четыре сфинкса на одном из балконов третьего этажа в большом доме по Измайловскому проспекту, между 7-й Красноармейской и Обводным каналом. Два из них погибли при взрыве фашистской бомбы, а два оставшиеся исчезли во время капитального ремонта здания. Надо сказать, что эти маленькие сфинксята не представляли собой никакой художественной ценности, но все же это были сфинксы, и я рад, что мне удалось в свое время сфотографировать их.

Обитатели района за Володарским мостом знают двух жалких, сильно поврежденных сфинксиков, покоящихся на проспекте Обуховской Обороны. Много лет они охраняли вход в аптеку № 65. Потом целое лето простояли дыбом у стены этого дома, а сейчас снова улеглись возле дверей одного из соседних зданий.

Некоторые из наших сфинксов примечательны по особым причинам. Я могу назвать вам четверку красивых статуй этого рода, лежащих в полутора десятках километров от городского центра. Они покоятся по четырем углам превосходного гранитного фонтана работы знаменитого Воронихина, среди чистого поля на обочине Киевского шоссе, у подножия Пулковского холма. Чтобы взглянуть на них, лучше всего отправиться в Пулково на велосипеде; тогда, метрах в четырехстах от этих сфинксов, у другого фонтана, построенного в виде дорического портика-грота, вырытого в самом холме (и тоже у шоссе), вы обнаружите и пару наиболее уродливых, тощих — все ребра видны, — как бы изъеденных страшной проказой львов, высеченных из какого-то странного белесоватого камня, — вероятно, известняка.

Самый маленький сфинкс нашего города поместился так высоко, что редко кто даже замечает его на такой вышке. Он важно возлежит на шлеме богини Афины-Паллады, покровительницы науки и знания, сидящей на крыше здания Публичной библиотеки.

Мосты повисли над водами

Нельзя сказать, что ночь сгустилась; просто стало чуть серебристее вокруг. Люди, подходившие к мосту, вдруг заторопились… Но голос уже сказал в рупор: «Движение закрыть! Движение закрыть!» Кое-кто успел перебежать. Сторожа мостовой охраны перегородили полотно моста рогатками. На них зажглись строгие красные фонарики. Кончено, опоздали.

Трамваи остановились на подступах к мосту. Машины — одни разворачивались и с ходу уносились к соседнему мосту, другие огорченно приглушали моторы и замирали в ожидании.

На сгрудившихся посреди Невы судах началась перекличка, оживленное движение.

Послышалось глухое низкое жужжание, и почти в то же мгновение раздался звонкий лязг. Средний пролет моста раскололся надвое. Обе его половины — громадные площади асфальтовой мостовой — целиком со столбами трамвайной сети, с проводами, с рельсами — начали медленно становиться дыбом, раскидываться в разные стороны. И вот уже они стоят вертикально с торчащими вбок трамвайными столбами на высоте шестиэтажного дома, а между ними глубокая бездна ночной Невы…

Где-то, над самой водой, вспыхнул луч прожектора; и, освещенный им, медленно, осторожно увлекаемый буксиром, начал втягиваться в образовавшееся пространство между каменными быками голубовато-серый корпус первого, поднимающегося вверх по течению, корабля. Мост разведен.

Мы стояли завороженные этим торжеством мощной силы человеческого разума, величием нашей техники.

Ждать, пока движение откроется, надо было не меньше часа. Жителей Петербурга нередко называли людьми суховатыми, чопорными. Может быть, это так и было; ленинградцы, наоборот, народ общительный и живой. В мягком сиянии белой ночи зажглись огоньки папирос, послышался молодой смех, начались негромкие разговоры.

— Пора на юг, в отпуск, — сказал кто-то.

Спокойный голос ответил.

— Ну что ж, кто хочет, пусть едет на юг. Что касается меня, то мой отпуск я провожу здесь.

— Никуда не уезжаете? — удивился собеседник.

— Наоборот, я приезжаю сюда, в Ленинград. Туристов тянут к себе дальние дороги, альпинистов — горы… Я — мостовик. Строю мосты и люблю их. А где вы найдете столько мостов, как тут, в вашем городе? Замечательная коллекция мостовой техники, история мостов, да и просто само зрелище их уже доставляет наслаждение.

Он заговорил с таким жаром, с такой любовью к своему делу, что люди придвинулись, стали слушать.

Когда человек говорит о том, что он хорошо знает и любит, это всегда интересно. После этой белой ночи многие, наверно, стали внимательнее приглядываться к мостам нашего города, а кое-кто, возможно, заинтересовался ими всерьез.

Первые мосты

Было время, когда мостов на Неве не было совсем: переправлялись на лодках. Но и двести лет спустя, когда их стало уже очень много, в дни нашей юности, житель тогдашнего Петербурга пользовался наряду с мостами разными их «заменителями». Летом от берега к берегу шныряли разукрашенные пестрыми ковриками ялики-перевозчики. Зимой по невскому льду прокладывались длинные и узкие ледяные дороги-катки. Рослые молодцы на коньках, энергично работая ногами, везли в саночках-креслах барыню с огромной муфтой в руках или пятипудового купца с красным от лютого мороза носом… Ой, пади, пади, берегись!..

Первый мост был сооружен на Петроградской стороне; он соединял Петропавловскую крепость с городом. Именовался этот мост Петровским, по имени своего строителя — Петра Первого.

Через двенадцать лет после основания Петербурга был построен деревянный прадед нашего Аничкова моста. Известно, что в 1726 году его сделали подъемным, — так удобнее было взимать пошлину прибывающих в город и уезжающих из него и проверять их документы. В те времена Фонтанка, огибавшая тогдашний Петербург с юга, была как бы естественным рвом на его южной границе.

Во второй половине XVIII века мост перестроили — его сделали каменным, но он по-прежнему оставался подъемным. В то время на нем высились четыре башни, а средняя часть держалась на толстых цепях.

Таких мостов на Фонтанке было сооружено семь. Если вам захочется узнать, как они выглядели когда-то, вам придется пройти к последним сохранившимся из этих семерых мостов-братьев, к Чернышову и Старо-Калинкину. Башни и тяжелые цепи и по сей день придают им вид суровый и старинный. Только давно уже цепи не гремят по ночам, и на башни не поднимается бдительный дозорный. Мосты перестали быть подъемными; цепи и башни служат им теперь украшением.

Первым каменным мостом был небольшой мост через речку Кривушу, в том месте, где у церкви Вознесенья ее пересекала «Вознесенская перспектива». Мост этот, так и названный «Каменным», был построен в самой середине XVIII века. Все изменилось с тех пор в этих местах: вместо речки Кривуши появился извилистый Екатерининский канал (канал Грибоедова). Вознесенская перспектива стала сначала Вознесенским проспектом, а потом проспектом Майорова, а прочно построенный мост, древнейший в городе, стоит там и поныне.

Через Неву первый мост перебросили лишь четверть века спустя после основания Петербурга, в 1727 году. Его построили в самом оживленном центральном районе города, против нынешнего Исаакиевского собора. В те времена на этом месте стояла церковь святого Исаакия. Этим же именем назывался и мост.

Странные правила существовали тогда. Бесплатно катились по мосту только царские кареты да пожарные дроги, спешащие к месту бедствия. За проход с каждого пешего брали копейку, с каждой лошади — три деньги. А денежка — полкопейки — это было не так уж мало: за три денежки юный Ломоносов, учась в Заиконоспасской школе, ухитрялся прожить целый день.

Исаакиевский мост был плавучим и держался на двадцати шести понтонах. Даже самое мелкое суденышко не могло пройти под его настилом, а поминутно разводить мост не было никакой возможности… Вот почему еще в семидесятых годах XVIII столетия великий русский механик-самоучка Кулибин предложил проект необычайного деревянного моста: этот мост должен был опираться как бы на две ноги, расставленные по обоим берегам Невы. Его круто выгнутый горб, по проекту, возносился на 12 сажен (25 метров) над уровнем невских вод. Конструктор предлагал перекрыть этим мостом Большую Неву примерно там, где мы сейчас переходим через нее по Дворцовому мосту.

Была построена и испытана замечательная модель, всего в десять раз меньше подлинника. Она блестяще выдержала экзамен, была одобрена Академией наук, и — что же? Никто этого моста не построил. Правители екатерининской России не захотели осуществить замечательный замысел, хотя и убедились, что мост мог нести на своем упрямом хребте немалую тяжесть в 900 тонн.

Труды, творческие планы изобретателя пропали даром.

Первый разводной мост появился в Петербурге в царствование Николая Первого. Этот «Николаевский» мост был железным. Теперь на этом месте при советской власти построен совершенно новый мост имени лейтенанта Шмидта. От старого, Николаевского, остались на нем гранит быков, пышные старинные фонари да причудливый узор чугунных литых перил. И столбы фонарей, и морские кони перил были отлиты на сто лет раньше, чем сооружены стальные фермы и колоссальная разводная часть современного моста.

Интересно, что разводная часть Николаевского моста была устроена не посредине, как теперь у нас, а у самого берега Васильевского острова. Это имело свои основания: суда против течения тогда поднимали бечевой, и шедшим по берегу бурлакам было бы невозможно тащить барку, идущую посреди реки.

Самые большие

В последующие десятилетия появилось несколько смело и красиво построенных мостов через Неву.

Пожалуй, особенно интересен из них Троицкий мост. Теперь он зовется: Кировский. Он пересекает Неву в одном из самых широких мест ее течения, возле Петропавловской крепости. Длина его больше полукилометра. Архитектура этого моста очень нарядна. Обратите внимание на роскошные тройные канделябры его фонарей. В темные августовские ночи блестящее ожерелье этих огней видно за тридцать километров с побережья Финского залива у Стрельны. Мост этот строила французская компания. Но русские инженеры усовершенствовали его, соединив стальной корпус с северным берегом гранитной перемычкой из нескольких арок.

Литейный мост соединяет центральные районы с Выборгской стороной. Имя его связано с первым в Петербурге крупным военным заводом «Литейный двор», — основанным еще во дни Петра его знаменитым соратником — инженером Брюсом. Построен этот мост в 1875 году. Он на сорок лет старше Дворцового, сооруженного царским правительством только за год до революции, и даже не достроенного им окончательно. Изо всех невских мостов Дворцовый самый короткий: Нева в этом месте, чуть ниже разделения на Большую и Малую, — ýже всего.

Около Смольного, у того места, где до Петра стояла древняя шведская крепость Ниеншанц, Неву пересекает Охтенский мост, построенный совсем недавно, меньше полувека. Это очень эффектный по своему внешнему виду мост. Он огромен и очень высок. Высота нужна ему, чтобы под ним могли без труда проходить большие баржи и пароходы с Ладожского и Онежского озер. Но зачем же ему могучие, красиво облицованные гранитом башни? Не на цепях же, как когда-то у кордонных мостов Фонтанки, поднимается его средняя часть, если мост разводят?

Нет, эти башни сооружены главным образом для красоты: благодаря им наш мост выглядит немного похожим на знаменитый Тоуэр-Бридж в Лондоне. Если вы попадете на Охту, поднимитесь на мост и остановитесь у одной из его башен. Тут, на гранитных стенах, установлены бронзовые доски, на которых можно прочитать немало интересного о постройке этого моста.

В течение долгих лет Охтенский мост был последним вверх по течению Невы. За ним лежали предместья, районы, населенные рабочим людом. Жителям левого берега было очень трудно перебраться на правый, если они, скажем, работали на громадной Торнтоновской фабрике в нескольких километрах выше моста. И так же трудно добираться до Обуховского завода жителям правого берега. Но кто же тогда с этим считался? Ведь это рабочие! Пусть встанут пораньше и потолкаются на перевозных пристанях, если не могут селиться у завода.

Теперь каждый из вас может, добравшись до этих мест трамваем или четвертым номером автобуса, полюбоваться на новый мост — мост Володарского. Он не деревянный и не металлический, он построен из нового материала — железобетона. При строительстве этого моста, как и при сооружении моста Лейтенанта Шмидта, были применены многие удивительные нововведения и усовершенствования. Достаточно сказать, что колоссальные фермы его привозились в готовом виде, и медленно, с точностью до одного сантиметра, опускались специальными механизмами сверху на мостовые опоры-быки.

Теперь широкая лента Большой Невы в пределах города перехвачена, как стальными пряжками, семью великолепными сооружениями: кроме перечисленных нами, между Охтенским и Володарским мостами пересекает реку еще один — железнодорожный.

Это на самой Неве. Но у нее есть и многочисленные притоки: Малая Нева, Большая, Средняя и Малая Невки, Фонтанка, Мойка, каналы… И все они пересекаются громадным количеством мостов и мостиков.

А знаете ли вы, сколько всего мостов в Ленинграде? Двадцать — тридцать? Больше. Их около четырехсот, различных мостов; старых и новых, огромных и малых, разных конструкций и разных систем.

Ленинград — великолепная коллекция замечательных произведений мостовой техники.

Диковинные мосты и мостики

Дойди вы два года назад по проспекту Майорова до Фонтанки, вы увидели бы чуть правее престранный мост: с берега до берега лежала решетчатая прозрачная ферма. Ее не поддерживало ничто Было удивительно, что внутри ее катятся трамваи: как она не прогнется?

Такие мосты очень прочны, но некрасивы. Этот мост, Измайловский, разобрали. Но у нас остался еще один, великолепный образец его собратьев: он перекинут через Неву выше Охтенского моста. Это — мощное сооружение из нескольких ажурных ферм, свободно лежащих между каменными опорами.

Главная особенность этого моста — его высота. С севера к нему подходит высокая насыпь, а с юга ее место занимает длинная шеренга стройных арок-опор виадука, которые становятся все ниже и ниже. Внутри этого моста-клетки неторопливо ползет с одного берега на другой бесконечно длинный «тяжелогрузный» состав; ползет и преспокойно спускается с него по длинной эстакаде.

Таких мостов в стране немало. Но видели ли вы когда-нибудь мост, под которым нет никакого пролета, который просто лежит на земле?

Пройдите по Фонтанке к Летнему саду, туда, где высится, говоря словами Пушкина, «печальный памятник тирана, забвенью преданный дворец». Это Инженерный замок, построенный для императора Павла Первого.

