Первая линия. Рассказы и истории разных лет

МОРЕ ВОЛНУЕТСЯ, РАЗ…

Это очень интересная игра. Надо только собрать большую компанию, чем больше — тем лучше. В одиночку не получается играть. И вдвоем скучно, и втроем. Даже вчетвером не очень интересно. Надо собрать человек десять, или даже двадцать, то есть, позвать всех, кого можно. Наш двор большой, нас тут много, поэтому всегда здорово выходит.

Я сейчас объясню как играть, я знаю, я умею, это у меня любимая игра, самая-самая. И тут не только правила надо помнить, тут все очень-очень важно.

Надо так. Надо, чтобы тебе только-только исполнилось восемь лет, и в холодильнике еще лежал последний черствый кусок именинного торта, но торта не хочется совсем, а хочется мороженого, потому что — ну, все-таки уже лето, его затем и придумали, чтобы мороженое есть.

А на улице уже совсем тепло, солнце светит, и третий день никакого дождя — и правильно, и не надо! Сирень уже отцветает понемногу, жасминовые кусты начали распускаться, а трава во дворе выросла густая, и это тоже важно для игры: вдруг падать придется? Так вот, падать надо на траву, чтобы мягко было и не больно, а только смешно. И еще надо, чтобы бабочки-капустницы, лимонницы и пожарницы всюду летали, и еще мелкие голубенькие, хорошие такие — не знаю, как они называются. Но это не важно, лишь бы летали, они очень нужны — не для дела, а для красоты.

И вот надо однажды проснуться субботним утром и обнаружить, что дома никого нет. И тут же вспомнить, что папа уехал на рыбалку, он аж в четыре утра вставал, чайник на кухне свистел, а мне потом приснилось, что большой пароход прямо от нашего забора отчаливает, и папа на этом пароходе капитан, а я ему из окна машу, хороший был сон… Ну вот, значит, папа на рыбалке. А мама ушла на работу, она по субботам работает иногда, раз в месяц примерно так бывает, у них в поликлинике, она говорила, какой-то скользкий график. Я немножко не понимаю, что это значит, потому что скользкий бывает лед, а график — это ведь просто картинка, схема, листочек бумаги на стене, у нас в классе такой график висит, чтобы было понятно, чья очередь доску вытирать и цветы поливать после уроков. Вот и у мамы на работе график, чтобы знали, кто когда на работу должен приходить, и не ссорились. Как он может быть скользким? Но мама говорит, значит так и есть, наверное…

Дома никого нет, а в кухне на столе под салфеткой стоит для меня завтрак: два бутерброда с сыром, четыре печенья и уши от шоколадного зайца, которого мне вчера мама с папой не разрешили доесть, сказали, нельзя много сладкого сразу, а сами, между прочим, коробку шоколадных конфет за вечер слопали вдвоем и еще полбутылки вишневой наливки выпили, а уж она такая сладкая, что аж горькая от сладости, и горло печет… Ну зато хоть зайца моего не доели, а мне оставили. И еще оставили чай в термосе, с сахаром и лимоном, как я люблю. Они думают, я не умею плиту включать, ну и пусть думают, так даже лучше, а то вот чай пришлось бы сейчас делать, а я даже не знаю, как, и вообще из термоса вкуснее получается, как будто в походе.

А перед завтраком нужно пойти проверить почту и взять из ящика папин журнал «Вокруг света», чтобы посмотреть его раньше папы — вот это повезло так повезло! Папа не жадный, просто он думает, мне такой журнал читать неинтересно, а мне неохота спорить и объяснять, поэтому я журнал смотрю, пока папа на работе, а потом, когда он относит журнал на балкон, где у нас копится макулатура, я картинки оттуда вырезаю: там корабли бывают, с парусами и без, бывают разные звери и диковинные жуки, и дядьки-дикари с копьями, а однажды даже была коричневая тетька в бусах и с голыми сиськами, мне за эту картинку Сережка из второго подъезда дал из пистолета пострелять и не забирал, пока мне не надоело, а картинку потом в школу приносил, хвастался. У него родители журнал «Вокруг света» не получают, и вообще ни у кого, только мой папа его выписывает.

Вот такое должно быть хорошее утро, если вы хотите поиграть в «Море волнуется, раз». И обязательно надо, чтобы попозже, примерно через час, когда чай выпит, печенье и уши от шоколадного зайца съедены, бутерброды скрошены голубям, а смотреть журнал уже немножко надоело, под окном объявились Ленка Олейниченко и Наташка Смолякова, чтобы позвали хором и сказали: выходи. И тут уж времени терять нельзя. Надо вскочить, метнуться к окну, крикнуть: сейчас, сейчас! Натянуть шорты, посуду — в раковину, ключ — под коврик и бегом во двор, пока они не передумали.

