Здесь в центре города стоит большая церковь. Думаю, у всех вызывает большой интерес в этой большой церкви скелет женщины в подвенечном платье. Она стоит за стеклом с букетом увядших цветов.

Мал-мала обнимаем Мистер и миссис Малыш.

Открытка представляла интерес лишь потому, что они оба не любили говорить ни о чем, имеющем отношение к смерти. Несколькими неделями раньше один сослуживец Пола умер прямо за рабочим столом от кровоизлияния в мозг. Пол был так потрясен этим, что ему пришлось на день уйти с работы. Он говорил, что пошел прогуляться в парк, но его ноги так тряслись, что через несколько минут ему пришлось сесть.

Однажды, когда я спросил его, представляет ли он, как состарится и умрет, он сказал, что нет. Вместо этого, по его словам, ему представляется какой-то седой морщинистый старик по имени Пол Тейт, но это будет не он.

— Что ты хочешь сказать? В твоем теле будет кто-то другой?

— Да. Не смотри на меня, как на психа. Это вроде как новая смена на заводе, понимаешь? Я работаю в среднюю смену — от тридцати пяти до сорока пяти, понятно? Потом кто-то залезет в мое тело и сменит меня. Он будет все знать о старости, об артрите и подобных вещах, так что ему будет просто.

— Ему выпадет поздняя смена, да?

— Именно! Он заступает на смену с полуночи до семи. Это все очень разумно, Джои, не смейся. Ты хоть понимаешь, сколько разных личностей проходит через тебя за время жизни? Как меняются все твои надежды и воззрения каждые шесть-семь лет? Разве все клетки твоего тела каждые несколько лет не обновляются? И тут то же самое. Знаешь, было время, когда пределом наших с Индией мечтаний был домик где-нибудь в Мэне, на берегу, и большой участок вокруг. Поверишь ли, мы хотели разводить собак! А теперь одна мысль о таком постоянстве вызывает у меня икоту. Кто посмеет утверждать, что тех ребят внутри нас, которые хотели жить в домике на берегу, не заменила совершенно новая команда, которая уже любит путешествовать и видеть все новое? Прибавь к этому, что в разное время нашей жизни мы разные: от года до семи нас занимает одна компания. Потом их заменяет группа, которая проводит нас через отрочество и всю эту кутерьму. Джо, не хочешь ли ты сказать, что ты все тот же Джо Леннокс, каким был, когда умер твой брат?

Я выразительно замотал головой. Если бы он знал…

— Нет, никоим образом. Очень надеюсь, что очень далеко ушел от того меня.

— Прекрасно, в таком случае, это совершенно сходится с тем, что я говорю. Смена того малыша Джо закончилась какое-то время назад, и теперь всем в тебе заправляет новая команда.

Я оценивающе посмотрел на него, пытаясь понять, насколько он серьезен. Пол не улыбался, и его руки были странно неподвижны.

Эта мысль заинтриговала меня. Если команда Джо Леннокса-убившего-своего-брата действительно ушла, я оказываюсь чист. Совершенно новый я, не имеющий ничего общего с тем днем…

— Я скажу тебе: если хочешь убедиться в истинности этой теории, все, что тебе нужно, — это понаблюдать за моей женой. Она терпеть не может думать о смерти! Бог ты мой — даже когда приболеет, она не любит признаваться в этом. Но знаешь что? Она обожает читать о болезнях, особенно о редких и смертельных, вроде волчанки или прогерии. И из фильмов больше всего любит ужастики. Чем больше крови, тем лучше. Дашь ей роман Питера Страуба, и она на седьмом небе. Не говори мне, что в ней работают одни и те же люди. Разве что они все шизофреники.

Я хихикнул.

— Ты хочешь сказать, что разные поступки совершают разные ребята? Как футбольная команда? Ты выходишь на пас, а ты блокируешь…

— В этом нет никаких сомнений, Джо. Абсолютно.

Какое-то время мы помолчали, потом я медленно кивнул.

— Возможно, ты прав. Думаю, моя мать была такая.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Она все время менялась. Настоящий клубок эмоций.

— А ты совсем не такой?

— Ни капельки. Я никогда не был человеком настроения. Как и мой отец.

Он подмигнул и дьявольски улыбнулся.

— Ты никогда не делал ничего экстраординарного? Ничего такого, что потрясло бы Вселенную?

Момент застыл, как пленка в сломанном проекторе. Казалось, еще чуть-чуть — и целлулоид прогорит, и от центра к краям поползет, расширяясь, дымное пятно. Пол Тейт ничего не знал о том, что случилось с Россом, но у меня вдруг появилось ощущение, что он все знает, и я испугался.

— Да, конечно же, конечно, я совершал, гм, совершал странные вещи, но…

— Ты как будто бы слегка встревожился, Джо. Мне кажется, что у тебя в подвале зарыто несколько расчлененных трупов. — Он посмотрел на меня с интересом.

— Гм, не слишком надейся на это. Пол. Я не Аттила!

— Жаль. Ты никогда не читал «Портрет Дориана Грея»? Вот, послушай: «Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему». Аминь, брат мой. Держу пари, твой Аттила умер счастливым человеком.

— Брось, Пол…

— Не кокетничай, Джо. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. На земле нет человека, чьи руки не были бы по локоть в грехах. Почему бы тебе не сбросить этот чертов камуфляж и не признаться?

— Потому что, мне кажется, лучше оставить это в прошлом! Заняться другим! И надеяться, что в следующий раз мы окажемся лучше, если нам представится этот следующий раз. — Я слишком разволновался и заставил себя сбавить тон.

— Джо, мы — это то, что мы совершили. И что совершаем. Да, все мы хотим быть лучше, но ты же знаешь, что это не так легко. Возможно, было бы правильнее честно взглянуть прошлому в лицо и попытаться справиться с ним. Возможно, вместо того чтобы все время ждать завтрашнего дня и пытаться забыть, что мы сделали вчера или сегодня, лучше просто разобраться с поступками, которые мы совершили в прошлом. — Он замолк на полуслове и странно посмотрел на меня. Его лицо было бледно. но что больше всего меня поразило — это ужасная неподвижность глаз и губ. Через мгновение это прошло, но лицо Пола казалось словно нарисованным и размытым, будто из него ушло что-то важное, оставив его полупустым.

По иронии судьбы не успел я заснуть, как мне приснился Росс. Насколько помню, ничего особенного не случилось, но что-то меня напугало, и я проснулся, после чего долго не мог уснуть. В темноте я смотрел в потолок и вспоминал, как Росс лил на меня сироп. Как разобраться с поступками, которые совершил в прошлом, если не знаешь, были они правильными или нет?

— Кто это?

— Это же мы, болван! Не узнаешь?

Я подался вперед и внимательно посмотрел на изображение на экране. Двое держались за край плавательного бассейна, их волосы слиплись и лоснились от воды. Они казались молодыми и усталыми. Они действительно не были похожи на Пола и Индию. Индия поставила мне на колени миску с попкорном, почти пустую. Мы грызли его почти весь вечер.

— Скучно, Джои? Я терпеть не могу смотреть чужие слайды. Это примерно так же интересно, как смотреть в чужой рот.

— Нет! Мне нравится смотреть фотографии и любительские съемки. Это позволяет узнать о людях что-нибудь новое.

— Джо Леннокс, профессиональный дипломат.

Пол нажал кнопку, и появился снимок Индии. Видимо, он был сделан вскоре после предыдущего, поскольку она была все в том же купальнике, и волосы были такие же мокрые. Она во весь рот улыбалась, и ее очарование было очевидно. Наверно, она была лет на пять моложе — но столь же восхитительна.

— Следующий — мой отец. Единственным человеком, которого он любил кроме моей матери, был Пол.

— Какой вздор, Индия!

— Заткнись. Это не такой уж комплимент. Он не любил меня, свою единственную дочь. Считал, что я слишком много о себе думаю, что, конечно, чистая правда, ну и что? Следующий слайд, профессор.

— Это когда, Индия? Когда я собирался в Марокко?

— Не помню. Однако хороший снимок. Я совсем забыла про эту фотографию, Пол. Ты здорово смотришься. Словно прямиком из «Иностранного корреспондента» [35]. — Она протянула руку и погладила его по колену. В темноте он крепко сжал ее руку. Как я завидовал их любви!

Появился следующий слайд, и я удивленно заморгал. Индия стояла, прижавшись ко мне и обняв меня одной рукой, и мы внимательно смотрели на чертово колесо в Пратере [36].

— Я и моя скрытая камера! — Пол протянул руку и набрал пригоршню попкорна. — Держу пари, вы не знали, что я вас фотографирую!

— Нет-нет, ты мне ее только десять раз показывал, после того как получил снимок. Следующий.

— Пол, ты не сделаешь для меня еще один отпечаток?

— Конечно, Джои, никаких проблем.

Мне пришла в голову горькая мысль, что когда-нибудь, где-нибудь далеко Тейты будут показывать эти же слайды кому-то еще и он равнодушно спросит, что это за парень стоит рядом с Индией. Я знаю, что буддисты говорят, будто все бренное в мире обречено на страдание, и в свое время это ни капли меня не беспокоило. Но когда дело касалось Пола и Индии, я и впрямь задумывался, как же буду жить без них. Я знал, что все будет продолжаться, как обычно, но мне вспоминались люди с больным сердцем, которым врачи велели исключить из рациона соль. Неизбежно через какое-то время эти люди начинали хвастаться тем, что совершенно отказались от нее и не чувствуют потери. Ну и что? Любой может выжить; однако цель жизни не в том, чтобы просто выжить, — надо же получить и некоторую радость от выпавшего на твою долю промежутка времени. Я бы тоже мог «жить» без соли, но я не был бы счастлив. Каждый раз, глядя на кусок мяса, я бы представлял себе, насколько вкуснее он был бы, если его посолить. То же самое и с Тейтами: жизнь будет тянуться и дальше, но они так легко и радостно путешествовали изо дня в день, что не могли не увлечь за собой. Это делало жизнь гораздо богаче и полнее.

После всего того, что произошло в моей жизни, я разрывался между жаждой любви и крайней подозрительностью на ее счет. Вскоре после нашего знакомства Тейты, сами того не сознавая, взяли штурмом мое сердце и заставили меня поднять красный флаг любви как можно выше. Спрашивая себя, люблю ли я их по отдельности или только как Пола и Индию/Индию и Пола, я не знал, что ответить. Впрочем, мне было все равно, поскольку это не имело значения. Я любил их, и этого было достаточно.

Глава четвертая

Однажды Пол позвонил мне и сказал, что собирается на две недели в командировку в Венгрию и Польшу. Ему страсть как не хочется ехать, но ничего не поделаешь.

— Джои, дело в том, что я стараюсь увильнуть от этих чертовых командировок, потому что Индия нервничает и тоскует, когда меня долго нет. Понимаешь, что я хочу сказать? Это не всегда так, но время от времени на нее находит, как бы это сказать, страх… — Его голос затих в трубке, и несколько секунд не слышалось ни звука.

— Пол, никаких проблем. Я составлю ей компанию. Не бери в голову. Ты что, думал, я брошу ее одну?

Он вздохнул, и его голос вновь набрал прежнюю силу.

— Отлично, Джои. Так держать. Даже не знаю, почему я сначала так нервничал. Я знал, что ты сможешь позаботиться о ней без меня.

— Эй, vuoi un pugno?

— Что?

— Это по-итальянски «хочешь получить по носу?». Ты за кого меня принимаешь?

— Знаю, знаю, я дубина. Только хорошо о ней заботься, Джо. Она — мое сокровище.

Повесив трубку, я еще какое-то время не отнимал руку от телефона. Пол уезжал днем, и я задумал пригласить Индию куда-нибудь на ужин. Что бы надеть? Мои великолепные, новенькие, ужасно дорогие брюки от Джанни Версаче. Для Индии Тейт — только лучшее.

Когда я одевался, мне пришла в голову мысль, что, когда мы вместе будем проводить время в течение этих двух недель, люди будут принимать нас за пару. Индия и Джо. Она носила обручальное кольцо, и если кто-то увидит его, то, естественно, решит, будто это мой подарок. Индия и Джозеф Леннокс. Я улыбнулся и, посмотрев на себя в зеркало, начал насвистывать старую песенку Джеймса Тейлора [37].

На Индии были кавалерийские брюки цвета золотых осенних листьев и темно-бордовый свитер с высоким воротом. Когда мы шли, она все время держала меня под руку и была весела, элегантна и еще более сногсшибательна, чем обычно. С самого начала она почти не упоминала о Поле, и через некоторое время я тоже перестал.

Первый вечер мы закончили в закусочной неподалеку от Гринцинга, где шайка припанкованных байкеров то и дело бросала на нас убийственные взгляды, потому что мы смеялись и нам было очень хорошо. Один парень с бритой головой и темной английской булавкой в ухе посмотрел на меня взглядом, в котором была тысяча фунтов то ли отвращения, то ли зависти — я так и не понял. Как это обыватель вроде меня может так веселиться? Это было неправильно, нечестно. Через какое-то время шайка с важным видом удалилась. По пути все девицы закололи волосы, а парни с тщательной, нежной неторопливостью натянули на голову гигантские, как аквариумы, шлемы.

Потом мы стояли на углу напротив кафе и ждали на осеннем холоде, пока трамвай заберет нас обратно в центр. Я моментально замерз. Плохое кровообращение. Глядя, как я дрожу, Индия сквозь пальто потерла мне плечи. Это был фамильярный, интимный жест, и мне подумалось — а поступила бы она так же, будь здесь Пол? Какая смешная и мелочная мысль! Это было оскорбительно как для Индии, так и для Пола. Мне стало стыдно.

К счастью, она начала напевать, и вскоре, преодолев чувство вины, я осторожно присоединился. Мы пели «Love Is Quite a Simple Thing» [38], и «Summertime» [39], и «Penny Candy» [40]. Чувствуя себя довольно уверенно, я насвистел «Under the Boardwalk» [41], но Индия сказала, что не знает этой мелодии. Не знает «Under the Boardwalk»? Она посмотрела на меня, улыбнулась и пожала плечами. Я сказал ей, что это одна из величайших мелодий всех времен, но она только снова пожала плечами и попыталась пустить изо рта колечко пара. Я сказал, что ей нужно включить эту песню в свой репертуар и что завтра вечером, когда буду готовить нам ужин, я прокручу ей все свои старые записи Drifters. Она сказала, что это звучит заманчиво. В своем энтузиазме я не понимал, что натворил. Я пригласил ее одну к себе домой. Одну. Как только это дошло до меня, вечер стал еще на десять градусов холоднее. Индия посмотрела вдоль путей, не идет ли трамвай, а я застучал зубами. Одну. Я засунул руки поглубже в карманы, чувствуя, что напрягся, как резинка, стягивающая колоду из тысячи игральных карт.

Почему я так испугался, что она будет одна? На следующий вечер ничего не случилось. Мы ели спагетти-карбонара, пили кьянти и слушали хит-парад ретро-записей Джозефа Леннокса. Все было очень честно и благородно, и под конец мне стало немного грустно. По мере того как мои отношения с ними обоими углублялись, мое первоначальное влечение к Индии стало утихать, но когда в тот вечер она ушла от меня, я посмотрел на свои руки и осознал, что, возникни подходящая ситуация, я бы не раздумывая занялся с нею любовью. Из-за этих мыслей я чувствовал себя подонком и высшей пробы предателем, но, боже мой, кто сумеет сказать «нет» Индии Тейт? Евнух, сумасшедший или святой. Я не относился ни к одной из этих категорий.

На следующий день я ее не видел, хотя мы долго говорили по телефону. Она собиралась в оперу с какими-то друзьями и все повторяла, как ей нравятся «Три пинто» Малера [42]. Я хотел сказать ей, пока она не повесила трубку, как разочарован, что не увижу ее в тот день, но не сказал.

Днем позже случилось нечто странное и чуть ли не более интимное, чем секс. Как это случилось, мне даже трудно объяснить, настолько нелепо все было. Позже Индия сказала, что это была великая сцена из плохого кинофильма, я же видел в этом лишь наихудшего сорта клюкву.

Был субботний вечер, и Индия готовила нам ужин в их квартире. Пока она суетилась на кухне, что-то нарезая, рубя и помешивая, я начал петь. Она присоединилась ко мне, и мы вместе пропели «Camelot» [43], «Yesterday» и «Guess Who I Saw Today» [44]. Пока все шло хорошо. Она все резала и рубила, а я заложил руки за голову, глядя в потолок и ощущая тепло и довольство. Когда мы закончили «Не Loves and She Loves» [45], я подождал несколько секунд, чтобы посмотреть, предложит ли она песню сама. Не дождавшись, я пропел первые строчки из «Once Upon a Time» [46]. Почему именно эту песню, не помню, так как она всплывает в памяти, только когда мне грустно или в минуты депрессии. У Индии был приятный высокий голос, который вызывал у меня ассоциации с голубым цветом. Вдобавок у нее хорошо получалось петь со мной в унисон и модулировать свой голос так, что мой звучал лучше и интереснее, и я — если только не попадал мимо нот — казался себе стократ музыкальней, чем на самом деле.

Мы пропели три четверти песни, но потом впереди замаячил конец. Если вы ее не знаете, то скажу, что конец там очень грустный, и я всегда останавливаюсь, не допев. На сей раз я нарушил это правило, но только потому, что со мной была Индия, и решил домучить песню до конца. Ничего хорошего из этого не вышло, потому что она тоже бросила петь, и мы зависли неизвестно где, не зная, куда двигаться дальше. Мне вдруг стало грустно, голова моя наполнилась увядшими отзвуками, а глаза — слезами. Я понимал, что сейчас расплачусь, если спешно чего-нибудь не придумаю. Вот я в теплой кухне у моей подруги, на несколько часов изображаю хозяина дома. То, о чем мечтал годами, но не мог найти. У меня и раньше бывали женщины — лани, мыши, львицы. Бывали моменты, когда я был уверен — а они нет. Или они были убеждены, а я колебался. Но так, чтобы просто и хорошо, — такого не было ни разу. И привело это к тому, что в Вене на середине третьего десятка я оказался одинок — чрезвычайно одинок, — и, самое плохое, я все больше привыкал к этому.

Мои глаза не отрывались от потолка, когда черное безмолвие протрубило в свой рог, но я знал, что скоро придется посмотреть на нее. Взяв себя в руки, я три или четыре раза моргнул, прогоняя слезы, и медленно перевел взгляд. Индия прислонилась к кухонному столу, засунув руки в карманы брюк. Ей было нечего скрывать, и хотя она плакала, но смотрела на меня печальным любящим взглядом.

Она подошла, села ко мне на колени и, обхватив руками мою шею, крепко обняла меня. Когда я приобнял ее в ответ — опасливо, едва касаясь, — она проговорила мне в шею:

— Иногда мне вдруг становится так грустно.

Я кивнул и начал покачивать ее взад-вперед. Отец с испуганным ребенком.

— Ох, Джо, мне стало так страшно.

— От чего? Хочешь поговорить?

— Ни от чего. От всего. От старости, от того, что ничего не знаю. От того, что никогда не была на обложке журнала «Тайм».

Я рассмеялся и сжал ее крепче. Я прекрасно понимал, что она имеет в виду.

— Бобы горят.

— Знаю. Плевать. Обними меня. Это лучше, чем бобы.

— Хочешь, пойдем поедим гамбургеров?

Индия отстранилась и улыбнулась мне. Ее лицо заливали слезы. Она всхлипнула и вытерла нос.

— А можно?

— Конечно, милая, ты можешь еще взять молочный коктейль, если хочешь.

— Джои, ты разбиваешь мне сердце. Ты хороший парень.

— Ты это однажды уже сделала, так что теперь мы квиты.

— Сделала что? — Она отпустила меня и начала вставать.

— Разбила мое сердце.

Я поцеловал ее в макушку и снова ощутил этот волнующий запах Индии.

На следующее утро мы позавтракали в латунно-мраморной «кондиторай» [47] на Порцеллангассе, рядом с домом Тейтов. Потом, поскольку день был солнечным и ясным, решили проехаться вдоль Дуная, пока не найдем симпатичное местечко. Мы оба чувствовали себя полными жизни и определенно были в настроении для долгой прогулки. Место мы нашли около Тульна — тропинка шла параллельно реке и то забегала в лес, то снова из него выныривала. Индия все время держала меня за руку, и мы ходили, и бегали, и махали рукой матросам на румынской барже, которая медленно поднималась против течения. Когда кто-то на палубе, увидев нас, задудел в рожок, мы посмотрели друг на друга удивленно, словно совершили что-то волшебное. Это был один из тех дней, которые впоследствии, когда их вспоминаешь, кажутся целиком состоящими из клише, но когда их проживаешь, кажутся такими чистыми и невинными, какими никогда не бывают другие, более нормальные дни.

Небо озарял оранжево-сливовый закат, и, вернувшись в город, мы устроили ранний ужин в греческом ресторане неподалеку от университета. Готовили там ужасно, но я был в превосходной компании.

Две недели отсутствия Пола прошли в таком же духе. Я не прикасался к работе, потому что мы были все время вместе. Мы готовили, ходили гулять в отдаленные кварталы города, куда обычно никто не ходит, не говоря уж о туристах. То обстоятельство, что мы, наверно, были единственными, кто заглянул туда, бесконечно нас радовало. Мы сходили на пару фильмов на немецком языке и воспользовались возможностью послушать Альфреда Бренделя [48], исполнявшего в «Концертхаузе» Брамса.

Однажды вечером мы решили посмотреть, что Вена может предложить по части ночной жизни. Мы посетили, должно быть, мест двадцать и выпили тридцать чашек кофе, десять бокалов вина и без счета кока-колы. В два часа ночи мы оказались в кафе «Гавелка» и смотрели на всех собравшихся там снобов, когда Индия обернулась ко мне и сказала: