Жюль Верн

Инстинктом художника он чувствовал за словами отчетов какую-то особенную, никем еще не разгаданную волшебную глубину. Он внимательно вчитывался в каждое слово. Он еще не знал точно, зачем ему все это, но чувствовал — надо… понадобится… Каким-то образом музыка, и прежде так часто звучавшая в его душе, начинала менять тональность. Всё самое интересное, всё, обратившее на себя внимание, он заносил в самодельные тетрадки своей картотеки. Теперь чего только в ней не было! И маршруты далеких плаваний, географические и научные открытия, новинки техники, схематические карты плохо изученных земель. Даже заметки о том, как будут выглядеть города будущего, там были…

34

Онорину Жюль честно предупредил, что утренние часы всегда будут отдаваться литературным занятиям.

— Это принесет нам деньги?

Он честно ответил:

— Нет.

Веру в быстрый успех он успел подрастерять.

Но работал. Каждое утро работал. Онорина же вставала около семи.

В своих привычках и вкусах Онорина оказалась такой же последовательной, как и муж. Что бы в мире ни происходило, какие бы события ни волновали Париж или заморские территории, завтрак в уютной маленькой столовой (она служила Жюлю Верну и кабинетом) подавался ровно в девять. Пуста домашняя касса или нет, есть лишний франк или нет, — обход бутиков и модных лавок входил в число главных развлечений Онорины. А Жюль пил свой кофе (всегда превосходный), просматривал свежие газеты и слушал болтовню жены, которая обо всем знала намного больше, чем любая самая информированная газета…

Около десяти Жюль Верн отправлялся на биржу.

В конторе брокера Эггли он сразу попадал в финансовый шторм, иначе это не назовешь. В 1857 году во Франции, а потом почти во всей Европе разразился мощный экономический кризис. Неудачные попытки отдельных биржевиков выправить положение собственными силами только ухудшали ситуацию. Газеты полнились тревожными новостями. Писали об ужасном восстании в Индии. Это, конечно, больше касалось Англии, но французские корабли тоже плавают по океанам, в том числе и у берегов Индии. В Китае длились «опиумные войны». Одна за другой назначались военные экспедиции в Японию, Аннам, Мексику, Сирию. Успех или неуспех на далеких азиатских и африканских рынках незамедлительно отражался на курсе ценных бумаг. Банковский работник Жюль Верн обязан был тщательно следить за колебаниями ценных бумаг, за состоянием дел иностранных казначейств, за прибылями отечественной промышленности, французских железных дорог, торгового флота. Но даже на бирже существовали тихие уголки, где всегда можно было обменяться с друзьями свежими литературными новостями, посмеяться над карикатурами в газетах. В определенное время под колоннадой собирались Шарль Валю, бывший сотрудник журнала «Семейный альманах», Дюкенель, мечтавший стать директором театра Шатле (мечта его сбудется), Филипп Жиль, сменивший Жюля Верна в «Лирическом театре»; через пять-десять минут к ним присоединялись пианист Делиу, романист Фейдо и еще такие же отъявленные «финансисты», — неудачниками себя, впрочем, не считавшие.

Сквозь трещины каменных плит прорастала трава. Колонны нагревались на солнце.

«Мертвый город застыл в глазах, давай завоюем себе новые земли!» — такие песенки распевали тогда во всех кабачках Латинского квартала. Созданный в 1831 году французский Иностранный легион рос, утверждался. Любой француз, отвечавший определенным физическим кондициям, мог отправиться в заморские территории — подальше от скуки и безденежья.

«Мы печатаем шаг, мы хотим прочесать дальние страны!»

Брат Поль, морской офицер, плавающий по далеким морям, не раз слышал такие распевы. «Отправляйся-ка, парень, отправляйся на поиски незнакомого цветка в дальние страны, лежащие там, за океаном». Поль не раз бывал в заморских владениях Франции. «Пусть дрожат те, кому хотелось бы остановить тебя!»

Легион — наше отечество. Легион поет только свои песни.

«Кровяная колбаса! Колбаса для эльзасцев, швейцарцев, лотарингцев…»

Le Boudin (кровяная колбаса) — синее шерстяное одеяло, символ легиона, его носят легионеры на своем ранце. «Легион — это Тонкий. Легион — это Аннам! Легион — это Сенегал! Le Boudin! Кровяная колбаса! Лихорадка и огонь…» У легионеров даже темп маршировки был другой. Обычные армейские подразделения маршируют со скоростью 120 шагов в минуту, в легионе — только 88. В песках больше не сделаешь. Целый месяц газеты восторженно обсуждали историю о том, как некий удачливый французский консул на свой страх и риск купил у султана Сомали целый городок вместе с жителями. Казалось, сама Земля каждый день стремительно расширяется. Немудрено, что любопытные постоянно торчали в книжных лавках.

— У вас есть новые географические карты?

— Придется подождать. Но они уже печатаются.

По воскресеньям Жюль с удовольствием водил Онорину и падчериц в зоологический сад.

— Ой, какое удивительное животное! — Онорина не находила слов.

— Это окапи, — солидно и со знанием дела пояснял Жюль.

— А это что такое? Что это за птица?

— Это ехидна. Просто у этого животного, как у птиц, клюв.

Онорина смотрела на мужа чуть ли не с испугом. Мало того что он знал всех этих ужасных актеров и поэтов Монмартра, этих придурков, грубиянов, алкоголиков, теряющих время за «зеленой колдуньей», этих падших девок, строящих из себя нежных фей, — Жюль вообще знал имена всему. Зверям, травам, птицам, рыбам, насекомым, планетам, морям, островам, звездам. Разговаривать с Жюлем было страшно: знакомые слова у Онорины быстро заканчивались, а у Жюля таких проблем не было, он продолжал и продолжал говорить. Со звезд переходил на рыб, с рыб на птиц и на необыкновенных животных, с Фламмариона на Ламарка, с Магеллана на Ливингстона, а когда Онорина совсем теряла нить рассуждений, вдруг вспоминал о любимом Александре Дюма-отце. Это имя успокаивало Онорину. Ода, Дюма! Конечно, Дюма! Человек-праздник! Его читают даже белошвейки!

Но Жюль переходил на исторические романы, и Онорина испытывала разочарование.

Зачем ей романы, тем более исторические? Они длинные и скучные. Зачем ей знать, о чем пишет некий господин Бальзак? Наверное, о страшном. Или этот Лоренс Стерн. «Сентиментальное путешествие». Разве путешествия бывают сентиментальными? Онорина предпочла бы услышать что-нибудь остренькое, пикантное. Что ей до книг, в которых главным, видите ли (по словам Жюля), является достоверный пейзаж. Онорина считала (и не без оснований), что достовернее всего на свете не какой-то там дурацкий пейзаж или сантименты какого-то путешествия, а истинная, непридуманная любовь мужчины — к женщине и все такое прочее. Звезд и рыб — миллионы, насекомых еще больше. Какой смысл знать по имени каждое живое существо? Хоть 100 лет живи, всех даже не перечислишь. Пусть себе птицы летают, жабы прыгают, рыбы ныряют. Какая разница, как их обозвали двуногие ученые чудаки?

— Смотри, Жюль, какая собачка!

35

Слепые застилая дни, Дожди под вечер нежно-немы: Косматые цветут огни, Как пламенные хризантемы, Стекают блики по плечам Домов, лоснятся на каштанах, И город стынет по ночам В самосветящихся туманах… В ограде мреет голый сад. Взнося колонну над колонной, Из мрака лепится фасад — Слепой и снизу осветленный. Сквозь четкий переплет ветвей Тускнеют медные пожары, Блестят лучами фонарей Пронизанные тротуары. По ним кипит людской поток Пьянящих головокружений — Не видно лиц, и к стеблям ног Простерты снизу копья теней. Калится рдяных углей жар В разверстых жерлах ресторанов, А в лица дышит теплый пар И запах жареных каштанов. М. Волошин. Париж зимою. 20 апреля 1915 года

36

В апреле 1859 года Франция и Сардинское королевство, заключив специальное соглашение, выступили против Австрии. Все лето биржу лихорадочно трясло. Работы было так много, что Жюлю пришлось даже изменить распорядок; бывало, он и ночь проводил в биржевой конторе.

Но все же выдавалось и свободное время.

«Мы только что вернулись из сельской местности Эссон, — писал Жюль отцу. — Онорина, я, Валентина, Сюзанна, Иньяр, Делиу и Леруа, мы всей компанией провели три дня у Огюста. Было весело, несмотря на сорокаградусную жару. А через недельку мне представится возможность побывать у вас в Нанте, правда, уже одному, без Онорины и детей. Альфред Иньяр (агент пароходной компании в Сен-Назере) предлагает мне и своему брату Аристиду бесплатную поездку в Шотландию и обратно. Представляешь? Дел много, но я, конечно, не премину воспользоваться такой возможностью…»

Аристид Иньяр и Жюль Верн действительно отправились в путешествие.

Первым портом захода парохода «Принц Уэльский» оказался Лондон. Пока Иньяр с энтузиазмом великого композитора копался в партитурах Лондонского музыкального общества (он в то время писал оперу «Гамлет»), Жюль съездил на верфи Депфорта, где заканчивалось строительство гигантского по тем временам трансатлантического парохода «Грейт Истерн».

— Вот будущее! — восхищался он.

И было чем восхищаться! 210 метров в длину, 25 метров в ширину. Водоизмещение 32 тысячи тонн. Пять дымовых труб, шесть мачт. Гребные колеса диаметром чуть ли не в 18 метров приводились в движение двумя паровыми машинами по 500 лошадиных сил, а гребной винт с размахом около семи метров — машиной в 1600 лошадиных сил. Вдобавок еще и паруса общей площадью в 5400 квадратных метров. Экипаж из пятисот человек. Каюты на пять тысяч пассажиров. Настоящий город! Всё в этом пароходе поражало. Ему даже не требовалась дозаправка по пути через океан — места для угля в трюмах хватало…

Из Лондона друзья проследовали в Ливерпуль.

Из Ливерпуля на Гебриды, а с островов — в Эдинбург.

В Шотландии Жюль смело спускался в угольные шахты, что впоследствии помогло ему в написании романа «Черная Индия». Он любил Шотландию — сказывалась материнская кровь. Всё в Шотландии его восхищало. Он посетил замок Холируд, постоял у памятника обожаемому им Вальтеру Скотту.

«У ног расстилалась удивительная панорама Эдинбурга, — писал он позже в «Черной Индии». — Чистенькие прямые кварталы нового города, нагромождение домов и причудливая сетка улиц Старой коптильни. Над всем этим господствовали две высоты: замок, прилепившийся к базальтовой скале, и Колтон-Хилл с руинами памятника на округлом хребте. От столицы лучами расходились прекрасные, обсаженные деревьями дороги. На севере Фортский залив, подобно морскому рукаву, глубоко врезался в берег, открывая Лейсский порт. Выше, на третьем плане, развертывалось живописное побережье Файфского графства, а дальше — прекрасные песчаные пляжи Нью-Хейвена и Портобелло, где песок окрашивал в желтый цвет первые волны прилива. Даль оживляли рыбачьи лодки и два-три парохода, поднимавших к небу султаны черного дыма…»

А ведь совсем недавно он писал глупенькие водевили. 

37

Вернувшись в Париж, Жюль узнал о подписанном в Виллафранке перемирии между императорами Наполеоном III и Францем Иосифом.