Ленка и Наташка большие, Ленка в третий класс перешла, а Наташка — вообще в пятый. Хорошо, когда они зовут, с ними интересно. Они меня часто зовут, а близнецов Светку и Димку, которые со мной в одном классе, — редко, а Ашота с первого этажа вообще никогда не зовут. Они говорят, я — молодец, со мной не надо возиться, как с малышней. Конечно не надо! Наташке это нравится. Она часто зовет меня на чердак, а там рассказывает страшные истории и случаи, которые были взаправду с ее бабушкой-ведьмой, которая где-то далеко в деревне живет, аж в Белоруссии. Наташка говорит, она и сама немножко ведьма, а потом, когда будет взрослая, вообще всему у бабушки научится и всех заколдует, вот какая! И еще она обещала мне привидение показать, когда меня выпустят во двор вечером. Меня, правда, вечером пока не выпускают, но я уже знаю, как можно убежать, а потом вернуться тихонько, чтобы не заметили. Мы на втором этаже живем, это не очень высоко, надо только срезать на чердаке бельевую веревку, так, чтобы тетя Шура не увидела, она всегда меня с чердака гоняет, а лестница скрипучая, мимо тетишуриной квартиры тихонько не прокрадешься. Хоть бы она в кино пошла! Все взрослые ходят вечером в кино в Дом офицеров, а тетя Шура дома сидит, скучает, чердак от меня сторожит. Но я все равно срежу веревку, ничего, придумаю что-нибудь…

А пока я бегу за дом, там у нас волейбольная площадка, только она уже давно без сетки и травой заросла, там поэтому очень хорошо играть, но не в волейбол, а в другие игры. Вот, в «Море волнуется, раз» — например.

Прибегаю, а там уже все наши: и Наташка с Ленкой, и Сережка из второго подъезда, и Маринка из пятого, и другая Маринка, рыжая, и Игорь из соседнего дома, и очкастая Танька, и Алешка-немец — у него мама самая настоящая немка; у нас во дворе долго в маму-немку не верили, а потом мы все пришли к Алешке на день рождения, оказалось — правда. Даже близнецов Светку и Димку позвали играть, только Ашота из моего подъезда не позвали, но он-то совсем маленький, он в школу только через год пойдет. Наташка говорит, что помнит, как его в коляске возили, а я не помню, потому что мы в этом дворе всего три года живем, а раньше жили далеко отсюда, за почтой, в маленьком доме, с соседями тетей Нелей и дядей Сашей. Там в саду росло дерево-орех, и кроме этого ореха мне не с кем было дружить — ну, только еще с папой. Но папа все время на службе, а по выходным на рыбалке, поэтому с ним не очень подружишь. Мне в новом доме гораздо больше нравится, тут всегда кто-нибудь во дворе гуляет, и вообще много всего происходит.

Все уже собрались, а играть не начинают, меня ждут. А я — вот, я есть уже.

Наташка говорит: «Я буду первая водить». Это хорошо. Интересно играть, когда она водит, она все время что-нибудь новое придумывает. Сначала мы в «Море волнуется, раз» играли обыкновенно, как все везде играют. Водящий говорил: «Морская фигура на месте замри», — и мы замирали, а водящий прикасался ко всем по очереди, и тот, кого потрогали, отмирал, начинал двигаться, что-то такое свое, особенное изображать, а мы должны были угадать, что он показывает. Это тоже было интересно, но Наташка в сто раз лучше придумала. Теперь тот, кто водит, должен каждый раз сочинять новое задание. Мы теперь не говорим: «Морская фигура на месте замри», теперь надо по-разному: «Фигура клоуна на месте замри», или «Фигура индейца замри», или «Звериная фигура», — и когда водящий к тебе притронется, надо отмереть и показать не первое, что в голову пришло, а вот именно клоуна, или индейца, или зверя какого-нибудь. Говорить ничего нельзя, только двигаться. И потом ведущий решает, у кого лучше получилось. Кто лучше всех, тот и будет следующий водить, придумывать нам задание.

Я даже не знаю, что интереснее: придумывать задание, или его выполнять, или на других смотреть, у кого как получается. Нет, знаю: я все-таки больше всего люблю смотреть. Я поэтому и говорю, что народу должно быть много: у всех одно и то же задание по-разному получается, некоторые так кривляются — лучше, чем в цирке выходит, а иногда даже лучше, чем в кино и в мультиках.

И вот мы начинаем.

— Море волнуется, раз. Море волнуется, два… — говорит Наташка, и мы, как положено, разбредаемся по всему волейбольному полю. Ходим, прыгаем, руками размахиваем, будто бы и не началась еще игра, а сами слушаем внимательно: какое будет задание? Когда Наташка водит, все что угодно может случиться. Любой сюрприз.

— Мо-о-о-оре волну-у-у-у-уется, три-и-и-и-и! — Она говорит медленно, нарочно тянет слова, и от этого даже в животе немножко щекотно, кажется: вот сечас ка-а-а-ак скажет чего-нибудь, и все!

Что именно «и все», — я, конечно, не знаю. Все что угодно, все-превсе, вот так.

Но Наташка дает нам очень простое задание. «Фигура фашиста на месте замри!» — говорит она, и мы замираем, заранее вздрагивая от будущего хохота: понятно ведь, что выйдет смешно. Наташка поворачивается к нам, некоторое время думает, с кого начать, а потом прикасается к моему локтю. Это очень-очень здорово, это мне повезло! Ну, то есть, не повезло, а просто Наташка меня пожалела. Сейчас быстренько покажу пьяного Гитлера (челку зализать на бок, два пальца под нос, чтобы обозначить куцые чарли-чаплинские усы, а свободной рукой размахивать так, словно в ней бутылка. Ничего другого все равно не могу придумать, вряд ли у меня лучше всех получится, зато покажу своего «Гитлера», и можно будет сесть на траву, смотреть на других и ржать от души, когда смешно. Я потому и говорю, что мне повезло: тот, кто выполнил задание, может смеяться вслух, а пока стоишь столбом, морской фигурой, приходится терпеть. Ржать — не по правилам, шевелиться — тем более не по правилам, уж если замер, то замер! А терпеть бывает очень трудно. Когда смеяться хочется — это же хуже, чем в туалет!

Ну, «фигура фашиста» вышла у нас не очень-то, честно говоря. То есть, было смешно, но не интересно. Все каких-то похожих фашистов показывали: маршировали, как в хронике из кино про Штирлица, ну, еще некоторые делали вид, будто стреляют из пистолета, а некоторые за мной повторяли Гитлера с пальцами под носом. Поэтому Наташка сказала, что мне водить. Ну и хорошо, у меня задание еще с позавчера придумано, с тех пор, как мы с папой вечером спорт по телевизору смотрели: фигура штангиста на месте замри! И уж тут так все здорово вышло, что даже выбрать было трудно, кто лучше всех штангиста показал. Смотрю на Наташку, советуюсь: подскажи, кому теперь водить? Я с нею часто так советуюсь, потому что Наташка такая — она все всегда лучше всех понимает. Вот и сейчас незаметно подбородком на Димку показывает. Ну да, у него здоровский был штангист, хоть в школе на новогоднем концерте с таким номером выступай, но без Наташки мне все равно трудно было бы решить.

Потом мы еще показывали космонавтов на Луне, и акробатов, и докторов, и тигров, и Подземных Жителей, и первобытных людей. А рыжая Маринка предложила «фигуру директора школы», и тут уж было так смешно, что даже некоторые «морские фигуры» ржали вслух, не утерпели, и Наташка их отштрафовала: велела одно задание пропустить. Она не вредная, просто правила есть правила. Никто не обиделся.

Потом мы еще делали крокодила, колдуна, балерину, царицу и пьяного дядьку — я же говорю, «Море волнуется» такая интересная игра, что можно очень долго играть, хоть весь день, ну или пока обедать не загонят. Алешку-немца действительно загнали в двенадцать, у него дома почему-то всегда рано обедают. Он ушел, а мы все остались, и тогда Сережка, который как раз водил, дал всем задание изобразить голую тетку, а очкастая Танька победила и велела нам сделать голого дядьку, и у меня от смеха аж в боку закололо, но потом пришлось показывать ведьму, это Игорь придумал, и лучше всех, конечно, вышло у Наташки, и получается, ей снова водить.

Наташка улыбается, и мне понятно, что она давно уже интересное задание придумала. Очень интересное какое-то задание. Надо было раньше ее выбрать, нам же лучше!

— Мо-о-о-о-о-р-р-р-р-ре волну-у-у-у-у-ется, ра-а-а-а-з. Мо-о-о-о-о-о-о-о-о-р-р-р-р-р-ре волну-у-у-у-у-у-у-у-уется, два-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а. Мо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-ре во-о-о-о-о-олну-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-уется-а-а-а-а, три-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!

Она так тянет гласные, что получается как будто песня. Длинная такая песня, как у северных оленеводов, которых показывали по телевизору… О! Вот что: надо будет, когда меня опять выберут водить, дать задание показать северного оленевода. То-то все удивятся! А может быть, даже и не знает никто, кроме меня, какие они бывают, эти самые оленеводы? Ну и сами виноваты, надо «Клуб путешественников» смотреть, мы с папой всегда смотрим…

А Наташка все тянет, тянет, нет уж сил терпеть. И, наконец — не тянет больше, не поет, не говорит даже, а кричит грозно, как военный командир:

— Фигура волшебного превращения на месте замри!

И я тут же понимаю, что это и есть самое интересное задание. Не только за сегодняшнюю игру, а вообще самое интересное в мире. Потому что — ну надо же было так придумать! Показать, как человек во что-нибудь превращается, так же только в сказках бывает! И нужно самим срочно решать, кому в кого хотелось бы превратиться. И мне, кстати, надо бы придумать, а то вот дотронется сейчас Наташка до моего локтя — и что я буду делать?

Но она меня пока не трогает, а идет к Димке, и Димка показывает: вот он — человек, гуляет себе по двору, никого не трогает, даже сигарету курит. Ну, то есть, делает вид, как будто бы курит, руку подносит ко рту и пыхтит, чтобы нам было понятно: он взрослого человека показывает. А потом Димка вдруг останавливается и начинает махать руками, как крыльями, и всем сразу ясно: он превратился в птицу. Шел по улице взрослый человек, шел себе шел, курил, а потом вдруг превратился в птицу и улетел. Здорово у него получилось, похоже. А я, интересно, так смогу? И вообще, что я все-таки буду показывать? Может быть, превращусь в дерево? Я немножко знаю, как это: быть деревом. У нас в саду, когда мы жили за почтой, рос орех, мы дружили, и он меня даже хотел научить быть деревом, но мне казалось, это скучно: на месте все время стоять. Особенно, если рядом нет никаких других деревьев. Орех мой вон тоже скучал один на поляне, хоть и не сознавался.

Птица-Димка все еще хлопает крыльями, а Наташка уже подходит к его сестре Светке. Кладет руку ей на плечо, и Светка тут же отмирает, начинает изображать девчонку-модницу, которая крутится-вертится перед зеркалом, невидимую пышную-юбку-до-пола расправляет, а потом вдруг — раз, и превращается в кошку. Она не мяукает, потому что так нельзя, все нужно показывать молча, но сразу видно, что в кошку превратилась: вытягивает руку, как лапу, вылизывает длинным розовым язычком, изгибается грациозно, довольная собой, а потом — цап лапкой собственный невидимый хвост, и ну кружиться!

Светке-кошке уже не до нас, она увлечена новой игрой, охотится на собственный хвост. Хорошая из Светки вышла кошка, веселая, мне бы домой такую, да родители не разрешают. Говорят: а как в отпуск ездить? Как будто кошка сама без нас месяц не может прожить. А она еще как может! Живут же некоторые кошки всю жизнь во дворе без всяких хозяев, и ничего им не делается…

Наташка идет дальше, оживляет поочередно обеих Маринок, и рыжая показывает, как лягушка превращается в принцессу (у нее очень смешно вышло), а Маринка из пятого подъезда — как старушка становится маленькой девочкой, и это совсем не смешно, зато очень красиво и даже немножко страшно. А я, тем временем, окончательно принимаю решение: стану деревом. Все равно ничего больше в голову не приходит. И скорей бы уже Наташка меня оживила: ясно, что и как показывать, да и нос чешется, терпеть невозможно.

Но Наташка отходит от меня все дальше, и теперь теребит Ленку Олейниченко. Ленка показывает, как Колобок (катится по траве, кувыркаясь через голову) превращается в гусеницу (теперь она вытянулась и ползет — не по-пластунски даже, а вот как самая настоящая гусеница, изгибаясь всем телом). Ленка обычно не очень интересно придумывает, зато она занимается художественной гимнастикой, и как она кувыркаться-изгибаться, конечно, никто больше не умеет. Здорово у нее получается! Наверное, ей и водить потом. Я так думаю, Наташка именно ее выберет.

Хоть бы она теперь ко мне подошла! Но Наташка идет оживлять Игоря, а я, чтобы забыть про нос, который чешется все сильнее, начинаю представлять себя деревом, заранее. Если я дерево, у меня должны быть корни, а как это показать, я не знаю. Зато могу очень хорошо представить себе, какие у меня длинные корни, они растут глубоко-глубоко под землей, так что я не смогу сдвинуться с места, даже если очень захочу, даже если мама вернется с работы и позовет меня обедать, все равно не смогу сделать ни шагу, потому что у меня теперь корни. Я здорово себе это представляю, даже больно немножко стало, потому что один корешок кто-то грызет. Наверное, мышка, или даже целый крот. Если бы жук какой-нибудь, мне бы, наверное, только щекотно стало: я же большое дерево!

Игорь показывает, как солдат (марширует, стреляет из невидимого ружья) превращается в собаку. Когда он по-собачьи задрал ногу на дерево, Сережка не выдержал и заржал. Наташка смотрит на него, головой качает укоризненно. Сидеть Сережке без следующего задания! А мне почему-то совсем не смешно, и нос у меня больше не чешется, потому что деревья никогда не смеются, и носов у них, то есть, у нас нет. Если бы еще корешок никто не грыз, совсем хорошо было бы. Но и так ничего, можно жить. Когда зуб болит, в сто раз хуже!

Игорь еще бегает на четвереньках, с высунутым языком, а Наташка уже идет оживлять Сережку — раз уж все равно засмеялся, пусть показывает свое задание. Но он как раз ничего толком не придумал: сначала втянул щеки и живот, а потом надул. И что с того, спрашивается? Наташка тоже не понимает, и вообще никто не понимает.

— Это человек был худой, а потом быстро потолстел, как дядя Жора после больницы. Это тоже такое превращение, даже мама говорила: «Во что он превратился?» — обиженно объясняет Сережка и с независимым видом идет к качелям, как будто бы не играет больше с нами. Но понятно ведь, что одно-два задания пропустит и вернется. Мы же вон как разыгрались!

Наташка идет к очкастой Таньке, а я даже радуюсь. Я больше не хочу, чтобы Наташка ко мне прямо сейчас подошла, мне уже нравится быть деревом, я теперь хочу побыть деревом подольше.

