Дело ведьмы

Глава 4

Фелиция огляделась по сторонам камеры, куда её бросили. Одного содержания в этом помещении было достаточно для того, чтобы вконец потрясти и измучить попавшую туда невинную женщину и заставить признаться во всех преступлениях, в которых её обвиняли.

Тюрьма находилась в специально оборудованном подвале, а в камере имелось несколько толстых брёвен, вращавшихся вокруг деревянного столба или винта; в этих брёвнах были проделаны отверстия, куда и просунули руки и ноги несчастной знахарки. В отверстия верхних брёвен вкладывались руки, а в отверстия нижних — ноги, после всего описанного выше брёвна сжимали настолько тесно, что жертва не могла пошевелить ни руками, ни ногами.

Фелиция закрыла глаза и снова вспомнила все ужасы, произошедшие с ней за последние дни. Вот к ней в дом вламываются представители закона и сообщают, что её доставят в город по подозрению в ведовстве. Её, привязанную к седлу лошади, босиком волокут по дороге, ведущей в населённый пункт, а её деревню выжигают, нещадно истребляя людей. Они не дошли до города всего несколько миль, когда знахарка заметила приближающуюся повозку инквизиции. Теперь ей предстояло испытание водой. Фелицию раздели и, крестообразно связав, так, что левая рука оказалась привязанной к правой ноге, а правая рука — к левой, палач три раза на верёвке опустил её в реку. При каждом подъёме она инстинктивно старалась набрать как можно больше воздуха в лёгкие и, наверно, только поэтому сумела сохранить себе жизнь, тем самым обрекая себя на ещё большие муки. Следующим на очереди находилось испытание иглой, проводимое для того, чтобы отыскать печать дьявола.

По убеждению, дьявол при заключении сговора ставит печать на какое-нибудь место на теле новообращенной ведьмы, делая его нечувствительным к любой боли, и укол в это место не вызывает крови. Поэтому палач специально искал на всём теле подозреваемой такое нечувствительное место и делал бесчисленное количество уколов, дабы убедиться течет ли кровь. В конце концов, когда знахарка уже почти потеряла сознание от холода и боли, палач или инквизитор (она не поняла, кто это был) объявил, что печать дьявола найдена, и подозреваемая отправляется в инквизиторскую тюрьму, дабы выяснить, в чём именно заключается её преступление и какого рода колдовство она использовала.

Фелиция открыла глаза и снова обозрела место своего заточения…

Она не знала, сколько часов прошло с того момента, как её сюда бросили, и до того, когда железная дверь открылась, в камеру вошел охранник и хриплым голосом произнёс:

— Пора.

Он подошёл и начал освобождать от оков подсудимую. Как только Фелиция попыталась встать, ноги, много часов лишённые возможности двигаться, подогнулись, и женщина упала не в силах пошевелить руками или ногами. Заключённой казалось, что путь по темным каменным и сырым коридорам занял целую вечность, но когда её ввели в пыточную, где уже собрались все члены инквизиции и палач, она была готова блуждать по этим коридорам всю жизнь, лишь бы не входить сюда. Женщина обозрела адские машины и, почувствовав, как дрогнуло сердце, лишилась чувств. Палач бесцеремонно окатил её холодной водой, возвращая женщину в сознание.

Очнувшись, Фелиция обнаружила себя привязанной к столбу, а инквизиторы тем временем отлаживали орудия для предстоящей пытки. Несколько минут спустя ей пришлось пройти через унизительную процедуру приготовления. Палач раздел её догола и внимательнейшим образом рассмотрел каждую пядь обнажённого тела, чтобы убедиться, не сделала ли несчастная себя при помощи волшебных средств нечувствительной к действию орудий пыток или не спрятан ли у неё где-нибудь колдовской амулет или иное волшебное средство. После всех приготовлений Фелицию усадили на деревянный стул. Один из инквизиторов подошёл к ней и, положа руку ей на плечо, вкрадчивым голосом произнёс:

— Фелиция, ведь ты прекрасно понимаешь, что мы всё равно узнаем, какое преступление ты совершила. Уж не лучше ли тебе самой признаться и покаяться?

— Мне не в чем каяться.

— Значит, не признаёшь себя виновной?

— Нет, не признаю.

— Милая, вот видишь, это называется «жом». Мы поместим большой палец твоей руки между винтами, сожмём их, и, поверь, ничего приятного ты не испытаешь. Так ты по-прежнему не хочешь признать свою вину?

— Я не виновна!

— Жаль, моя милая, что ты не хочешь проявить благоразумие и смирение. Приступайте!

Палач схватил руку знахарки и с величайшим удовольствием воплотил описанную выше пытку в действительность. Фелиция вскрикнула, видя, как из лопнувшей кожи сочится кровь.

— Милая, покайся, ведь ты должна осознавать, что будет только хуже, это только начало, — продолжал свои увещевания инквизитор.

Поскольку это не привело к признанию жертвы, инквизиторы решили ужесточить дальнейшие способы получения раскаяния. Следующим уровнем пытки был так называемый «испанский сапог». Палач заключил ногу жертвы между двумя пилами и сжимал их сильнее после очередного отрицательного ответа на вопрос о признании и раскаянии. Сквозь истошные вопли женщины он сжал эти тиски до такой степени, что кость распилилась, и вышел костный мозг. Крики несчастной были слышны далеко за пределами пыточной, служа напоминанием для других заключённых о том, что ждёт их самих. Так прошло несколько часов. По закону жертва могла быть подвержена пытке только один раз, поэтому судьи часто делали перерывы, чтобы подкрепить свои силы хорошей едой и вином, а тем временем жертва могла часами находиться вздёрнутой на дыбе или сидящей на «деревянной кобыле».

— Эй! Палач, вздёрни-ка её на дыбу, пускай подумает пару часов, пока мы обедаем.

Приказ был исполнен незамедлительно, и инквизиторская коллегия удалилась, оставив несчастную мучиться в таком положении. Вряд ли даже сильный мужчина в течение длительного времени выдержал бы пытку на дыбе и не покаялся во всех предписанных ему прегрешениях, лишь бы снова очутиться ногами на твёрдой земле. Суть пытки сводилась к следующему: руки подвергавшегося пытке связывали на спине и прикрепляли к верёвке. Тело же оставалось свободно висеть в воздухе или клалось на деревянную лестницу, в одну из ступеней которой были воткнуты острые колья. С помощью верёвки, переброшенной через блок, расположенный на потолке, человека поднимали и так вытягивали, что нередко происходил вывих «вывороченных» рук, находившихся при этом над головой. Тело каждый раз внезапно опускали, а потом медленно поднимали, причиняя человеку нестерпимые муки. Фелиция промаялась на дыбе довольно долгое время, прежде чем вернулись её мучители и продолжили истязание несчастной.

Следующей частью сего адского действа было «ожерелье». Кольцо с острыми гвоздями внутри одевали на шею жертвы. Острия гвоздей едва касались шеи, но при этом ноги подвергавшегося пытке поджаривались на жаровне с горящими углями, и человек, судорожно извиваясь от боли, сам натыкался на гвозди «ожерелья». Инквизитор неторопливо задавал до идиотизма похожие по своему смыслу вопросы: «Ты признаешь себя ведьмой?», «Признаешь ли ты своё участие в шабашах, нанесении вреда скоту, урожаю и людям?» или же «Признаёшь ли ты тот факт, что участвовала в сношениях с дьяволом и всячески старалась ему угодить?» Наконец, сквозь бессвязные вопли боли он сумел различить довольно чёткие слова:

— Да! Признаю! Я всё признаю! Будьте вы прокляты!

Инквизитор кивнул, давая палачу знак, что пытка окончена и теперь можно приступать к чтению приговора и оглашению вины.

— Итак, Фелиция Харт, ты признаёшься виновной в ведовстве, сношениях с дьяволом и в пособничестве ему, а также в порче урожая, истреблении скота, человеческих жертвоприношениях, отступничестве от Великой Католической Церкви и ереси. Суд признал тебя ведьмой, и завтра на рассвете ты будешь сожжена заживо на главной площади города.

