– Машина Кризиса Середины Жизни. На таких ездят или взявший ее у папочки сопляк, которому едва исполнился двадцать один год, или сорокалетний хмырь, желающий пофорсить напоследок, прежде чем признать, что со своей лысиной, золотым «ролексом» и подружкой, которой нет и двадцати, он выглядит по-дурацки.

– У меня нет лысины. И нет такой подружки. Она посмотрела на него, улыбнулась, но вопросительно приподняла бровь.

– Может быть, и нет, но как только тебе стукнуло сорок, ты купил подобную машину. Не забывай, Николас, я была там, когда ты покупал ее.

В их шутках слышался эротичный, дразнящий тон, заставивший меня всерьез усомниться в словах Николаса, что они не были любовниками. Прежде чем мы приехали, она наговорила ему много такого, на что он, услышь это от других, давно бы уже разозлился.

Машину она вела так же, как говорила: нервно, немножко чересчур быстро, но совершенно уверенно. Я почти забыл, что ей довелось пережить за этот день. Все выглядело так, будто мы втроем выехали на вечер за город, а не помогали ей сбежать от маньяка, гнавшегося за ней с ножницами.

– Из аэропорта я позвоню Уши узнать, нельзя ли тебе остановиться у нее.

Я быстро прокрутил в голове три-четыре предложения. «Она может остановиться у меня, Николас. Никаких проблем». «Эй, остановитесь у меня, Марис. Я лягу на кушетку, если вы не возражаете спать с котом». Прокрутив еще несколько, я мудро решил молчать в тряпочку.

В аэропорту она поставила машину на долгосрочную стоянку, и мы перебежками бросились между движущимися автомобилями к главному входу. Было девять вечера, и в здании маячило лишь несколько человек. Пока Марис покупала билет, Николас пошел искать телефон. Я встал подальше от билетной кассы, не уверенный, захочет ли Марис, чтобы я был рядом. Купив билет, она подошла.

– Я так долго никуда не летала. Всегда терпеть этого не могла. Жутко трушу. Я обычно принимаю пять таблеток успокоительного и за час до отлета впадаю в полный ступор. Так я справляюсь с этим. А на этот раз никакого успокоительного.

– Вы не похожи на человека, который боится летать.

– Только посмотрите на мои коленки на взлете.

– Есть выход! Вы сядете между нами, так что в случае чего у вас будут стереозажимы.

– Знаете, что так приятно во всем этом приключении, Уокер? Что из очень плохого может выйти нечто очень ободряющее и… человечное. Идя на встречу с Николасом, я думала, что пройдет час и мне станет чуть-чуть полегче. Не более того. Но потом опять вернутся испуг и неуверенность. А вы так чудесно избавили меня от необходимости решать. Вы просто сказали: «Мы позаботимся о вас», – и позаботились. Не могу выразить, как я вам благодарна за это. А ведь вы меня даже не знаете! Я еле нашел в себе силы посмотреть на нее.

– Надеюсь, еще узнаю.

Шел дождь, когда Николас в своем белом фургончике подрулил к сектору прибытия. Марис громко рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Вот шутник! А где «порше», в кузове?

Я забыл, что у Николаса в машине всего два сиденья, так что Марис пришлось ехать в город у меня на коленях. Она постоянно спрашивала, не раздавит ли меня. Меня бы вполне устроило, если бы поездка продолжалась несколько дней.

Уши Хеллингер работала с Николасом много лет, костюмером на его фильмах. Она, наверное, была его лучшей подругой, и он часто вел себя с ней как с сестрой. Мне она нравилась по многим причинам, а особенно потому, что всегда была со мной совершенно откровенна, великодушна и своеобразна. Когда я вернулся в город после развода, Уши была в числе тех заботливых людей, кто приглядывал за мной.

Она жила в студии в Третьем округе и в ту ночь открыла дверь во фланелевой ночной рубашке, красной, как свежий мак. Я ничего не знал о ее знакомстве с Марис, но, увидев друг друга, обе радостно завопили и крепко обнялись. На стеклянном столике в углу стоял полный набор закусок. Все мы уже давно ничего не ели и потому следующие полчаса поглощали все, что там нашли, в то время как Уши выпытывала у нас, что случилось в Мюнхене.

Посреди «захерторта» Марис расплакалась. Она совершенно выдохлась, и прожитый день в конце концов навалился на нее. Я редко видел людей в таком смятении. Сгорбившись, закрыв лицо руками, она плакала так, что слезы просачивались у нее между пальцев и капали на пол. Уши встала и обняла ее; их головы склонились вместе, как в молитве или скорби.

Николас взглянул на меня и кивком подал знак – мол, пора уходить. Мы одновременно встали и пошли к выходу. Когда я обернулся и оглядел комнату, Уши подняла глаза, слегка улыбнулась и снова обратила все свое внимание на подругу.

3

На следующее утро я проснулся, не помня почти ничего из того, что случилось накануне. Только когда натянул штаны, воспоминания хлынули с таким полноцветным напором, что я мог лишь стоять и бессмысленно пялиться на стену.

Не знаю, отчего случился такой провал, но некоторое представление у меня возникло. Семь часов назад мой ум, как и тело, выпал из своих «одежд» на пол и устало заполз в постель. Перегруженный событиями день требовал воспринять их, или обдумать, или отвергнуть, или запомнить… мой мозг просто насытился этим, ему требовалось несколько пустых часов для себя. И как горький пьяница на следующее утро, он встал на призыв дня лишь потому, что пришлось.

Мои воспоминания о прошлых событиях прервал Орландо. Стоя в своем фиолетовом кошачьем доме, он громко объявил, что пора завтракать, поскольку свое утреннее умывание он уже закончил, и прочее, и прочее.

Я босиком прошел на кухню и открыл ему жестянку чего-то вкусного. Что хорошо в Орландо – он не привередлив в еде. Его излюбленными блюдами были авокадо и сырая печенка, но он охотно лопал почти все, что я клал ему в миску. Ел он всегда очень медленно, иногда делая паузу между кусками, дабы обдумать, что же он ест. Если сказать ему что-то, пока он жует, его рот переставал двигаться, и, прежде чем продолжать трапезу, кот, хоть и слепой, смотрел в твоем направлении и ждал, пока ты закончишь.

Готовя себе кофе и тосты, я прокрутил в голове вчерашний день: назад, вперед и со многими стоп-кадрами. Это напомнило мне спортсмена, просматривающего запись прошлой игры, чтобы отметить как собственные слабости, так и промахи своих противников.

Когда зазвонил телефон, я думал о словах, что Марис сказала мне в самолете на обратном пути: «Сегодня выдался один из таких деньков, которые утомляют на всю оставшуюся жизнь».

Телефон прозвонил четыре раза, пока я взял трубку.

– Уокер, ты ей еще не звонил?

– Нет. А надо?

– Конечно! Ты что, сам не понимаешь, как она напугана и как ей одиноко?

– Николас, еще девять часов утра! Не думаю, что она уже напугана и одинока. Послушай, мы говорили об этом, но я хочу спросить еще раз: тебе это действительно ничего, если я приглашу ее куда-нибудь?

– Абсолютно. Я знаю, что ты думаешь, но мы действительно не заходили далеко. Не становись параноиком раньше времени.

Прежде чем позвонить, я почистил зубы.

– Алло, Марис? Это Уокер Истерлинг.

– Привет! Я только что вернулась, пять минут назад. Выходила купить все нужное, чтобы разместиться здесь на неопределенный срок: зубную щетку, мыло и тушь для ресниц. Я даже зашла в магазин игрушек и купила пару наборов «Лего».

– «Лего»? И что вы с ним делаете?

– А что, Николас вам не говорил? Я с этим работаю. Я делаю конструкции из «Лего». Строю из них города. Из «Лего», бальзового дерева, иногда из папье-маше. Когда-нибудь я покажу вам. Я строю свои собственные города, чтобы заработать на жизнь, и люди действительно их покупают.

– Выставляетесь в галереях?

– О да. У меня была большая выставка в Бремене не так давно, продала почти все. Я так обрадовалась и так разленилась, что ничего не делала два месяца. Потом я обнаружила, что деньги кончились и пора снова браться за работу. К несчастью, это случилось как раз тогда, когда за меня взялся Люк.

– Марис, у вас сегодня есть время? Могу я пригласить вас на кофе или на обед?

– Я хотела то же самое спросить у вас.

– Правда? Тогда, может, устроим это прямо сейчас? Я не завтракал в надежде, что вы окажетесь голодны.

Через полчаса мы встретились на Грабене – одной из главных венских пешеходных улиц. Побывать там всегда приятно, здесь полно прогуливающихся, , кафе на открытом воздухе, шикарные магазины.

Я пришел раньше времени, и что-то толкнуло меня зайти в кондитерскую «Годива» и купить Марис два шоколадных мячика для гольфа.

Выходя оттуда, я увидел, как она пробирается по улице к собору Святого Стефана, где мы условились встретиться. Какое-то время я наблюдал за ней. Мне пришла в голову одна мысль, и я быстро двинулся наперехват. Оказавшись футах в десяти позади, я замедлил шаг, желая посмотреть реакцию людей на эту высокую женщину в красной шляпке.

И я не был разочарован. Мужчины наблюдали за ней с восхищением, женщины бросали два взгляда: первый, признающий достоинства, второй, быстро пробегавший с головы до ног, – оценивавший ее одежду и обращение с косметикой.

Я прикоснулся сзади к ее локтю. Не оборачиваясь, она дотронулась до моих пальцев.

– Это должен быть Уокер. Ха, это и в самом деле вы!

– Вы довольно доверчивы. А что, если бы рука была не моя?

– Если бы это были не вы? Но это должны были быть вы. Кого еще я сегодня знаю на Грабене?

– Но как вы можете быть такой уверенной после того безумия, что вам пришлось испытать в Мюнхене?

– Просто я хочу доверять людям. Если стану пугливой и подозрительной, значит, Люк действительно добился своего, хоть мы и далеко. Где же | §. нам поесть? Кафе «Диглас» еще живо?

К моему удивлению, ей было тридцать пять лет – больше, чем казалось с виду. Ее отец был одним из тех беспокойных инженеров, что таскают семью за собой по всему миру, присматривая за строительством то университета в Парагвае, то аэропорта в Саудовской Аравии. В семье было двое детей: Марис и ее старший брат Инграм, диск-жокей в Лос-Анджелесе.

Она ходила в школу для иностранцев в шести разных странах, пока в восемнадцать лет не поступила в Тайлеровскую художественную школу в Филадельфии, чтобы изучать живопись и скульптуру.

– Но школа и я были как вода и масло – никак не соединишь. С самого начала мне хотелось работать со всевозможными сумасшедшими вещами вроде «Лего», и мелками, и этими маленькими резиновыми солдатиками, что продаются в пластиковых пакетах в супермаркете. Вы понимаете, о чем я? Только этого я по-настоящему и хотела, но там этим совсем не занимались. Поэтому я делала заурядную тупую работу, а через два года ушла оттуда. Я поехала в Гамбург, потому что там жил один из моих величайших героев – Хорст Янссен, художник. Я решила, что раз он там живет, это и будет моей исходной точкой. Однажды летом я поехала туда и там осталась. Работала в барах и ресторанах, где удавалось найти место. Я научилась немецкому, принимая заказы и говоря посетителям, сколько платить… Я работала в одном баре под названием «Иль Джардино», где после работы собирались все гамбургские модели и фотографы. И в самое напряженное время, около половины двенадцатого ночи, ко мне подошел мужчина и попросил подержать букет белых роз. Ну, на самом деле он не попросил, а просто вручил его мне и вышел. У меня в одной руке был огромный поднос с пустыми стаканами, а в другой оказались все эти прекрасные цветы. Я не знала, что положить, и потому стояла посреди зала и смеялась… А тот мужчина вернулся с фотоаппаратом и стал меня снимать. Я картинно подняла букет, и стала позировать, как Бетти Грейбл, насколько могла со всеми этими стаканами и цветами! Закончив снимать, он протянул мне карточку и сказал, чтобы пришла на просмотр на следующий день. Это был фотограф Ово. Вы ведь слышали о нем, да? Ну, а самое потрясающее: на следующий день я обнаружила, что Ово – женщина! Когда я пришла в студию, там посреди помещения стояли ее ассистенты и модели, и было совершенно очевидно, что это женщина… Мне показалось ужасным, что я когда-то думала иначе!

Марис продолжала говорить о своей карьере модели, о трех месяцах в Египте, о жизни со знаменитым немецким оперным певцом. Событий и приключений хватило бы на три разные жизни. Ее тридцать пять лет были так насыщенны и захватывающе интересны, что не раз мне приходило в голову: возможно, она привирает. Мне доводилось знать великих лжецов, и я наслаждался их баснями. Но если с Марис Йорк дело обстояло именно так, это было невыносимо печально и в то же время опасно. Не напал ли на нее и Люк накануне из-за того, что она была прекрасной психопаткой, не способной отличить действительность от того, что ей хочется видеть? И более того: нападал ли на нее Люк вообще?

Доказательство было довольно эротичным. Рассказывая о своей жизни с оперным певцом, она случайно упомянула, как он попросил ее доказать свою любовь довольно причудливым способом: он хотел, чтобы она вытатуировала на спине музыкальную ноту. По словам Марис, она спросила у него, какую, а потом пошла и сделала это.

Я робко поинтересовался, нельзя ли увидеть эту татуировку. Марис улыбнулась, но это была не особенно приветливая улыбка.

– Вы меломан или просто хотите доказательство?

– Марис, ваша жизнь звучит как девятисотстраничный русский роман. Это все чересчур… Я хочу сказать…

Не успел я договорить, как она нагнулась и задрала свой черный свитер, натянув его на голову. Под свитером была белая футболка, которую она слегка оттянула, показывая спину. И там виднелась эта татуировка – ярко-фиолетовая музыкальная нота на белой гладкой коже.

Впервые за это утро между нами повисло долгое молчание. Я подумал, что Марис рассердилась на меня за сомнение в ее словах. Она стала натягивать свитер обратно и проговорила:

– Знаете, вчера вы спасли мне жизнь. Я не знал, что ответить.

– Это истинная правда, Уокер. В следующий раз он бы меня убил.

Она знала Вену, так как часто бывала здесь со своим певцом, когда тот выступал в опере. В один из таких приездов она и познакомилась с Николасом и Уши. Все трое подружились. Когда ее роман с певцом закончился, Николас попросил ее вернуться в Вену, поработать художником-декоратором на одной из его ранних телепостановок.

– Вот видите, он не раз спасал мне жизнь. Я хотела бы найти какой-то способ отплатить ему, но он начинает ворчать, когда благодаришь его за что-нибудь. Несколько лет назад я сделала для него город и наполнила персонажами из его фильмов. Ему очень понравилось, но это единственное, что он позволил сделать. Странный человек. Хочет, чтобы его любили, и это так легко, но когда проявляешь свою любовь, он не знает, что с ней делать, – это для него как горячая картошка. Знаете немецкое выражение «с ним можно красть коней»? Так говорят о человеке, которого всю ночь любишь страстно, а наутро просыпаешься, совершенно одурев от любви. И он никогда не заставит тебя смутиться или устыдиться, что бы ты ни делал.

– Звучит как описание идеального любовника. И вот так же у вас с Николасом?

– Нет, ох, нет. Мы никогда не прикасались друг к другу. У меня были какие-то расплывчатые фантазии – мол, если бы мы сблизились, могло бы так и получиться, – но ни он, ни я не делали ни малейшего шага в этом направлении. Наверное, мы оба мечтаем друг о друге, но не хотим выходить за пределы мечтаний. Было бы ужасно, если бы мы решились на что-то и ничего хорошего бы не вышло.

Она грустно посмотрела на свои руки.

– Я всегда любила это выражение: «с ним можно красть коней». Вы думаете, можно найти кого-нибудь такого?

– Это напоминает комету Галлея.

– Комету Галлея? Каким образом?

– Она появляется раз в семьдесят пять лет или около того. Чтобы ее увидеть, нужен большой телескоп и смотреть точно в нужную точку.

– И вы думаете, что и с любовью то же самое?

– С настоящей, высокой пробы, любовью – да. Думаю, ингредиенты для любви найти нетрудно, но все зависит от того, как их смешать. Тут нужна серьезная работа. – Я стал загибать пальцы, перечисляя: – Сначала нужно понять и принять друг друга. Потом нужно стать лучшими друзьями, обязательно. Избавиться от того, что другому не нравится в вас. Быть великодушным, когда намного легче проявить мелочность… Иногда искра истинной любви сверкнет в самом начале. Но слишком многие принимают эту искру за пламя, которое будет гореть долго. Вот почему так много человеческих костров гаснет. Над истинной любовью нужно усердно работать.

Мой голос сник, когда я заметил улыбку на ее лице.

– Я говорю как телепроповедник. Она покачала головой и коснулась моей руки.

– Нет, как тот, кто сам верит в то, что говорит. Но я улыбаюсь, потому что как раз подумала о Боге. В детстве у меня был долгий период, когда я буквально дышала Богом и религией. Я могла бы позировать для тех религиозных открыток, что продают в католических книжных лавках. Я писала Ему длинные письма на желтой бумаге. А закончив, тут же выходила на балкон и сжигала письмо, не сомневаясь, что оно отправится прямиком на небеса. Знаете, я усердно работала над любовью к Нему. Именно так, как вы описывали. Я рада, что вы это сказали.

Мы говорили до тех пор, пока оба не узнали друг о друге столько, что молчаливо согласились прерваться, дабы все улеглось в голове.

С утра небо было затянуто облаками, но мелкий дождь решился пойти лишь к тому времени, когда мы вышли из кафе. Миновал полдень, и я проголодался, но поскольку мы три часа провели, сидя на месте, момент был неподходящий, чтобы предложить перекусить в уютном ресторане. Мы прогулялись к Рингштрассе.

Пахло мокрым асфальтом и автомобильным выхлопом. Марис шла быстро, широкими шагами. Поспевая за ней, я взглянул вниз и впервые заметил, какие у нее большие ступни. Все в этой женщине было впечатляющих размеров.

В отличие от нее моя жена Виктория была совсем миниатюрной и гордилась тем, что может покупать рубашки в детском отделе универмага «Брук-бразерз». У нее были тонкие, красивые кисти рук, и она любила раз в неделю делать прическу. А перед сном часто красила ногти темным лаком.

Марис же никоим образом не была в своей внешности и манерах грубовата или неженственна, но она как будто знала, что производит впечатление «и так». Чтобы у вас замерло сердце, она не нуждалась в безупречной коже или свежем карандаше для подведения глаз.

– У вас чудесные ноги.

– Спасибо. У меня обувь того же размера, что и у моего отца.

Сказав это, она вдруг увидела что-то, заставившее ее рвануться бегом.

Примерно в половине квартала от нас какая-то женщина била ребенка. Это само по себе было возмутительно, но она колотила его так сильно, что мальчик упал бы, не держи она его за руку.

Марис подскочила к ним, и люди остановились посмотреть, что будет. Не зная, что делать, я замешкался, а потом бросился вслед, но когда я догнал ее, Марис уже схватила женщину за плечо и трясла ее.

– Вы спятили? Не бейте ребенка!

– Не трогай меня! Я позову полицию!