Хороший человек

— Покорнейше прошу!

Пани Катержина положила на ноты то, что обещала, и столько же добавил Михал.

— Это вам за последнюю чешскую песенку, а то, что вы играли сначала, нам не понравилось, — сказала пани Катержина, которая любила говорить правду в глаза.

— Нам приходится играть всякое, дорогая пани, потому что кому-то нравится одно, кому-то другое, — ответил Вавржинек.

— Ну, разумеется. Каждому хочется услышать то, что ему больше по вкусу, — согласилась пани Катержина.

— А правда, что все вы чехи? — спросил Яноушек.

— Все, — ответил Вавржинек, не спуская глаз с Мадлы, которая тоже глядела на него необычайно пристально.

— А из каких вы краев? — спросила Мадла.

— Кто откуда, а собрались мы вместе случайно. Я, например, из-под Градца.

— Из-под Градца? А из какого места? — продолжала расспрашивать его Мадла с дрожью в голосе.

— Из Есениц. Вавржинек Залесский.

— Брат! — воскликнула Мадла и, быстро вскочив из-за стола, схватила его за обе руки, заплакала и стала целовать его лицо. Руки у Вавржинека опустились, ноты вместе с деньгами упали на землю, а сам он словно остолбенел. Погодя из глаз его покатились крупные как горошины слезы.

— Боже, как обрадуются мать и тетка, когда я напишу им, что мы встретились! — были первые слова Мадлы.

— А они не сердятся на меня? — спросил Вавржинек.

— Не сердятся, только мать переживает, что не знает ничего о тебе. Но почему же ты о себе не давал знать, Вавржинек, и где ты был все эти три года?

— Все тебе расскажу, Мадленка, наберись терпения. А что ты делаешь в Вене?

— Служу.

— Ты служишь? Зачем?

— Тоже узнаешь.

— Если бы я мог предполагать это, я бы разыскал тебя сразу же, как только ты сюда приехала, но мне и в голову не приходило, что ты можешь оказаться в Вене. Я только подумал: она похожа на сестру, — сказал Вавржинек, радостно глядя на Мадлу.

— Ах, у кого мы о тебе только не расспрашивали, Вавржинек, и ничего, никаких следов. Вот уж не ожидала найти тебя среди музыкантов, — сказала Мадла.

— Ошибка в том, что мы все время вас искали у сапожников, — засмеялся Михал.

— Ну как же мне в голову не пришло, что ему могло понравиться другое занятие и он выбрал себе веселое ремесло, которым у нас владеет каждый, — удивилась Мадла.

— Мне казалось, что Вавржинек младше, и потому я разыскивал его среди маленьких мальчиков, — признался Яноушек.

— Он еще молодой, только долговязый, — заметила Мадла.

— Сколько мы искали, чего только не думали, и все напрасно, пока господь бог не привел нас сюда, — заметила пани Катержина. — Вот Гаек-то обрадуется! Он мне строго наказал, чтобы я разыскивала вас, Вавржинек.

— Да он на этих днях приедет, — откликнулся Михал, — передал мне с оказией, чтобы я ему тут кое-что приготовил, так как долго задерживаться не сможет. К жатве он всегда возвращается домой. Пишет также, что у них была помолвка, а после жатвы будет свадьба. Не знаю только, его или сестры.

При этих словах Мадла стала белая как стена, быстро нагнулась, будто уронила что-то.

— Сестре-то небось еще рано замуж? — усомнилась пани Катержина.

— Узнаем от него. Вавржин, наверное, пойдет с нами? — спросил Михал.

— Ну, разумеется, с нами! Идите, Вавржинек, к вашим приятелям и расскажите им что и как. Им, видно, невдомек, что тут происходит. А потом возвращайтесь к нам, — распорядилась пани Катержина.

— Я с удовольствием пошел бы с вами, да не знаю, отпустят ли меня товарищи, другого кларнетиста у них нет. Впрочем, никаких обязательств я не брал и могу уйти когда захочу, — сказал Вавржинек и направился к столу, за которым сидели музыканты. Отдав деньги, собранные за чешскую песенку, он рассказал им о радостном событии, которое с ним произошло. Музыканты не хотели его отпускать, но он взял кларнет и собрался идти.

— Завтра я к вам приду и скажу, буду ли я и дальше ходить с вами.