Глава 5

Утром их разбудили зычные голоса глашатаев, призывавших всех на площадь поглазеть на сожжение ведьмы. Ванда, за время пути соскучившаяся по мягкой и уютной постели, хотела ещё поспать и не придала никакого значения крику, доносившемуся с улицы. Марта же вскочила и с молниеносной скоростью принялась расталкивать Ванду, повторяя:

— Вставай! Слышишь? Вставай! Ванда! Твою тётю сейчас сожгут на городской площади, а ты так и будешь продолжать нежиться в мягкой постельке! Вставай! Вставай, я тебе говорю! Ну, проснись же!

Девушка, с трудом разомкнув свинцовые веки, медленно и очень неохотно встала с кровати.

— Марта, успокойся, тебе просто приснился кошмар, а ты принимаешь его за действительность, такое бывает, я сама иногда путаю сон с явью…

— Ты что, не только оглохла, но ещё и ослепла впридачу?! Посмотри, толпы людей стекаются на городскую площадь и несут с собой кучи хвороста! Фелицию собираются сжечь на костре, ты хотя бы это понимаешь?

Ванда вскочила и, наскоро одевшись, побежала на городскую площадь. Марта опрометью кинулась за ней. На главной и единственной площади города было столько народу, что если бы какой-нибудь особо беспечной птичке захотелось справить нужду, она непременно попала бы на чью-то макушку, шляпу или чепец какой-нибудь достопочтенной матроны. Ванда, расталкивая всех локтями, подобралась вплотную к эшафоту. Запыхавшись, она остановилась у довольно тучной бабы и поинтересовалась:

— Вы случайно не знаете, что здесь происходит?

— Как? Ты разве сама не знаешь? — абсолютно искренне поинтересовалась бабища.

— Неужели вы, в самом деле, думаете, что я стала бы интересоваться об этом у вас, если бы знала ответ!

— Да ты не серчай! Сегодня ведь весь город об этом и говорит: ведьму поймали недалеко от города, осудили, а сейчас сожгут, наверное, вот и всё.

— А кто она, вы о ней что-нибудь знаете?

— Да, собственно, ничего такого, чего не знал бы каждый горожанин. Она была знахаркой в какой-то деревне, а поймали её спустя сутки после того, как она и ещё несколько крестьян разграбили фургончик шерифа, приехавшего за налогами. Деревню выжгли, а ее, обвинив в ведовстве, босиком приволокли в город.

Ванда стояла, чувствуя, что её начинает бить крупная дрожь.

— А имя? Вы знаете её имя?

— Имени? Нет, имени я не знаю. Да и какая кому разница, как зовут ведьму? Ведь для всех важно не то, как её зовут, а то, что она ведьма.

Разговор прервался появлением конвойных и худой, сильно измождённой и избитой женщины. Ванда пригляделась и с трудом узнала в этой несчастной свою тётю, слывущую знахаркой в той деревне, что выжгли представители закона. Рослый мужчина начал привязывать осужденную к столбу, вбитому посередине эшафота, основание которого было завалено хворостом.

Секунду спустя в бывшую знахарку полетели камни, сопровождаемые криками: «Ведьма». Они больно били женщину по лицу и телу, оставляя после себя кровавые подтёки. Ванда стояла, не находя в себе сил пошевелиться, и смотрела на ужасающее своей жестокостью зрелище. В это время на эшафот взбежала какая-та маленькая девочка и, попытавшись закрыть Фелицию своим телом, закричала:

— Стойте! Хватит! Она не сделала ничего плохого! Она же лечила людей!

Несколько минут спустя Ванда узнала в кричавшей Марту и бросилась к ней, но толпа, сбежавшаяся вплотную к эшафоту, не дала сделать ей и шага. Прицельно брошенный камень попал в голову девочке. Чуть слышно вскрикнув, она упала на плохо обтёсанные доски эшафота, тёмная лужа крови неспешно разливалась вокруг. Увидев это, Фелиция истошно закричала:

— Ребёнка! Ребёнка за что?! Чёртовы фанатики! Чтоб вы сдохли!

Ещё один камень, брошенный в знахарку, ещё больше усилил поток её проклятий, сыпавшихся на головы всех присутствующих. Ванда стояла, закусив губу, не в силах сдержать рвущиеся наружу рыдания. Жаркие языки разгоравшегося пламени начали лизать тело привязанной к столбу женщины.

Крики проклятий сменились криками боли. Теперь Ванда уже не сдерживала слезы, быстро катившиеся по щекам. Впервые в жизни ей показалось, что она потеряла всё, что у неё было. Потеряла тётю, сестру. Марта не была ей родной по крови, но жизнь связала их гораздо крепче. И вот сейчас Ванда видела, что тела дорогих ей людей пожирает огонь, а она, она, будучи настоящей ведьмой, стояла и абсолютно ничего не могла сделать, чтобы помочь своей тёте или хотя бы Марте, чьё тело один из конвойных так спокойно и равнодушно бросил в огонь, словно он каждый день только и занимался тем, что сжигал невинных людей. Так девушка и стояла, ненавидя всех этих людей, рука которых не дрогнула перед убийством ни в чём неповинных женщины и ребенка.

Фелиция, душа которой уже отлетела в мир иной, престала биться в агонии. Люди, поняв, что зрелищ на сегодня больше не предвидится, начали расходиться по домам, тихо, почти неслышно обсуждая произошедшее и обмениваясь впечатлениями, вызванными казнью. Шли долгие и томительные минуты какой-то неестественно мёртвой тишины, а Ванда всё ещё стояла на городской площади возле наполовину сгоревшего эшафота, и только крупные капли начинавшегося дождя смогли вывести её из этого состояния…

Она решила покинуть этот город, не медля ни минуты. Кое-как дойдя до гостиницы, она расплатилась за ночлег и, побросав в дорожный мешок все свои нехитрые пожитки, спешно уехала, предварительно покормив и вычистив Блейка и попросив в дорогу молока для себя и котёнка. Оседлав жеребца, она поскакала во весь опор и была такова. Ветер нещадно бил по лицу, словно намереваясь отговорить девушку от задуманной мести. Она отправилась к знахарке Марж, живущей в её родной деревне и, по мнению людей, знающей, как лечить и даже вызывать многие болезни. Встречаться с матерью и отцом, не так давно хотевшими отправить её в монастырь, у девушки не было ни малейшего желания. Она провела в пути ровно двое суток, сделав всего три остановки, чтобы перекусить самой и дать отдохнуть коню. Наконец-таки, добравшись до деревни, много лет бывшей ей домом, Ванда испытала ещё одно потрясение. Количество домов уменьшилось чуть ли не вдвое, зато свежих могил на кладбище стало ровно в два раза больше.

Всадница пустила коня шагом и ехала вдоль деревни, с ужасом оглядывая то, что хотя бы на первый взгляд казалось прежним. Увидев церковь, всего несколько недель назад являющуюся центром жизни небольшого поселения, а сейчас стоящую с окнами, забитыми досками, она почувствовала, как сжимается её сердце и, решив, что беда случилась с отцом, с тяжёлыми мыслями отправилась в родительский дом. Ей довольно долго пришлось стучать в дверь, прежде чем мужчина, еле стоявший на ногах от количества поглощённого горячительного, открыл её. При ближайшем рассмотрении он оказался отцом нашей героини.

— Папа?

— Возможно, а вы кто? Впервые вас вижу.

— Но, папа, это же я, Ванда!

— А-а, вернулась, чёртова девка.

— Я могу зайти или мне поискать ночлег в другом месте?

— А, чёрт с тобой! Заходи! Всё равно в этой проклятой деревне никто не откроет дверь после заката.

Войдя в дом и оглядевшись по сторонам, Ванда пришла в ужас. Всё, что прежде создавало хоть малейшее подобие уюта, исчезло. Занавески с окон, вязаные скатерти со столов, многочисленные вазочки и фарфоровые фигурки — всё исчезло без следа.

— Папа, а где мама? Почему она не выходит?

— А и в самом деле: почему? — возмутился человек, которого Ванда всё с большим и большим трудом могла назвать своим отцом. — Эй, Кэт! Иди сюда, негодница!

На зов явилась молоденькая девушка, по виду не старше самой Ванды.

— Ну вот, милая, знакомься, — произнёс глава семейства и нежно обнял девчонку за плечи, — это моя дочь, а теперь и твоя падчерица, Ванда.

Девица презрительно сморщилась, наша героиня тоже не осталась в восторге.

— Папа, а где мама?

— Мама? А-а, мама! А мама того… на погосте.

— Как?!

— Просто! На погосте, в могиле, лежит в широкой домовине! — произнеся это, бывший священник расхохотался, а потом уже абсолютно серьёзно произнёс:

— Умерла. Парвати умерла девять дней тому назад.

Ванда в негодовании выбежала из дома и что было сил хлопнула дверью.

— Лучше уж ночевать на улице под проливным дождём, чем под одной крышей с тобой! — выкрикнула она и ещё пару раз пнула ни в чём неповинную дверь. Поняв, что спокойного ночлега на сегодня не предвидится, девушка решила заняться тем, что привело её сюда. В тот момент, когда она постучала в дверь местной знахарки, уже вовсю шёл ливень и холодные капли быстрым ручейком сбегали по спине. Дверь открыла маленькая девочка, не знакомая нашей героине.

— Привет, мне нужна Марж, она здесь?

Из глубины дома донесся голос знахарки:

— Входите и подождите пару минут, я занята.

Ванда послушно прошла в комнату и уселась на деревянный стул. Несколько минут спустя появилась и сама хозяйка, удивлённо вскрикнувшая при виде своей гостьи:

— О Господи! Ванда! Какими судьбами! Вот уж и не думала, что мы ещё когда-нибудь встретимся.

— Здравствуй, Марж, не хотела бы тебя огорчать, но цель моего визита к тебе, к сожалению, очень далека от радостной. Понимаешь ли, мне нужна…

Тут Марж предостерегающе поднесла к губам указательный палец, призывая Ванду замолчать.

— Милая, никогда не стоит говорить о своих надобностях при посторонних.

Несколько секунд спустя она позвала громким и требовательным голосом:

— Мэри, иди сюда! Быстрее!

В комнату вбежала девочка, не так давно открывшая Ванде дверь.

— Знакомьтесь, милочки. Это моя ученица Мэри, ну а ты, — обратилась она к ней, — наверное, уже поняла, что мне и моей гостье надо поговорить. Ты можешь идти домой. Ступай.

Мэри присела в лёгком поклоне и быстрой тенью выскользнула за дверь. Марж повернулась к девушке и поинтересовалась:

— Ну, и что же привело тебя ко мне? Я слышала, что ты навсегда покинула это место.

Ванда, не таясь, рассказала обо всех своих злоключениях, начиная с того дня, когда покинула отчий дом, и заканчивая настоящим моментом и, собственно, той самой просьбой, которая привела её под эту крышу.

— Марж, понимаешь, мне нужна одна вещь, даже не вещь, не знаю, как это назвать…

— Ванда! Я тебя умоляю, говори быстрее!

— В общем, мне нужна чёрная смерть!

Чашка, которую всё ещё сжимала знахарка, выскользнула из её рук и с негромким звоном развалилась на десяток осколков.

— Зачем?

— Они убили тётю Фелицию и Марту. Я не могу! Мне просто необходимо отомстить!

— Ванда, ты, наверное, понимаешь, что чума — это не банальный насморк. Она может унести тысячи и тысячи людей, ничуть не повинных в смерти твоих близких! Посмотри на деревню, которую ты не так давно оставила.

— Марж! Они забили мою тётю и единственную подругу камнями, словно собак, а ты ещё говоришь об их невиновности!