Мятежное хотение (Времена царствования Ивана Грозного)

Монах шел не спеша, чуть прихрамывая, без интереса поглядывая на приближающихся путников. Высоченный и сгорбленный, он походил на жердь, обряженную в монашеское платье. Вся фигура его выражала покорность, даже колени слегка согнуты, готовые продолжить прерванный разговор с Богом. Только взгляд у него был шальной и никак не хотел соответствовать униженному виду монаха.

Милостыню не подадите? — монах остановился как раз напротив Силантия и внимательно посмотрел на путника.

Силантий поежился: таким голосом не милостыню просить, а с кистенем на большой дороге стоять. И, глянув в открытую ладонь старца, опешил: ее избороздило множество линий и трещин, словно она принадлежала не монаху, полному сил, а пустыннику преклонных лет.

— Пойми, добрый человек, нет у нас ничего. С острога идем. То, что было, на прокорм пошло и караульщикам пришлось отдать, так что не обессудь.

— За что в остроге сидели, странники? — поинтересовался монах. — Неужто ограбили кого?

— Не грабили мы никого, мил человек. Служили мы на Монетном дворе у боярина Федора Воронцова, а тот вор оказался, монеты у себя в подворье делал. Вот за то и поплатились, что рядом с ним были.

— Ишь ты! Страдальцы, стало быть, — посочувствовал монах.

— Как есть страдальцы, — отозвался Нестер.

— А куда путь держите?

— Да сами еще не знаем, милой человек, видать, туда, куда глаза укажут.

— Хм… И не боитесь? Грабят сейчас на дорогах, а то и вовсе могут живота лишить. Вот выйдет такой, как я, да и отберет все! Вы про Яшку Хромого слышали?

— Как же не слыхать? Конечно, слыхали! Только видеть его не доводилось. Лютует он, говорят.

— Лютует, — печально соглашался монах. — Находит на него такое. — И, зыркнув бесовскими глазами, добавил — А ведь я и есть тот самый Яшка Хромой… Что? Испугались? — с довольным видом разглядывал он опешивших путников. — Эй, Балда, поди сюда! — И тотчас из кустов навстречу Нестеру шагнул детина величественного роста, огромный и лохматый, как медведь. — Обыщи-ка их. Чудится мне, что не сполна они исповедались перед монахом, может, под портками чего утаили?

— Побойся Бога, монах, — взмолился Силантий, — если мы и грешны, то уж не до того, чтобы под портками у нас шарить. Нет у нас ничего! — Балда уже сделал шаг.

чтобы сграбастать молодца и заголить до самой головы рубаху. — К тебе мы идем, Яков! У тебя хотим служить!

— Ишь ты! — крякнул Яшка от удовольствия. — В тати решили податься? А не боязно? За это ведь государь наказывает. Ну-ка, Балда, покажи путникам свои руки с царскими метками.

Громила приблизился вплотную к Нестеру и показал руки с безобразными язвами вместо ногтей.

— Видали? Вот так-то! Не далее как два дня назад у палача гостил. Вот вместо калачей ему ногти и повыдергивали. И если бы не амнистия царская, так голову бы на плахе оставил. — И уже другим голосом, в котором слышался неподдельный интерес — Что, действительно монетное дело разумеете?

— Чеканщики мы, резать умеем.

— Ну что ж… были чеканщики у боярина Воронцова, будете чеканщики у Яшки-вора.

* * *

После венчания на царствие Иван Васильевич с Пелагеей расстался. Обрядил ее в монашеский куколь и в сопровождении строгих стариц отослал в Новодевичий монастырь. Пелагея свою участь приняла спокойно: поклонилась в ноги московскому государю, перекрестилась на красный угол и вышла из царских покоев.

Иван Васильевич остыл к Пелагее так же быстро, как и воспылал. Еще вчера она была всемогущая госпожа, перед которой сгибалась дворовая челядь, а сегодня оказалась брошенной девкой. Кто-то пнул ее в спину, подталкивая к выходу, а дряхлая и злобная старица зашипела вослед:

— Ишь ты! Приживалица царственная. Теперь до конца дней своих сей грех не отмоешь. Это надо же такое сотворить — государя нашего опутала! Да юнец он совсем! Какая только сила в тебе сидит?!

Пелагея обернулась и, гневно нахмурив чело, прошипела:

— Прочь, старая ведьма! Сама дойду!

Старица опешила и незаметно отошла в сторону. На миг к Пелагее вернулось ее былое величие, когда она была госпожой в царском доме, и, обернувшись к государю, прокляла:

— Сил тебя лишаю, царь! Хоть и молод ты, а немощным стариком станешь.

Пророчество Пелагеи Иван Васильевич почувствовал в тот же вечер, ощутив свое бессилие перед красивейшей девкой Проклой. Баба стояла нагая, без стеснения выставляя всю свою красу перед юным государем. Иван поднялся с ложа, приобнял девку за плечи и почувствовал под ладонями горячее и жадное на любовь девичье тело.

— Не могу, — с горечью признался Иван. — Пелагея всю силу у меня отобрала. Ведьма, видать, она. Иди отседова, постельничий тебя в комнату отведет.

Девка прижалась к государю, прильнула губами к его устам, словно хотела своим теплом вдохнуть в него утраченную силу.

— Государь-батюшка, любимый мой! Да что же она с тобой, ведьма такая, сделала?! Приворожила к себе, да так, что и на баб теперь смотреть не можешь. А ты обними меня, сокол мой, крепче обнимай. Вот так… Вот так. Силушку свою не жалей, так, чтобы косточки мои захрустели. Вот так, батюшка… Вот так…

Иван мял девку в своих руках, беззастенчиво тискал за плечи; жадно прикладывался губами к ее груди, но чем сильнее желала девка, тем больше он чувствовал свое бессилие.

— Нет… Не могу… Видно, и взаправду ведьма! Околдовала меня Пелагея Всю силушку отняла. А ты ступай… ступай…

Девка нырнула в сорочку, опоясалась и босой ушла к двери, оставив царя наедине со своим бесчестием.

Последующая ночь для юного царя стала очередной пыткой. Красивые девицы растирали его благовониями, но царь, подобно ветхому старцу, только пожирал глазами крепкие тела, не в силах разбудить в себе былую страсть.

Дьяк Захаров, сделавшись полюбовником царя, на откровение Ивана посоветовал:

— Пелагея-ведьма на тебя порчу, царь, напустила. Вот эту порчу надобно как-то извести.

— Как же это сделать-то? — с надеждой уставился царь на холопа.

Иван не выходил из своей комнаты уже двое суток, закрывался даже от ближних бояр, и только дьяк Захаров да митрополит Макарий осмеливались нарушить его покой.

На Постельничье крыльцо, где обычно коротали свое времечко стряпчие и московские дворяне, кто-то из бояр вынес весть о недуге царя, а оттуда неожиданная новость уверенно шагнула в город.

— От заговора тебе, государь, освободиться надобно. Есть такие бабки, которые хворь всякую снимают. Поплюет иная по углам, так болезнь тотчас и отпадает, как будто ее и не было. А Пелагея ведьма! Истинно ведьма! Только теперь царскому суду ее не предашь, в монастыре упряталась. А так гореть бы ей на осиновых угольях.

Вечером к государю Васька Захаров привел двух старух.

Они были настолько древними, что плесень на их лицах выступала темными пятнами, глаза, провалившиеся глубоко в орбиты, посматривали вокруг настороженно и строго. Концы вдовьих платков были длинны и так же бесконечны, как прожитая ими жизнь. А когда старухи сгибались в поклоне, то платок едва ли не стелился по земле.

Это были знахарки, известные всей Москве: тетка Агафья и тетка Агата. Они были так похожи друг на друга, как их имена. Даже морщины на лицах у них были одинаковые. Уже второй десяток лет они не расставались со вдовьими платками, давно похоронив мужей и состарившихся детей. Смерть, видно, совсем позабыла про них, забирала уже к себе старших внуков, оставляя женщин в полном одиночестве.

Вошел Иван Васильевич.

Старухи поплевали вокруг, изгоняя бесов, а потом одна из них обратилась к царю:

— Ты, Иван Васильевич, причину бы показал, трудно от сглаза лечить, когда не знаешь, с чего началось. Ты нам все расскажи, как матушке бы своей рассказал, а мы тогда в тебя силу и вольем.

Иван Васильевич оторопел, не было того, чтобы государь перед старухами исповедовался. Одно дело — с девкой забавы ради наслаждаться, совсем другое — нутро свое оголять.

А Васька Захаров не отходил от Ивана ни на шаг, нашептывал в ухо:

— Государь, так для волхования надо.

Иван Васильевич поколебался, посмотрел на старух, потом смело к самому горлу оттянул рубаху и распоясал порты.

— Не робей, государь, скажи все как есть, — подбадривала Агафья. — Чай и нам когда-то доводилось мужнину плоть зреть. И детишек рожали! Ишь ты… — непонятно чему подивилась старуха. — Эй, милок, мы твою хворь разом изгоним, будешь богатырем, как и прежде. Девок станешь любить так, что и сносу твоей игрушке не будет.

Старуха достала из котомки горшок с зельем, побрызгала темной жижей на ноги Ивану Васильевичу, а потом принялась нашептывать:

— Изыди, нечистая сила, от доброго молодца. Уходи в леса и за моря, да за поля дальние. Сгинь во тьме непросветной, растворись во свете утреннем, а молодец наш, Иван Васильевич, пусть будет, как и прежде, силен и до баб спелых охоч.

Старуха Агафья беззастенчиво тронула Ивана Васильевича между ног, и он почувствовал, как неожиданно для него в нем вновь проснулась мужская сила. Вот как бывает, девки молодые не могли разогреть его кровь, а вот подошла старуха и растревожила его. Может, девки попадались царю не такие умелые, как эта пахнущая землей бабка.

Иван Васильевич невольно застеснялся проснувшейся в нем силы.

— Ты бы, Агафья, поскромнее была бы.

Бабка Агафья не обращала внимания на замечание царя, поливала его зельем, мяла и тискала восставшую плоть, а потом, когда царь почувствовал себя, как и прежде, сильным, уверенно распорядилась:

— Надень портки, батюшка Иван Васильевич, теперь-то уж девок тебе не придется бояться.

Следующую неделю Иван Васильевич провел в безудержном разгуле, наверстывая упущенное за время неожиданного «поста», и караульщики могли услышать, как из-за двери государевой спаленки раздается истомное оханье. Иван Васильевич, как и прежде, весело шлепал встретившуюся девку по заду и, разъезжая по Москве, присматривал для себя новую зазнобу. Государево сопровождение, такие же сорванцы, как и сам царь, бесстыдно пялились на молодых баб и девок и, не стесняясь в посулах, завлекали молодых в царский дворец.

Однако Ивану веселиться пришлось недолго — в него тихим бесом вкрался уже знакомый недуг. Он опять ощутил свою немощь перед посадской девкой Проклой, призванной боярскими детьми к государю для веселья. Целый день Иван молился в надежде вытравить изъян, клал бесчисленные поклоны, окуривал одежды сладким ладаном, а вечером в хоромы к царю явился блаженный Василий. Старик был известен всей Москве своими пророчествами: глянет на человека и укажет, сколько тому годков отпущено, а однажды, сидя на паперти Благовещенского собора, сказал, что в Новгороде пожар великий. Послали гонцов. Так оно и оказалось.

Василий носил на теле густую власяницу, с которой никогда не расставался, на тяжелой цепи болтался огромный железный крест, и вся его одежда состояла из старой рубахи и ветхих портов. Дома у Василия блаженного не было, спал он всегда под открытым небом, презирая зимой лютую стужу, а летом дождь. Но чаще всего он останавливался на ночлег в городской башне, где размещалась темница для квасников, и ночь напролет вещал грешникам поучения о неправедности пьянства.

Старец Василий запросто входил во дворец, куда не смели появляться знатные чины. Не раз и самому Ивану он делал отеческие замечания, укоряя его за блуд.