Вы направляетесь вдоль набережной по тенистой аллее возле Инженерного замка; переходите по мостику… через что? Да — через ничто. Мост как мост, и арка и перила; но, перешагнув через них, вы никуда не упадете: мост лежит на сухой земле. Если вы пойдете еще дальше, пересечете Садовую, войдете в Михайловский сад, то на пути к пруду вы увидите, как в одном месте обыкновенная парковая аллея вдруг горбится, справа и слева поднимаются чугунные перильца. Как видите, — опять такой же мост. В чем дело?

Павел, не без основания опасавшийся заговорщиков, соорудил себе дворец на отрезанном от города искусственном островке. Со всех сторон его окружали глубокие рвы с подъемными мостами. Каждую ночь мосты поднимали. Но это не спасло Павла: он был убит своими же стражами. Дворец опустел. Потом рвы были засыпаны. А мосты сохранились до сих пор.

Впрочем, в Ленинграде немало мостов такого типа, потому что здесь много рек, заключенных в каменные трубы. Эти реки текут глубоко под землей, не выходя на поверхность. Старый канал проходит под бульваром Профсоюзов; его устье в виде огромного отверстия можно видеть на стенке гранитной набережной под мостом Лейтенанта Шмидта. Весь длинный Лиговский проспект тоже представляет собой такую давно засыпанную реку: ее воды текли когда-то по поверхности и наполняли пруды Таврического сада.

Речка Лиговка, начинаясь на холмах у Красного Села, за Станцией Лигово (теперь Урицкое) за пределами города, и сейчас течет по прежнему руслу, на поверхности. Вступая в городскую черту, она ныряет в глубь земли и дальнейшую часть пути проходит под мостовыми Лиговского проспекта.

В том месте, где эту улицу пересекает Обводный канал, построен Новокаменный мост. По нему катятся трамваи, бегут автобусы, проходят граждане, а под верхними покровами моста устроен накрепко соединенный с ним прочный «лоток». Там, в тесноте и темноте, бежит поперек своего искусственного собрата-канала Лиговка, одна из немногих рек мира, приученная ходить по мостам.

Новокаменный мост с его своеобразным «реководом» — акведуком напоминает много других небольших мостов города, под которыми устроены такие акведуки меньших размеров уже не для рек, а для той горячей воды, которая по широким подземным трубам подается из котельных отделений теплоцентралей в отопительные устройства многих наших домов. Приглядитесь внимательно, и вы сами обнаружите такие мосты и на Фонтанке, и на канале Грибоедова, и на Мойке, и на том же Обводном канале.

Переходя через любой городской мост, не мешает вспомнить о тех невидимых спутниках, которые подобно вам перебираются по нему с одного берега на другой. Над вашими головами бежит через реку электрический ток трамвайных и троллейбусных линий; не будь моста, провода пришлось бы с большими трудностями перекидывать над рекой или пропускать в изолированном кабеле по дну. Под ногами у вас тоже целое сложное хозяйство путей и дорог: там течет по трубам газ, змеятся телеграфные провода. Правда, на самой Неве и на ее крупных ответвлениях кабеля нередко прокладываются по дну. А вот на меньших водных артериях для этого используются мосты.

Так из простой большой доски или бревна, перекинутого для перехода с берега на берег, мосты давно уже превратились в очень сложные сооружения, требующие внимательного ухода, частых ремонтов, бдительной охраны.

Что с ними порой случается

Есть на Фонтанке Египетский мост. Он украшен четырьмя чугунными сфинксами. Сфинксам этим больше ста лет, а мост выстроен совсем недавно, это видно сразу. Для чего же были поставлены сфинксы?

Они были поставлены для украшения старого висячего Египетского моста, с которым произошло вот что.

К началу нашего века он изрядно обветшал и ремонтировался плохо. И все же по нему ходили и ездили. Он держался и продержался бы, наверное, еще много лет. Но вот однажды (случилось это в 1905 году) молодой офицер вел через мост эскадрон конницы. Взойдя на мост, он забыл приказать, как то положено при проходе мостов, пустить коней не в ногу. Эскадрон поднялся на мост, дошел до середины и вдруг… мост рухнул. Не часть его, не какие-нибудь прогнившие доски, он рассыпался весь, сразу. Люди стали тонуть… произошла большая беда. Неопытный командир пренебрег важным законом физики, законом резонанса. На ритмичный топот ног отозвались балки моста. Они задрожали, как дрожит струна, отзываясь на звук другой струны. Мост лопнул, как бывает, лопается хрустальный стакан, если рядом кто-то громко крикнул, издал именно ту ноту, которая одна могла заставить бокал вздрогнуть и разбиться. Если бы кони шли вразброд, мост выдержал бы втрое большее их число.