С этими словами Вавржинек простился и ушел. Его не удерживали, знали, что хоть он и молодой, но у него своя голова на плечах. Женщины и Михал собрались уходить, так как день клонился к вечеру, а пани Катержина в это время любила быть дома.

На обратном пути Мадла шла рядом с братом. Она рассказывала ему о доме. Вавржинек ужаснулся, когда услышал, что его красавица сестра должна была выйти замуж за мерзкого мельника, которого он хорошо помнил.

— Значит, отчим нас обоих выгнал, — вздохнул Вавржинек.

— Он заботился о том, чтобы нам хорошо жилось, только с нашим желанием не считался, — сказала Мадлена. — Он не должен был принуждать меня идти за человека, с которым бы я, при полном благополучии, была бы несчастна, а тебя — учиться ремеслу, которое тебе не нравилось, хотя и было выгодным. А теперь скажи мне, Вавржинек, почему ты сбежал и почему не давал о себе знать?

— Почему я сбежал? Потому что в том месте, куда отчим меня устроил, я не выдержал. Если бы я попал к хорошему мастеру, возможно, и не убежал бы. А тут меня ремеслу не учили, все время только и знал, что детей нянчил да по городу ходил, как понадобится что-то кому-нибудь, так посылают меня. Я должен был и воду носить, и посуду мыть — одним словом, был я и прислугой, и нянькой, но только не учеником. Кормили нас плохо, а меня хуже всех, потому что я садился есть, когда все уже было холодное. Спал на чердаке, даже в мороз, сколько раз думал — погибну.

— Да ведь тебе мать дала хорошую постель! — удивилась Мадла.

— Постель она мне дала, да жена мастера у меня отобрала и перину, и подушку, а взамен дала старое одеяло с подушкой, набитой жесткими перьями. Но больше всего, Мадленка, я страдал от побоев. Удары так и сыпались на меня. Стоило ребенку чуть пискнуть, тут же прибегала жена мастера: мол, я его ущипнул — и закатывала мне оплеуху. А мне такое даже в голову не приходило. Что бы я из города ни принес, все им было мало, все плохо, и каждый раз мне влетало. Упал ли кто из детей, разбил ли что, бит за это был я. Ты знаешь, как я люблю музыку. Когда я бывал в городе и случалось идти военному оркестру, я бежал за ним, но всякий раз это мне дорого обходилось. Поверь мне, Мадленка, это была моя единственная провинность. Если мастер или подмастерье уходили в трактир, я должен был дожидаться их возвращения, чтобы открыть дверь, и горе мне, не проснись я сразу. Злым был даже не мастер, а подмастерье. Вот здесь над ухом у меня до сих пор осталась память о нем.

Сняв шапку, Вавржинек раздвинул волосы и показал Мадле большой шрам.

— За что же он тебя так? — с состраданием спросила Мадла.

— Послал меня подмастерье за хлебом. Когда я принес, буханка показалась ему маленькой и он отправил меня обратно. Пекарь обругал меня, но я упросил его дать мне другую. Когда я этот хлеб принес, подмастерье швырнул его на землю.

— Нехристь он, что ли? — удивилась пани Катержина, которая шла впереди и слышала рассказ Вавржинека.

— Я не знаю, нехристь ли, но человек он плохой, — ответил Вавржинек и продолжал: — Когда он этот хлеб швырнул, я не удержался и сказал, что так поступать безбожно, что когда-нибудь он будет рад и маленькому куску. Только я это сказал, как нож рассек мне голову, по лицу хлынула кровь. Подмастерье как раз кроил кожу и в ярости запустил в меня ножом. Попытались остановить кровь, но не смогли, и я потерял сознание. Мастер послал за фельдшером, тот стянул мне голову тугой повязкой. Боли, однако, я натерпелся и потом долго еще ходил с перевязанной головой. Сколько раз я плакал, и передать тебе не могу. На меня злились за то, что я несколько дней не мог нянчить детей, во всем обвинили меня, считали, что мне досталось за длинный язык, — свидетелей не было, а подмастерье сказал, будто я довел его до этого, мол, я невоспитанный мальчишка, и ему поверили. Один только старший ученик сочувствовал мне, потому что на себе все это испытал. Как только мне стало лучше, меня заставили работать. В том, что я убежал, виноват этот подмастерье, а так, может быть, я там еще помучился бы немного.

— Почему же ты не попросил кого-нибудь рассказать нам об этом или написал бы, ведь ты умеешь писать? — спросила Мадла.

— Голубушка, это было совсем не так просто, как ты думаешь, Все, что я вначале тебе писал, нужно было обязательно показать им, и то, что вы писали и посылали, — тоже. Так что я решил — лучше уж не писать. Из еды, что вы с теткой посылали, мне доставалось совсем мало.

— Отчего же этот подмастерье не давал тебе покоя?

— Это был не человек, а шершень, — ответил ей Вавржинек и продолжал: — Хотя к работе меня и близко не подпускали, да и ремесло мне нисколько не нравилось, я все же урывками научился ставить заплаты. Когда набиралось много работы, хозяйке самой приходилось нянчить детей, а я усаживался на сапожный табурет. Однажды позвали меня работать, дал мне подмастерье сапог, чтобы я посадил на него заплату, и заодно добавил, что голову мне этим сапогом разобьет, если не будет сделано как надо. Я попросил, чтобы он показал, как сделать покрасивей. Он от меня отмахнулся: сам, мол, должен знать. Мастера не было дома, а старший ученик был занят, спросить было не у кого. Починил я сапог как умел. Закончив, показал подмастерью, он швырнул сапог мне под ноги и хотел треснуть по голове. От страха, что он ударит по больному месту, я выставил руку, в которой держал шило. Не знаю, может, он не видел шила или думал, что я отдерну руку... он ударил... и шило воткнулось ему в ладонь. Подмастерье вскрикнул, разразился проклятьями и, наверное, убил бы меня, если бы я в тот же миг не убежал. Помчался я на чердак, схватил куртку, через слуховое окно вылез на крышу и прыгнул вниз, выскочил за ворота и со всех ног бросился в поле. К ночи я добрался до деревни, где меня пустили переночевать, вечером и утром накормили да еще на дорогу дали кусок хлеба. Весь следующий день я прошагал по дороге. Ночевать я пошел в трактир, меня пустили туда. Там на соломе лежали несколько человек. Я крепко уснул. А ночью кто-то украл у меня одежду. Заплакал я, а что толку? Нашлись добрые люди и дали мне кое-что в дорогу. Хотел я направиться в Вену, но как без денег и без одежды? И стал я ходить по деревням, пока один священник не сжалился надо мной и не взял в пастухи. По воскресеньям я ходил на хоры качать мехи органа. Однажды взял я кларнет и стал играть. Услыхал мою игру учитель и спросил, где я научился. Рассказал я ему все, а он передал наш разговор священнику. С той поры я уже не пас стадо, а работал по дому и учился музыке. Меня полюбили, и пан учитель сказал, что из меня получится музыкант, а мне этого самому хотелось. Но мне не повезло: прожил я там зиму, а весной добрый старый пан священник умер. Я вынужден был уйти. Учитель советовал поехать в какой-нибудь большой город и завершить учение. Сам бедняк, для меня он сделал все, что мог. Отправился я в Вену. Когда пришел сюда, у меня не было ни гроша и ни единого дружка. Ходил тут, как слепой. Случайно подвернулись эти музыканты и тут же уговорили пойти к ним кларнетистом. Я согласился в надежде, что скоплю немного денег и доучусь. Так и хожу с ними уже больше года. Но денег у меня пока мало, хотя коплю их старательно. Вот, Мадленка, и вся моя история. Пережил я достаточно, но теперь, когда знаю, что ни мать, ни тетка на меня не сердятся, а ты будешь тут со мной, все это уже не так важно. И того подмастерья я простил. Если бы не его злоба, может, и не стал бы я музыкантом, а больше никем быть не хочу.

Под этот разговор дошли до дома. Переступив порог горницы, увидели за столом возницу Якуба.

— А где папаша? — с тревогой спросил Михал.

— Лежит дома, кони его побили.

Все испугались, Мадла побледнела так, что в лице не было ни кровинки.

— Как это случилось? — спросил Михал.

— За день до того, как нам ехать сюда, отправились мы на легкой повозке с парой лошадей в Наход. Папаша сдал на почту письмо для вас, пан Михал, и заказал кухонные принадлежности для нашей невесты Маркитки. На обратном пути повстречалась нам телега, с пьяным хозяином. Папаша еще издали крикнул ему, чтобы он сворачивал, что лошади у нас звери, а тот стал препираться, сами, мол, сворачивайте. Пьяного сам бог обходит стороной. Свернули мы, но дорога была узкая, лошади оказались близко друг от друга, наши набросились на встречных, и все смешалось в одну кучу. Мы вылетели из повозки. Папаша ухватил узду и крепко держал лошадей, несмотря на то, что они его лягали. В жизни я не видел такой свалки. Это чудо, что он остался жив и коней удержал. Хозяин встречной повозки с перепугу протрезвел и, как только папаша укротил лошадей, умчался галопом. Лошади только немного ободрались, а у папаши все тело избито. Не будь он могуч, как Самсон, эти дьяволы разнесли бы его на куски. Как только мы приехали домой, я сразу же погнал в Упице за доктором. Доктор сказал, что папаша и за две недели не отлежится. Так что поехал я на следующий день один. Это вот велено передать вам, а также привет всем.

Он передал пани Катержине «привет с маслом», а Мадле — небольшой сверток от тетки и привет от Беты.

Мадла обрадовалась и рассказала Якубу, как она встретила Вавржинека. Напомнив, чтобы каждый, кто хочет что-нибудь с ним передать, подготовил все на завтра, Якуб ушел. Мадла, прочитав письмо, передала всем приветы, сообщила, что все здоровы, потом отдала пани Катержине то, что было в свертке: кусок полотна «мальчику на рубашку», как от имени тетки написал учитель. Вавржинека пани Катержина не отпустила.

— А вы завтра приходите, и мы решим, как с ним быть, раз уж Гаек не приедет, — велела она Мадле, после того как все пожелали друг другу спокойной ночи и Мадла с Ленкой собрались уходить. Девушки с удовольствием поговорили бы еще между собой, облегчили бы душу, но их провожала старая Анча. Идти Мадле было недалеко. У ее дома девушки подали друг другу руки.

— Спокойной ночи и пусть тебе приснится хороший сон о Гаеке! — шепнула Ленка. Мадла стиснула ей руку и поспешила в свою каморку, где наконец вздохнула с глубоким облегчением.

*****

Наступило время жатвы. В Вене, правда, этого не замечают, как говорит пани Катержина, там многие понятия не имеют, как хлеб растет. На полях Гаека оживленно. Гаек, снова здоровый, еле дождался жатвы, даже не столько самой жатвы, как Маркитиной свадьбы, и даже не столько свадьбы, как поездки в Вену. С какой радостью он давно бы уже уехал, но не позволяли обязанности. И на жатве, и на свадьбе он должен был занимать отцовское место. То, что нельзя было изменить, он старался терпеливо пережить и ждал. «Живые могут сколько угодно ждать, как мертвые могут сколько угодно лежать!» Гаек дождался жатвы и дня свадьбы сестры, дождался и следующего за свадьбой дня — дня отъезда. В доме пир горой, музыка, гостей— яблоку негде упасть, а хозяин весело щелкает кнутом и мечтает, чтобы запряженные в повозку кони удалые, те, что его чуть на тот свет не отправили, обрели крылья и быстро домчались туда, где ему суждено узнать, будет ли он счастлив, как Маркитка, или же останется несчастным старым холостяком, как Якуб. Он не мог дождаться, когда наконец увидит Мадлу.

Якуб, правда, привез от нее привет, рассказал, как панна Мадленка испугалась, узнав о папашином несчастье, сообщил также, что она похудела, что грустит. Огорчило же Гаека замечание Якуба, что панне Мадленке не идет городское платье. Ведь он просил ее не расставаться со своим костюмом, а она этого не сделала. И ему показалось, что вместе с костюмом, который так ему нравился, от нее ушла память о нем. Сбивали его с толку также Беткины разговоры о сыне старосты, хотя вообще-то он не обращал внимания на бабью болтовню. Поэтому, уезжая, он сказал матери:

— Хотелось бы наконец освободить телегу от этого груза, чтоб колесам стало легче!

А мать подумала: «Плохо дело будет, если Иржик этой девушке не понравится».

*****

Когда у пани Катержины решали, как помочь Вавржинеку стать настоящим музыкантом, она вспомнила о старом учителе, который приходит в день святого Яна играть чехам святоянскую песнь. Им повезло. Это был известный музыкант и учитель музыки. После того как Вавржинек сыграл на кларнете и на скрипке, он сказал:

— Из вас получится музыкант, — и сразу взял его себе в ученики. Вавржинек остался жить у Михала целиком на его обеспечении, а за это он учил Яноушека игре на скрипке. Его полюбили, несмотря на некоторую его мрачность и неразговорчивость. Мадла говорила: Вавржинек в отца. Ей стало легче от того, что теперь она уже не горевала о брате.

Несчастный случай с Гаеком заставил ее страдать, тем более что она не знала, как Иржи себя чувствует. Мадла скучала без него и не знала, верить ли собственным ощущениям, что мила она ему так же, как он ей. Единственно, кто мог поднять ей настроение, была Ленка, поэтому Мадла с удовольствием забегала к ней посидеть в ее маленькой комнатке, где было много цветов. Ленка покупала их у той бедной цветочницы, о которой ей рассказала Мадла. Иногда она встречала у подруги господина Томана, он нравился ей тем, что рассуждал справедливо, как Гаек, и был совсем не похож на уличных щеголей. Познакомившись, она перестала удивляться, почему Ленка верит его слову и возлагает на него все свои надежды. Пани Катержине тоже стало известно о любви Ленки. Любовь невозможно утаить. Сначала она Ленку увещевала, но, видя бесполезность уговоров и услышав от знакомых, у которых та жила, о порядочности господина Томана, умолкла и лишь жалела девочку за то, что она лелеет несбыточные надежды. Пани Катержина была знакома с домом Томанов, знала, что мать добрая, но отец, заносчивый и скупой, брак с Ленкой сыну не разрешит.

Случилось это в канун дня святой Марии Магдалины в сумерки, когда Мадла возвращалась домой из предместья Новая Вена. Ее посылала туда хозяйка, которая с мужем и детьми на два дня уехала за город. Мадла об этом не жалела, потому что на следующий день были ее именины. Дома, в деревне, не придерживалась обычая справлять именины, но когда Ленка захотела их отпраздновать, а пани Катержина предложила сделать это у нее, Мадла не отказалась от компании. Пани Катержина пригласила также и господина Томана, просила его не пренебречь их гостеприимством. Мадле не хватало лишь одного человека, которого она была бы рада видеть больше всех.

Мадла никуда не спешила и, проходя мимо храма святого Стефана, зашла туда помолиться. Окончив, перекрестилась, встала и пошла. Лицо ее отражало внутреннее волнение, она ничего не замечала вокруг. Поэтому и не обратила внимания на человека, который шел за нею от самых Пржикопов. Пока Мадла молилась, он стоял и ждал; как только она тронулась, двинулся и он, следуя за девушкой буквально по пятам. Увидев, что Мадла входит в дом, остановился, а затем, словно решившись на что-то, пошел вслед за нею.

Квартира хозяев, у которых Мадла служила, располагалась на третьем этаже особняком от других. В квартире, кроме Мадлы, — ни души. У девушки был ключ от кухни и от первой комнаты, остальные хозяйка спрятала. Войдя в кухню, Мадла задвинула за собой засов, сняла платок, положила сумочку и пошла в комнату закрыть окна. В темноте пустой комнаты на нее вдруг напал необъяснимый страх, она стала озираться, словно опасаясь чьего-то прикосновения. Подошла к окну и, запирая его, принялась напевать: «Что же ты, моя головушка, все время болишь» — песню, которую в последнее время она вспоминала часто. Вдруг послышался стук в дверь.

— Это вы, Анча? — спросила Мадла.

— Я, — отозвался снаружи грубый голос, похожий на голос Анчи.

Мадла отодвинула засов, дверь отворилась, и перед нею явился... ухмыляющийся есеницкий мельник. Мадла отпрянула, словно наступила на змею, и вскрикнула. Спохватившись, она бросилась на мельника и стала выталкивать его за дверь; он, хоть невелик собою и хлипок, оказался сильнее, чем она.

— Э, нет, я так не играю, теперь ты в моей власти и сам черт тебя не вырвет у меня. Даром, что ли, я за тобой сюда тащился! — воскликнул он, и лицо его стало еще более мерзким от дьявольской радости, что теперь-то он осуществит свою месть. Мадлу охватил страх, отчаяние придало ей сил, она вырвалась из его объятий и, бросившись к плите, схватила топорик. Опершись о стену, бледная, дрожащая, она решительно воскликнула:

— Если ты коснешься меня, подлец, я тебе череп вдребезги разнесу!

— Мне твое оружие не страшно, смотри!

И, подняв упавшую на пол палку, вытащил из нее длинный узкий нож.

— Я хотел тебя, дочь голодранца, госпожой сделать, а ты меня на посмешище всей деревне выставила. Теперь я тебя в жены не возьму, но моей ты станешь!

— Лучше в могилу, чем стать твоей! — в отчаянии крикнула Мадла. Мельник собрался было выбить палкой у нее из рук топорик, но в это время за дверью послышались быстрые шаги. Мадла стала звать на помощь, и прежде чем мельник успел к двери, в нее молнией влетел Гаек.

— Гаек! — крикнула девушка и радостно бросилась к нему.

— Что тут происходит? Кто этот негодяй? — спросил Гаек, и от гнева вены на его лбу вздулись жгутами.

— Я не негодяй, я мельник из Есениц, а эта девушка моя невеста, я имею на нее право, — ответил мельник, злобно глянув на него.

— Право дьявола, изверг! Если еще хоть раз из твоей глотки вырвется слово «невеста», я живо заткну ее, вот увидишь!

Как разъяренный лев Гаек схватил его одной рукой за грудь, второй так сдавил ему горло, что мельник почернел.

— Не марайтесь об него, Гаек, — сказала Мадла.

— Вы правы... Какой негодяй! А ну сейчас же убирайся отсюда! И поторопись, а то я за себя не ручаюсь!

Мельник опешил, увидев перед собой такого великана и услышав его угрозы. Он держался героем только перед беззащитными. Посинев от злости, он выскочил за дверь. От волнения Гаек даже слова не мог вымолвить.

— Сам бог послал вас сюда, Гаек. Что со мной было бы, не явись вы? — сказала Мадла с глубоким вздохом.

— Приехал я — и первым делом к пани Катержине, думал, что найду вас там, но дома была только Анча, и тогда я пошел сюда, словно сердце подсказало. А почему вы тут одна, Мадленка?

Мадла стала рассказывать ему, как все получилось, а затем зажгла свет, потому что совсем стемнело.

— Вот изверг, не надо было мне его отпускать безнаказанным, — сокрушался Гаек. — Вы совершенно бледная, Мадленка, сядьте, — и, взяв ее за руку, довел до стула. — Успокойтесь, никто вас больше не посмеет обидеть, — продолжал он. — Но что я вижу? Эта жакетка не есеницкой работы!

— Тут не моя вина, Гаек. Так захотела пани Катержина, чтобы, мол, меня не сглазили.

— Ну коль так, то молчу, — сказал Гаек. — Но оставаться в Вене, Мадленка, вам нельзя.

— Я готова хоть сейчас вернуться домой, только от чего ушла, к тому и пришла, волей-неволей приходится оставаться здесь.

— Слышал я об этом. А разве вы не любите сына старосты? Говорят, он молодой и красивый? — спросил Гаек, испытующе глядя на Мадлу.

— Какой бы он ни был, только мне он не нужен, — ответила Мадла, заглядывая Гаеку в глаза. Они сияли, как два огня... рука его, державшая ее руку, дрожала. Мадла опустила глаза, щеки ее рдели.

— Мадленка, — начал Гаек чуть погодя, — Мадленка, что бы вы ответили, если бы вот сейчас человек... моих лет, моей внешности и такой же немного неуклюжий, как я, но с честным сердцем, если бы он подал вам руку и сказал: «Мадленка, я люблю тебя, так люблю... что даже выразить не могу. Возьми эту руку и вместе с нею все, что у меня есть, и меня самого. Рука у меня жесткая, но она мягко поведет тебя и для тебя одной работать будет». Мадленка, что бы ты ему ответила? — спросил он дрожащим голосом.

С любовью взглянув на него, Мадла тихо прошептала:

— Что бы я ответила ему? Я бы ему сказала: «Иржик, ты мне милее всех на свете, и никто больше мне не нужен!»