У меня та-а-а-акие корни! Только как это всем показать, непонятно. Зато понятно, как надо будет показывать ветки. Ветки можно изобразить руками. Хотя, конечно, руки только две, а я, если уж стану деревом, то таким, у которого очень много веток. Большим-пребольшим, густым-прегустым, раскидистым и крепким, чтобы от меня была хорошая тень, и чтобы дети лазать на меня могли — и не только самые ловкие, а все, кто захочет, даже толстый Боря из второго А, ему же обидно, что он никуда не может залезть, он даже ревел однажды за гаражами, когда мы вишни рвать полезли, думал, никто не видит… Ну вот, на меня пускай залезает, мне не жалко, у меня ветки крепкие.

И еще я хочу, чтобы у меня были листья, а не иголки, это важно. Елкой я точно не хочу быть, а то срубят на Новый год, украсят шарами и ватой, а через неделю на помойку отнесут, нет уж, спасибочки!.. Ну и вообще листья лучше иголок, красивее и не колются. И еще я хочу обязательно цвести весной, а потом чтобы фрукты на моих ветках выросли какие-нибудь вкусные и красивые. Вот вишней, например, быть не хочу: у вишни ягоды мелкие и кислые, хотя цветет она, конечно, здорово. Лучше всего быть персиком, или абрикосом, но они на юге растут, а у нас из фруктовых деревьев есть только вишни, яблони и груши. Но груши мне не очень нравятся. То есть, они вкусные, но некрасивые какие-то, кривые. Значит, получается, надо становиться яблоней? Ну и очень даже хорошо. Яблони мне всегда нравились, и яблоки я люблю.

Танька что-то там показывает, но я, честно говоря, на нее уже не смотрю. Мне сейчас другое интересно: какие у меня ветки толстые и длинные, оказывается! А цветы уже облетели, зато появились крошечные яблочки, они пока похожи на зеленые ягоды шиповника — такие махонькие. Но они еще вырастут, порозовеют, будут сладкие-сладкие, я точно знаю. Если уж я теперь яблоня, если уж стою тут, с места сойти не могу, если не умею даже прогнать мышь, которая грызет-точит мой корешок, то, по крайней мере, ясно, зачем все это нужно. Яблоки у меня будут такие крупные и сладкие, каких не только в нашем дворе, а во всем городе никто не выращивал! Попробуете потом, узнаете, какая из меня получилась яблоня…

— Кто идет в кино на два часа? — вдруг спрашивает Наташка.

Она так ко мне и не подошла почему-то. И никто не подошел. Игра как-то сама собой закончилась. Все галдят, обсуждают: идти в кино, или нет? И выходит, что надо идти, а значит надо у родителей отпроситься. Светка с Димкой бегут отпрашиваться, и Игорь тоже, и Танька. Ленка Олейниченко говорит, что у нее в два часа тренировка, и тут же начинает кувыркаться, чтобы все обзавидовались, а Наташка отпрашиваться не идет: ей родители все разрешают, даже в центр на трамвае ездить, она же большая совсем. У рыжей Маринки никого нет дома, так что ей точно можно пойти в кино, зато у нее нет десяти копеек на билет, а у другой Маринки есть целых пятьдесят копеек, но она в кино не хочет, а хочет на качелях кататься, а там Сережка сидит, дуется на всех. Наташка с Маринкой идут его уговаривать, чтобы слез и дал покататься, а рыжая Маринка идет с ними: ей десять копеек на билет нужно. Мне тоже нужно десять копеек на билет, я тоже, наверное, хочу в кино и покататься тоже хочу, но я не могу подойти к качелям: у меня же теперь корни! Я даже позвать их не могу — то есть, я-то зову, но они не слышат. Я тоже не всегда слышу, как деревья зовут, у меня только с орехом иногда получалось, пока он рос у нас в саду, и мы дружили, а теперь, получается, можно было бы снова дружить, мне больше и не с кем, но он же далеко отсюда растет, а я не умею дружить с теми, кто далеко.

— А где Женька? — спрашивает Сережка у Наташки.

Они все уже помирились, и Маринка вовсю раскачивается на качелях, а другая, рыжая Маринка прыгает от радости и бежит домой: Сережка сказал, что купит ей билет и еще мороженое в стаканчике, если она за это отдаст ему картинку с ковбоем, которая у нее над кроватью висит, а ей и не жалко ни капельки, ей этот ковбой уже надоел, она прямо сейчас его принесет.

Наташка оглядывается по сторонам, пожимает плечами. Дескать, не знаю я, где Женька. И тут мне становится по-настоящему страшно, потому что Женька — это у нас я, и вот же я тут стою, на краю волейбольной площадки, у всех на виду, а Наташка меня не видит, и Сережка не видит, и вообще никто. Я им кричу: «Вот же я, вот!» — но они не слышат, потому что почти никто, почти никогда не слышит, как дерево разговаривает, даже если оно уже не просто «разговаривает», а очень громко кричит. А подойти сзади и хлопнуть по плечу я теперь не могу, потому что у меня корни, потому что у меня яблочки маленькие, мне их вырастить надо, ну и вообще, не выкапываться же из-за какого-то дурацкого кино, да и нельзя мне выкапываться, завяну ведь, и как же тогда?

СЛЕПОЙ КОТ

Мне водить, как всегда. Да я и не против.

Стою столбом в самом центре двора, влажная от вечерней росы трава холодит босые ступни, колючий какой-то колосок забрался под коленку, щекотно.

Ничего не вижу, вообще ничегошеньки. Глаза мои закрыты, захочешь — не откроешь. Да и против правил это — глаза открывать. А правила нужны, когда играешь. Интересных игр без правил не бывает; все известные мне игры без правил — скука смертная, хуже того, скука бессмертная,неодолимая, непобедимая, зеленая как болотная ряска тоска, так что если уж согласился играть, будь любезен соблюдать правила, пока игра не закончится. Потом — другое дело.

Я уже в который раз согласился играть и — ну да, снова стою столбом. Ничего не вижу. Зато слышу преотлично, да и говорить могу. Не так плохо.

Слышу, все слышу, а как же. Визжат, пищат, хохочут бесенята мелкие, галчата крикливые, замурзанные. Весело им. Известное дело, веселее быть мышкой, чем кошкой — в начале игры. Зато кошкой хорошо быть в финале, если ты ловок, конечно. Неуклюжий кот — посмешище, мышам — счастье, но играть с таким скучно. Все уцелеют и будут довольны, но вряд ли еще хоть раз позовут играть незадачливого хищника.

Я не так уж ловок, но и не совсем растяпа, поэтому меня часто зовут играть. Очень часто. Со мной интересно. Мышатам моим до самого конца будет казаться, будто исход игры под вопросом, не предрешен.

Ну да, не предрешен — в каком-то смысле. Пока глаза мои закрыты, всякое может случиться, не спорю.

— Начинаем! — кричат. — Начинаем!

И правильно, давно пора. Чего тянуть-то?

Верещат, уворачиваются, ускользают, как рыбки речные, как обрывки похмельных сновидений (мне не снятся сны, да и похмелье неведомо, но личный опыт — не единственный способ узнать, как что бывает).

Повинуясь не столько правилам игры, сколько собственному любопытству и желанию рискнуть, они не убегают, не удаляются от меня на безопасное расстояние, хотя, казалось бы, что их держит? Уж точно не я. (Пока — не я.) Однако же крутятся где-то совсем рядом, под ногами, протяни руку — и… Ан нет, ускользнула от меня сладкая мышка, шкурка шелковистая, ушки на макушке, глазки-бусинки. Убежала, выкрутилась как-то, а ведь сама хотела замешкаться, меня не проведешь. Но нет, передумала, испугалась, увернулась в последний момент, когда я уже был уверен, что добыча у меня в руках — первая на сегодня, самая желанная. И вот, упустил. Что ж, и на старуху бывает проруха; и на меня, выходит, тоже бывает, хотя, казалось бы…

Но я не огорчаюсь: мне некуда спешить. Есть пока время, и есть мне место — не под солнцем, конечно, но так даже лучше, под солнцем мне уж точно без надобности…

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан,это правда, но и фазан в укрытии квохчет нетерпеливо: дескать, где же черти носят охотника? Добыча хочет повиснуть на охотничьем поясе, не сомневайтесь. Кому и знать, как не мне. Вот, держу в охапке свою добычу, попался мышонок! Вольно ж тебе было крутиться под ногами ловца…

То-то и оно что вольно.Верещит теперь, а сам-то рад, я же чую.

Ну пусть теперь сидит в стороне, дожидается, пока я прочих изловлю. Дело долгое и, как по мне, веселое.

Кто следующий?

Я хороший ловец. Я не тороплюсь, не утомляю себя, не слишком стараюсь даже, но число смирно сидящих в траве уже сравнялось с числом бегающих и визжащих. Да и нет теперь в них былого задора. Видят, как дело повернулось. Поняли, что не так уж весело удирать от ловкого кота, который хоть и слеп — согласно правилам игры — но безнаказанно дергать себя за усы никому не даст.

Что ж, пожалуй, довольно на сегодня. Все хорошо в меру, да и ночь на исходе.

Я по-прежнему слеп, как крот, но кожей чувствую тьму, знаю: солнце давно уже скрылось за горизонтом, а теперь вот и луна спряталась. Пришло мое время: время собирать камни, пересчитывать пойманных мышат, укладывать их в лукошко, уносить домой, прятать в подпол. Велико мое хозяйство, благословен мой труд, и не видно ему конца. Но на сегодня, пожалуй, хватит. Все устали, да и до третьих петухов не так много осталось. А мне вопли глупых птиц слушать ни к чему.

И тогда я останавливаюсь и говорю:

— Все. Поиграли, и будет. А теперь — поднимите мне веки.

КАЗАКИ-РАЗБОЙНИКИ

Я здорово бегаю, быстрее всех во дворе — если бежать надо не очень долго. А если долго, я могу запыхаться, да так, что в боку колоть будет. Папа говорит, у меня короткое дыхание, я у нас спринтер. Красивое слово, мне поэтому совсем не обидно спринтером быть, тем более, их даже на Олимпийских играх зовут выступать, я сам по телевизору видел, как люди быстро-быстро бегают, а диктор сказал: это спринтеры.

Но все-таки непонятно, как это: короткое дыхание? И у кого оно, интересно, длинное? Они, эти люди с длинным дыханием, что ли, сто минут вдыхают, а потом сто часов выдыхают? Ну, тогда получается, у Витки тоже дыхание «короткое», и у всех в нашем дворе, и в школе тоже у всех, и у самого папы, между прочим. Я специально считал, как он дышит: выдохнет всего за несколько секундочек, и снова быстро вдыхает. Я тогда спросил: он, что ли, тоже спринтер? И вообще все? А папа засмеялся. Он всегда смеется, если я что-то спрашиваю, и не объясняет ничего. Мама говорит, он на работе объяснять устает, поэтому дома только шутит. Обещает, вот я вырасту, закончу школу, стану студентом, и тогда еще папиных объяснений наслушаюсь, даже надоест. А пока лучше его не трогать.

Но я все равно иногда его трогаю. Не могу же я еще целых восемь лет ждать, до института. Восемь лет — это я столько живу. Очень долго. За это время так много всего успело случиться! Мало того, что мы с Виткой выросли и в школу пошли, мы еще с тех пор два раза переезжали. Первый раз я не помню, но мама говорила, мы раньше с бабушкой Анной жили, а потом от нее уехали. А второй раз — это совсем недавно, в прошлом году. Так весело было переезжать! Мы последние две ночи спали на полу, как туристы, а на обед ели копченую курицу и бутерброды с сыром, потому что мама все кастрюли упаковала. Я бы хотел, чтобы они вообще навсегда потерялись, тогда бы и супа никакого никогда не было… А потом, когда все уже собрали, и машина за вещами приехала, Витка в коробку спряталась, мы ее все вместе долго искали, а когда нашли, мама не сердилась, а смеялась, ну и мы с папой тоже. Витка такая смешная была в этой коробке, бант сама на себя навязала, говорит: «А это вам подарочек!» Я даже пожалел, что сам не спрятался. Но Витка — она у нас всегда самая хитрая была.

Ну вот, так мы переехали и живем. Мне тут больше нравится, чем в старой квартире. У меня, во-первых, теперь своя комната есть, а у Витки — своя. Раньше мы с ней вдвоем в одной комнате жили и все время из-за этого ругались: кому наверху спать, чья очередь свет выключать, и кто опять в чужой ящик свои вещи сложил. Или вот, например, я хочу читать, а она — пластинку слушать. Или наоборот. Так мы друг другу все время мешали, и мама говорила, что сойдет с нами с ума. А теперь, когда Витка мне надоедает, я могу у себя закрыться, хоть на задвижку! А она от меня иногда закрывается, но потом быстро выходит, и мы что-нибудь придумываем. Когда в разных комнатах живешь, легче дружить. Во-вторых, у нас рядом с домом парк, который, если идти долго-долго, уже не парк, а самый настоящий лес. А, в-третьих, тут во дворе у нас с Виткой много друзей, а в старом все были какие-то слишком взрослые и вообще противные.

Ну и пускай. Я-то теперь тут живу, а они там остались, как дураки.

У нас во дворе здорово. Мне раньше, когда мы только переехали, больше нравилось дома сидеть, в своей новой комнате, конструкторы собирать. А когда папа подарил нам с Виткой проектор и диафильмы, я вообще целую неделю на улицу не выходил, по сто раз все пересмотрел, и ни капельки не надоело. А теперь я дома сижу, только если дождь, и никто не гуляет. Даже не думал, что я так подружиться могу, да еще и со всеми сразу! Я даже с некоторыми девчонками подружился. Я раньше думал, они все вредные и скучные, потому что даже Витка бывает вредная и много важных вещей не понимает, хоть и сестра. Но у нас во дворе какие-то хорошие девчонки живут, даже удивительно. Такой дружный двор оказался. Повезло.

Мы тут все время в разные игры играем, а не в одно и то же все время. То в прятки, то в вышибалы, то в «море волнуется, раз», и еще в города. Зимой мы крепость из снега построили и потом воевали за нее, почти по-настоящему, а еще нам взрослые сделали настоящий каток, чтобы в хоккей играть и просто так гонять и прыгать. У нас с Виткой коньки раньше были одни на двоих, потому что она почти не каталась. Но когда каток во дворе залили, мама быстренько купила вторые коньки, специальные девчачьи с белыми ботинками, и к Новому году Витка уже как самая настоящая фигуристка прыгала.

А теперь зима закончилась, скоро вообще лето, и каникулы будут. Скорее бы уже! А то в школьной форме ходить жарко, ну и вообще нет уже никакого настроения в школе сидеть. Тем более, нас дядя Володя, который раньше был товарищ-майор, а теперь на пенсии, луки делать научил, и мы всю прошлую неделю после уроков до самого вечера в мишень стреляли, и кто лучше всех попадал, назывался Робин Гуд, и ему давали поносить дядиволодину зеленую гинастерку — чтобы было ясно, кто чемпион. Я в среду всех победил и в гимнастерке ходил, а потом почему-то стал мазать. Витка говорит, потому что зазнался, а я не зазнался ни капельки, неправда это. Наоборот, волновался больше, поэтому и мазал. Но она, я же говорю, некоторые важные вещи не понимает совсем. И мне не верит.

Но сегодня мы после школы стрелять не будем, потому что уже немножко надоело, и еще мы вчера договорились пойти в парк, играть в казаки-разбойники. Даже заранее посчитались, чтобы знать, кто будет убегать, а кто догонять, и со своими сговариваться, а противнику никаких тайн случайно не выдать. Нам с Виткой выпало, что мы будем Разбойники, и мы очень обрадовались, потому что убегать все-таки гораздо интереснее, чем гоняться. По-моему, гоняться никто особенно не любит, поэтому и считаться приходится. А то бы все только убегали — непонятно от кого.

Мы после школы зашли домой переодеться и пообедать. Боялись, что на обед целый час уйдет, но тут нам повезло: мама сказала, что ей нас нечем кормить, вот только яблоки есть и булки, она еще даже в магазин не ходила, ей некогда, у нее ученики пришли, и вообще она сейчас с ума сойдет. На самом деле, ниоткуда она не сойдет, конечно, это мама только говорит так, когда хочет, чтобы от нее отстали. А мы даже обрадовались, что нет обеда, потому что спешили. Мы же в казаки-разбойники играть договорились. А для этого лучше бы поскорее всем вместе собраться, потому что игра длинная, а в восемь уже стемнеет, нас домой загонят, и надо, чтобы к этому времени уже кто-нибудь кого-нибудь успел победить, а то непонятно, зачем играли. Мы так маме и сказали, чтобы она не переживала. Она засмеялась и дала нам с собой по два яблока и по булке. Сказала, что зато ужин у нас будет праздничный: она пирог испечет и еще что-нибудь.

И мы, конечно, вышли во двор самые первые. Целый час ждали, пока все соберутся. Катались на качелях, яблоки грызли. А когда уже испугались, что все передумали играть, пришел Ваня Мельников, за ним — Анютка, а потом и все остальные. Мы еще раз на всякий случай обсудили новые правила. Мы вчера как раз решили, что Разбойники должны оставлять знаки для Казаков, но не обязательно стрелки мелом рисовать, как положено, а любые знаки можно: хоть ленту на дерево привяжи, хоть кроссовки на пенек поставь — да что хочешь, лишь бы что-то необыкновенное вышло и заметное. Это Витка предложила, и сначала те, кому выпало Казаками быть, не соглашались, сказали: хи-и-и-и-итренькая! — но Ваня Мельников за нее заступился. Говорит: а что, хорошие правила, так даже интереснее. Он всегда за Витку горой, даже сейчас, когда ему от этого хуже: он же за Казаков играет, и теперь им в сто раз труднее нас искать будет. Но он такой, любит, когда трудно.

И вот мы начали играть. И мы, Разбойники, пошли в парк первые. Договорились, что Казаки только через пятнадцать минут начнут нас искать. У Антона есть часы, он время засек. Витка говорит, фигушки — через пятнадцать, они через пять минут уже за нами побегут, а я, например, верю, что все будет честно: какая же это игра, если правила нарушать? Так никому не интересно. Вот если бы мы настоящие разбойники были, которых умри, но поймай, тогда — да.

В самом начале парка, где малышовая песочница, и медведи деревянные стоят, Светка Ивашова нарисовала на песке семиконечную звезду, а в центр воткнула бумажный красный мак. Чтобы было сразу ясно: тут мы разделились на семь разных отрядов. Сама Светка одна, и Тимка тоже один, и еще Лева. Они сами так захотели, у них у всех какие-то свои секретные убежища, наверное — так чтобы никому не показывать, вдруг потом еще пригодится. Мы с Виткой решили убегать вдвоем, все-таки у нас все главные секреты общие. Боб с Пашкой и Коля с Маратом тоже по двое, а Макс, Гарик и Анютка втроем. Ну, они вообще неразлейвода — так мама любит говорить, если видит, что кто-то всегда вместе. Мы с Виткой — то разлей, то не разлей, у нас по-всякому бывает, но когда что-то серьезное случается, например, от Казаков надо удирать, так мы лучше вдвоем будем, чем поодиночке.

Поэтому сегодня мы вместе. Бежим по узкой тропинке, сворачиваем за кусты сирени, и дальше, напролом. Я не очень быстро бегу, чтобы Витка не отставала, да и сам не хочу запыхаться раньше времени.

— Надо знак какой-то оставить, — говорит Витка. — Я на кусты бумажного чертика посадила, но теперь еще что-то надо, а то нечестно. Давай… Нет, я лучше придумала.

Достает из кармана мамину булку, отламывает от нее большой кусок и кидает на тропинку.

— Как думаешь, сойдет? — спрашивает.

— Сойдет, — отвечаю.

Я и правда так думаю. Нормальный знак: просто так булки на дороге не валяются, значит можно догадаться, что это мы оставили. Можно, но очень-очень трудно. И это хорошо.

— А если ее птицы склюют, мы не виноваты, мы же честно оставляли! — торжествует Витка.