«Вот и долгожданный мир, — написал он отцу. — Стоило ли тратить пятьсот миллионов франков, чтобы прийти к такому результату?»

Отвечая на деловые вопросы отца, он не забывал напоминать: «Я глубоко верю, что рано или поздно достигну литературного успеха. Правда, меня страшит то, что в свои тридцать два года я все еще не занял прочного места в литературе…»

Но он работал.

Вставал в пять часов утра.

Это раздражало Онорину, у них возникали конфликты.

Как бы в утешение за домашние ссоры летом 1859 года судьба поднесла Жюлю Верну прекрасный и тревожный подарок. В одном из художественных салонов, а может, на выставке или театральном вечере (сейчас можно только гадать), он познакомился с некоей Эстель Энен. Биографы Жюля Верна обратили внимание на дату, подчеркнутую в романе «Замок в Карпатах» самим автором — 29 мая того года. Возможно, именно в мае, именно 29-го числа они встретились. В любом случае встреча произошла задолго до августа, потому что 30 августа упомянутая молодая дама («белокурая красавица») вышла замуж за нотариуса Шарля Дюшена…

Многие десятилетия при жизни писателя и после его смерти об отношениях его с мадам Дюшен ходили только неясные слухи, что, видимо, всех устраивало. Когда Жюля Верна не стало, родственники его категорически отказывались публиковать что-либо, известное об этих отношениях. В замечательной (хотя и не всегда искренней) книге внука писателя Жана Жюль-Верна[16] об отношениях мадам Дюшен и Жюля Верна сказано было весьма туманно:

«Сирена, чье влияние на писателя было предано гласности его романтическим биографом, госпожой де ла Фюи, вероятнее всего, ничем не походила на женщину, которая рисуется лукавому воображению. Это была дама серьезная, широких взглядов, с ней он мог обсуждать интересующие его вопросы, а кроме того, она предоставляла ему возможность мирно работать. Помнится, она жила в Аньере, в то время место это было тихое и спокойное. Фамилию мадам Дюшен можно отыскать в архивах, так как я имел неосторожность сообщить ее госпоже Аллот де ла Фюи, оставившей мое письмо в своих бумагах. Я называю эту фамилию с некоторой осторожностью, ибо мне так и не удалось установить, кто была эта дама. Тем не менее одна особенность не может не привлечь внимания: ее имя свидетельствует о том, что она принадлежала к одной из нантских семей. Не исключено, таким образом, что Жюль Верн просто возобновил старое знакомство… Мадам Дюшен умерла лет на двадцать раньше Жюля Верна. Есть основания полагать, что она принадлежала к его поколению, а возможно, была и старше его. Во всяком случае, сомневаться не приходится: Жюля Верна связывала с этой дамой большая духовная близость, она проявила себя достойной собеседницей, и оба они относились друг к другу с живейшей симпатией. Мне скажут, что симпатия между мужчиной и женщиной называется любовью. Не спорю, но позволю себе заметить, что любовь многогранна, приведу один лишь пример: любовь Лауры и Петрарки, послужившая поводом для стольких словесных излияний».

Как уже говорилось, из чисто моральных соображений (может быть, и ложных) после смерти Жюля Верна родственники наглухо закрыли его архив. Таким образом приятельницы парижской юности Жюля Верна остались безвестными, но о мадам Дюшен сейчас мы, к счастью, знаем многое. Даже то, с каким приданым она шла замуж за Шарля Дюшена (30 тысяч франков) и под какие проценты муж брал кредит, чтобы купить нотариальную практику.

Но нам важно другое.

Мадам Дюшен (она была моложе Жюля Верна на восемь лет) сыграла в жизни писателя огромную роль. С именем Эс-тель связаны романы Жюля Верна «Париж в XX веке», «Плавучий остров», «Замок в Карпатах». Скрытые намеки разбросаны по многим другим книгам Жюля Верна. Их общая (внебрачная) дочь Мари дала толчок роману «Невидимая невеста». Под названием «Тайна Вильгельма Шторица» роман этот был опубликован только после смерти писателя.

Известно, что мадам Дюшен была знакома с Надаром — близким другом Жюля Верна.

Надар, настоящее имя — Каспар Феликс Турнашон (1820— 1910), был известен всему Парижу. Писатель, театральный художник, карикатурист, смелый воздухоплаватель, адепт только что зародившейся фотографии — он во всем с блеском проявил себя. Фотоателье Надара на улице Анжу посещали самые разные люди. Там можно было встретить композитора Гектора Берлиоза (1803—1869), знаменитого строителя Суэцкого канала Фердинанда Лессепса (1805—1894), поэта Шарля Бодлера, русского революционера Бакунина (1814—1876), художника Постава Доре (1832—1883). Фотопортреты гостей Надара не раз издавались отдельными альбомами. Он первый открыл парижанам таинственные катакомбы столицы, первый показал им Париж с высоты птичьего полета.

Не исключено, что и первая встреча Жюля Верна с Эстель Энен произошла именно в фотоателье Надара.

Это была счастливая для Жюля встреча.

Он нуждался в собеседнице, во всем понимающей его.

Мир буквально кипит. В мире происходят значительные события.

Жюль Верн каждый день пополняет свою постоянно растущую картотеку.

В России отменено крепостное право, в Америке идет война за уничтожение рабства, электричество мощно входит в обыкновенную будничную жизнь, человек покоряет воздушные и водные пространства…

Жюлю постоянно нужна собеседница, а Онорина…

Электричество? Но на люстрах все еще красуются свечи. Суэцкий канал? Но Онорина не собирается в Индию. Гораздо больше, чем тибетские базары, ей нравится мир парижских бутиков!

Вот, правда, муж зарабатывает мало…

После бурных ссор с Онориной встречи с Эстель, конечно, казались завораживающими. Ничего такого Жюль Верн не чувствовал со времен своей влюбленности в Каролину. Это настоящее чувство!

Да, конечно, уже с августа 1859 года Эстель — дама замужняя. Но зато и предприимчивая, как многие француженки. Теперь, после знакомства с Жюлем, ей хотелось жить ближе к Парижу, и она уговорила мужа купить дом в Аньере (собственно, пригород столицы) — на набережной Сены, 49. Этот дом и стал местом постоянных встреч Жюля и Эстель, поскольку все будние дни Шарль Дюшен должен был проводить в своем бюро в Кевре…

38

В июне 1861 года брат Иньяра снова предложил Аристиду и Жюлю бесплатное путешествие. На этот раз на угольщике — по разным портам Норвегии, Швеции и Дании. Жюль, конечно, сразу же согласился. Онорина была беременна, Эстель, к его огорчению, тоже (не от него… не от него…), биржа отнимала много времени, а тут снова любимое море, извилистые фиорды, ледники, ветер…

К сожалению, путешествие оказалось недолгим.

В Копенгагене Жюль получил срочную телеграмму: 3 августа 1861 года Онорина родила ему сына. Назвали его — Мишель.

На попутном пакетботе Жюль Верн вернулся во Францию.

39

В те годы Жюль чаще всего встречался с Надаром.

Темпераментом и копной рыжих волос художник напоминал Александра Дюма-отца.

Будущее? Да о чем разговор? Будущее будет прекрасным. Будущее будет исключительно республиканским! Ведь республика — это государство свободы! В свободном воздухе над свободной страной поплывут чудесные воздушные корабли. Кстати, чем не сюжет для большого романа: путешествие на воздушном корабле или на воздушном шаре? А? Чем сегодня можно увлечь уставшего от бесчисленных событий обывателя?

Надар первым разместил в оболочке обычного воздушного шара еще одну — внутреннюю, хитроумно связав ту и другую неким секретным приспособлением. Он построил настоящий шар-гигант и так и назвал его — «Гигант». Надар надеялся выгодно продать его инженеру Лессепсу, точнее, администрации Суэцкого канала — для инспектирования с воздуха. Горячие разговоры в крошечном кабинетике Жюля Верна на бульваре Бон Нувель или в квартире Надара на улице Дофина часто затягивались допоздна. Это раздражало Онорину, потому что Мишель родился болезненным мальчиком и требовал повышенного внимания.

Путешествие на воздушном шаре…

Жюль Верн уловил главную мысль друга…

В задуманном им романе путешественники должны были отправиться на воздушном шаре не куда-нибудь, а в малоизвестную тогда Африку. Там, в тропических лесах затерялся шотландский миссионер Давид Ливингстон (1813—1873). Там, в сердце тьмы, как позже определит атмосферу тропиков Джозеф Конрад, пропали уже многие знаменитые путешественники. Капризы и плач маленького Мишеля, конечно, мешают работать. Мешают бесконечные жалобы Онорины на тесноту и на нехватку денег. Мешает нелюбимая работа в банке. Но…

Писать. Писать. Писать. Ценой каких угодно Усилий. Исчеркав хоть тысячу страниц. Найти сокровище. Свой мир. Свою Голконду. Сюжет, не знающий начала и границ.

Написано о другом писателе, но впрямую относится и к Жюлю Верну.

Он трет вспотевший лоб. В итоге наблюдений Остался перечень ошибок и обид. И только дождь долбит: дай денег, денег, денег! Долбит по капле дождь, и тишина долбит. И если твой башмак по этой грязи хлюпал, Будь трезвым, как вода, и — глупым, глупым, глупым, Как дождь, как ржавая блевота желобов, Как власть традиции, как вечная любовь… П. Антокольский. Бальзак 

Крошечная квартира… Ссоры с женой… Бесконечные капризы Мишеля…

Но одновременно — возвышенные беседы с мадам Дюшен (в те дни, когда ее муж находится в Кевре) и вдохновенные речи Надара!

Законченную рукопись («Пять недель на воздушном шаре») Жюль Верн показал редактору журнала «Обозрение двух миров» господину Франсуа Бюло, который, в общем-то, согласен был ее напечатать, но без гонорара.

— Но я писатель, сударь!

— Но у вас нет никакого имени!

— Зато я написал необычный роман!

— Поздравляю вас. Но все равно вы пока никому не известны. Вот и начните с «Обозрения двух миров». Печататься в таком замечательном журнале почетно само по себе без всякого гонорара.

40

Рукопись у Бюло Жюль забрал.

Но что с ней делать? Опять тупик.

Жюль Верн в тот год так много работал, что в столе у него лежала рукопись еще одного романа — «Париж в XX веке» — фантастического. Мелкий отчетливый почерк, каждая буква одна к другой — Жюль Верн понимал, что даже от почерка многое зависит. Чем неразборчивее рукопись, тем труднее ее оценить.

К счастью, как раз в это время неутомимый Надар познакомил друга с издателем Пьером-Жюлем Этцелем (1814— 1886), надо заметить, очень непростым человеком. В 1848 году энергичный Этцель занимал во временном правительстве место начальника канцелярии министра иностранных дел, затем — морского министра и генерального секретаря кабинета. После переворота, устроенного Луи Наполеоном, Этцель, как многие его друзья-республиканцы, бежал за границу. Своих идей он не растерял, но, вернувшись во Францию, отошел от активной политической деятельности и занялся исключительно издательскими делами. Вполне успешно, между прочим. С Этцелем охотно сотрудничали самые выдающиеся французские писатели, да и сам он писал увлекательные книжки для детей (под псевдонимом П.-Ж. Сталь). Не особенно надеясь на успех, Жюль Верн показал Этцелю свой роман о воздушном путешествии над Африкой.

И услышал, наконец, долгожданное:

— Эта вещь у меня пойдет!