Василий прошел мимо караульщиков, которые не смели остановить его из суеверного страха. Старик уверенно пересек двор и неторопливо стал подниматься по Красному крыльцу, прямо в Верх к государю. Блаженного признали и здесь: расступились проворно, как если бы это был сам царь, только шапки разве что не ломают и в поясе не гнутся, потом так же быстро сомкнулись плечи, а взгляды устремились в узкую спину блаженного. И по мере того как Василий шел не торопясь хорошо известной ему дорогой, караульщики расступались в стороны, как если бы мимо шел кто из ближних бояр. В тереме у палаты государя застыли двое рынд; слегка помедлив, расступились и они.

Василий блаженный застал царя в молитве.

Выставив голые пятки к выходу, Иван каялся. Лицо его было мокрым от усердия. Волосы слиплись от пота и неровными прядями спадали на лоб. Иван Васильевич заметил вошедшего, но молитвы не прекратил, дочитал до конца прошения, доклал поклоны и только после этого поднялся на ноги. Негоже, чтобы всякий смертный царя на коленях зрел.

— Чего тебе? — буркнул государь, отряхивая с портов приставший сор. Он не удивлялся уже тому, что блаженный миновал многочисленные караулы, не был даже задержан у дверей и по-свойски, будто являлся духовником самого царя, вошел в его покои.

— Пришел я к тебе, батюшка государь, чтобы чертей изгнать из твоей комнаты, что по углам прячутся, — просто отвечал блаженный.

Василий развязал котомку, достал оттуда несколько камней и стал бросать их по углам.

— Чу, окаянные! Пошли прочь! Чу, изыди, сатана! — приговаривал блаженный. — А ты куда запрятался?! А ну вылазь! Не мешай царю отдыхать! А-а-а, испугался! Вот тебе! Вот! — бросал блаженный камешки. — Получай в лоб! Ага, попал!

Василий совсем не обращал внимания на Ивана, который замер посреди комнаты и испуганно наблюдал за битвой блаженного с бесами. Босой и простоволосый государь походил на дворового мальчишку, который нелепым случаем оказался в царских палатах. Желтый порхающий свет свечей падал на его лицо и выхватывал из темноты глаза, полные ужаса. А Василий, поправ государевы страхи, приблизился к самым углам и топтал уже бесов грязными голыми пятками. Когда наконец дело было выполнено, пришло время праздновать победу.

— Всех бесов изгнал, — удовлетворенно признался Василий. — Целая тьма у тебя их собралась, видать, со всего двора. Видно, грешишь ты много, Ванюша, вот потому они к тебе и сбегаются. У святого человека бесов не увидишь, а у тебя хоть и иконы висят, да совсем они их не боятся. По-новому освятить их нужно! Ну да ладно, изгнал я их, теперь они долго не появятся. А ты обулся бы, государь, вижу, что гордыню свою перед Богом умеряешь, только ведь все это от сердца должно идти. Покорность показываешь, а вот сам о другом думаешь. Знаю я все про тебя, Ванюша-государь, мне об этом Бог в самые уши нашептывает. Грешен ты! Про болезнь твою знаю и про знахарок ведаю, что тебя от хвори спасали. — Царь, присев на сундук, с силой натягивал сапог на пятку. — Только знахарки здесь не помогут! — приговорил блаженный Василий.

Иван так и застыл, не одолев сапога, и сафьян гармошкой собрался у самого голенища.

— Как так?!

— А вот так, Ванюша!

— Может, они порчу навели?.. На костре сожгу!

— Старухи здесь ни при чем, — отмахнулся Василий. С его лица спала обычная строгость, и теперь он походил на дворового берендея, который частенько ублажал государя сказками. — Это воля Господа! А он вот что велел мне передать… Как только ты женишься, так сразу к тебе мужеская сила вернется.

С лица Ивана уже сбежал испуг, он обулся, аккуратно разгладил ладонью цветастый сафьян, на голову надел скуфью.

Василий блаженный был известен на всю округу своими предсказаниями, и не было случая, чтобы старик оказался неправым.

— Женишься, государь, так в первую брачную ночь силу приобретешь, — запустил корявые пальцы блаженный в седые кудряшки бороды. — А сейчас Господь распорядился, чтобы пост был, чтобы очищенным к супружескому ложу явился. Ну ладно, государь, я передал тебе его слова, а теперь мне идти нужно.

Блаженный ушел так же неожиданно, как и пришел. И если бы не отсутствие тревоги, которую он снял с души и забрал с собой, можно было бы подумать, что все это показалось.

С женитьбой Иван затягивать не стал, на следующий день он призвал к себе бояр и сказал просто:

— Женюсь я! Хватит баловать, государству наследник нужен, а мне опора, — а перед глазами все стоял блаженный Василий. Бояре держались у порога гуртом, недоверчиво поглядывая на государя, всем своим видом говоря: «Что же он еще такое решил выкинуть?!» Государь скосил взгляд на митрополита, который был здесь же. Лицо у Макария невозмутимое. Губы монаха уже давно не раздвигала улыбка, лоб разучился хмуриться, и не было новости, которая могла бы удивить его. Он напоминал каменное изваяние, лишенное чувств. — Что же это за царь такой, если он не женат? Это как бобыль на деревне, который вроде бы и не мужик, если бабу не имеет. Мне подданными своими управлять легче будет, если оженюсь. Другие государи на меня иначе посмотрят, если супружница моя рядышком присядет.

— Дело говоришь, государь Иван Васильевич, — первым нашелся что сказать Глинский Михаил. — Моя сестра Елена, а твоя матушка, возрадовалась бы, услышав такие слова. Внуков хотела все дождаться, да вот не пришлось.

Весть встряхнула и других бояр, с которых уже спало оцепенение, и они дружно, как гуси на выпасе, потянулись к царю шеями, опасаясь отстать от хора верноподданных:

— Верно, государь, женись!

— Да мы тебе такую свадебку закатим, что правнуки помнить будут!

Шуйские тоже поспешили выразить радость, и старший из братьев, Иван, разодрал губы в блаженной улыбке: — Вырос наш батюшка! Женатому-то не с руки по дворам бегать и забавы чинить.

Митрополит Макарий, тучный и высокий старец, подошел к Ивану и, пригнув его голову ладонью, чмокнул пухлыми губами в лоб.

— Вот ведь как, Ванюша, получается. Хоть и не положено монаху иметь детей, но ты у меня вместо сына. Привязался я к тебе… ты уж прости за это старика. Стар я больно, чтобы меня ругать. Венчал я тебя на царствие, государь, обвенчаю и с суженой.

В тот же вечер, удобно рассевшись на лавке в Грановитой палате, бояре приговорили грамоту.

Митрополит Макарий сидел ближе всех к государю и громким голосом вещал:

— Так уж пошло на Руси, что живем мы по византийским законам. Вера у нас православная, и в устройстве светском и церковном мы больше походим на греков. И, стало быть, свадьба государя должна быть такой, какими славились византийские императоры. Дьяк, пиши, — митрополит вздохнул глубоко, наполняя грудь воздухом, и пламя свечей слегка поколебалось — «Я, царь и великий князь всея Руси Иван Четвертый Васильевич Второй, повелеваю всем боярам, окольничим, столбовым дворянам, у которых имеются девицы на выданье, ехать сейчас же к нашим наместникам на смотр. И девок чтоб от государя не таили. А кто надумает утаить девицу, дочь свою к наместникам не повезет, тому быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте меж собой, не задерживайте ее и часу».

Митрополит помолчал: не упустил ли чего, потом попросил прочитать написанное дьяка. Захаров читал выразительно и громко. Митрополит довольно хмыкнул — складно получилось.

— Может, кто из бояр сказать чего желает?

— Чего уж говорить, и так все ясно, — отозвался за всех Федор Шуйский, посмотрев на братьев.

— Вот и славненько, на грудень месяц и свадьбу справим.

Иван Васильевич сидел именинником, улыбался во все стороны, со смуглых щек не сходил густой румянец.

Бояре едва успели подняться, когда государь соскочил со своего места и буркнул на прощание: