Круговорот лжи

— С моей бедной старой машиной, — пояснила она, удивленная забывчивостью подруги. — Боюсь, Алиса отжила свое и уже готова отправиться на небеса к Великому Автомеханику. Это все сварной кузов. У Алисы началась усталость металла, как у самолета.

Дженни стиснула ее руку.

— Бедная Алиса. Прости меня за тупость. В последнее время я стала ужасной трусихой. Стоит Неду опоздать на десять минут, как мне мерещится катастрофа. А он ворчит на меня.

— И напрасно, — ответила Мод. — Он прекрасно знает, что тебе пришлось вынести. Впрочем, ни один мужчина не в состоянии понять, каким потрясением является для женщины потеря ребенка.

— Это ведь и его ребенок, — сказала Дженни. — Неду еще тяжелее. Двойная боль. Он переживает и из-за ребенка, и из-за меня. — Она мрачно посмотрела на подругу. — Так что не обижай его, ладно?

У Мод сжалось сердце, но она заставила себя рассмеяться.

— По-твоему, я веду себя как слон в посудной лавке?

Дженни покраснела и улыбнулась.

— Ох, Мод, как я рада тебя видеть! Я ужасно скучала по тебе.

— Раз так, наверстаем упущенное, — промолвила Мод. — Я хочу знать о Греции все. Сейчас я приведу себя в порядок, а потом мы сядем и поболтаем вволю.

Узнав, что к обеду приглашены и другие люди, она слегка смутилась.

— Мы с Недом подумали, что в компании тебе будет веселее, — сказала Дженни.

Мод возразила, что была бы счастлива провести тихий вечер наедине со старыми друзьями; однако в глубине души ее это тронуло. Она действительно любила вечеринки, даже если выяснялось, что гости не совсем в ее вкусе.

Впрочем, эти гости едва ли во вкусе самих Дженни и Неда, подумала она, увидев приглашенных к обеду. Никто из этих людей не интересовался литературой и искусством — приехали двое местных богатых фермеров, их туповатые жены с лошадиными физиономиями и управляющий пивоварней, который сказал Мод:

— О Боже, если бы старина Нед предупредил меня, что я встречусь с настоящей писательницей, я бы попросил свою секретаршу поискать в библиотеке ваши книги и всю неделю готовил домашнее задание! — Он громко рассмеялся.

Мод понравился этот веселый, жизнерадостный, уверенный в себе, здоровый мужчина средних лет; ее даже потянуло к нему. Когда гости сели за стол, она пожалела, что оказалась между двумя фермерами. Весь обед они переговаривались друг с другом через ее голову, хвастаясь тем, сколько птиц настреляли во время первой охоты в этом сезоне. Но легкий, счастливый смех Дженни, доносившийся с другого конца стола, радовал Мод. Ухаживания управляющего пивоварней сделали подругу прежней. Дженни улыбалась весь вечер, и тревожное выражение появилось на ее лице только тогда, когда гости уехали и Мод помогала хозяевам убирать.

В ярком свете кухонной лампы Мод вдруг увидела, что несмотря на загар, Дженни выглядит совершенно больной; ее прелестное лицо осунулось, красивые руки высохли.

— Ты похудела, моя уточка, — сказала Мод, целуя ее на ночь. Она уже собиралась спросить, не страдала ли та в Греции желудком (до замужества Дженни они часто путешествовали за границу вместе, и Мод знала, что желудок был слабым местом подруги), но Нед нахмурился, и она прикусила язык.

Позже, расчесывая на ночь жесткие, как проволока, волосы, Мод увидела в зеркале свое усталое, недовольное лицо и решила, что вечер не слишком удался.

Какая я неблагодарная, ведь обед устроили в мою честь! Возможно, эти скучные люди были единственными, кого удалось пригласить на вечеринку-экспромт, думала она. Однако нельзя не признать, что за исключением веселого управляющего гости просто тупицы. Оба фермера оказались убежденными сторонниками тори. Когда речь зашла о недавних уличных беспорядках в Бирмингеме, один из них всерьез предсказал грядущий крах общественного строя и заговорил о том, что необходимо создавать вооруженные отряды для разгона демонстрантов. А их жены не интересовались ничем, кроме домашнего хозяйства; они оживленно обсуждали морозильники и микроволновые печи.

Что ж, это был единственный недостаток сельской жизни, на который Дженни всегда жаловалась. Большинство соседей были невыносимо скучными людьми, и редко когда среди них встречалась родственная душа. Однако Нед вынужден был время от времени принимать их — когда его родители переселились из особняка в более теплую и удобную квартиру, которую устроили на втором этаже бывшей конюшни, ему пришлось выполнять обязанности владельца поместья.

Только когда Мод оказалась в ледяной постели и осторожно вытянула окоченевшие ноги, пожалев, что не догадалась налить в бутылку горячей воды, она вдруг сообразила, что сегодняшний вечер и был одним из таких приемов. Боже, какая же она дура! Она пропустила мимо ушей двусмысленную шутку управляющего о «домашнем задании», а ей следовало понять, что таких важных гостей не приглашают в последнюю минуту. Это она, Мод, случайно попала в их компанию, и именно она была здесь незваным гостем. Да и нежеланным; поскольку гости были приглашены заранее, именно ее имел в виду Нед, когда сказал, что Дженни еще не готова «выходить на люди». Он боялся, что Мод может заставить Дженни почувствовать свою неполноценность. Примерно так он и выразился. А значит, Дженни сама сказала нечто в этом роде.

Мод забыла о холоде. Она сердито отбросила одеяло. Теперь все ясно как Божий день! Нужно смотреть правде в лицо. Преувеличенно теплое приветствие Дженни и ее беспокойство о Мод были проявлением чувства вины. Она совершила предательство, не желая видеть старую подругу. Именно это должна была чувствовать добрая и нежная Дженни. Именно так она пыталась заслужить прощение. Заставить себя полюбить. Ах, бедняжка… Да разве можно на нее сердиться, разве можно осуждать?

Мод лежала без сна до рассвета, страдая и злясь на себя. Весь уик-энд ее не оставляло желание загладить свою вину перед Дженни. Она ходила в перестроенную конюшню навещать отца Неда, калеку. Притворилась, что ей нужно закончить срочную работу, и рано ушла в свою ледяную спальню. Сказала, что хочет «надышаться морским воздухом», и уехала в бухту Холкхэм, и там долго бродила и плакала по песчаному берегу на холодном сыром ветру. В субботу вечером играла с Недом в «скрэббл», а утром в воскресенье уехала, заявив, что дни становятся короче, а поскольку Алиса не слишком надежна, хотела бы вернуться домой до темноты. Дженни начала умолять ее приехать снова «как можно скорее», и Мод ответила:

— С удовольствием, но не раньше чем через месяц. Издатель предложил мне написать книгу о Джомо Кениате[5]. Я еще ничего не решила, но, возможно, мне придется провести несколько недель в Африке.

— Счастливая ты, Мод, — сказала Дженни. — Как хорошо быть деловой и востребованной… — Она вспыхнула (словно испугавшись, что ее могут упрекнуть в зависти), крепко обняла Мод и поцеловала ее.

Мод продала Алису через «Обмен и аукцион» любителю старинных автомобилей, учителю математики, который заверил ее, что разбирается в электрической коробке передач «Котал», любовно погладил побитые сварные бока Алисы и спросил, когда она «родилась». Мод не хватило духу заменить Алису чем-нибудь другим, не говоря о большем; она принялась за книгу о Кениате.

Однажды позвонила Дженни, и они мило поболтали, как будто ничего особенного не случилось. Дженни собиралась в Лондон на консультацию: «ничего страшного, обычный осмотр», и поинтересовалась, можно ли им с Недом переночевать в Челси, у Мод.

На радостях Мод купила свой первый «порше». После своего визита Дженни стала уговаривать ее приехать в Норфолк. Третье приглашение Мод приняла. Казалось, все пошло по-прежнему; Мод почти успокоилась. Возможно, она просто чересчур чувствительна. Все это причуды старой девы, а на самом деле никто не хотел ее обидеть. Но прежнего доверия уже не было; искренность в отношениях исчезла. Когда Нед предложил Мод стать членом совета Королевского общества британской литературы и искусства, основанного его дедом, она заподозрила, что это всего лишь красивый жест, но согласилась, рассудив, что «снявши голову, по волосам не плачут». Кроме того, она была искренне польщена.

Работа была не пыльная. На заседаниях совета, которые происходили в Лондоне шесть раз в год, утверждались программы лекториев и проведение художественных выставок, принимались решения о распределении средств благотворительных фондов (один из которых был создан семьей Неда для неимущих престарелых деятелей искусства) и выделении грантов начинающим художникам и писателям.

Теперь Мод чаще виделась не с Дженни, которая редко приезжала в Лондон, а с Недом. Перед заседанием совета они обычно обедали вместе; иногда после вечерней лекции он оставался ночевать у нее в Челси. Когда Мод писала биографию прадеда Неда, друга Дизраэли, который прославился внедрением новейших изобретений в сельском хозяйстве, Нед помогал ей разбирать семейные бумаги, письма и дневники. Он отвез Мод к своей престарелой двоюродной бабке, впавшей в глубокий маразм, но сохранившей отличную память; ее пряные рассказы о сексуальных аппетитах старика оживили добросовестное, но скучное (несмотря на знакомство героя книги с Дизраэли[6]) повествование о дождевальных установках и севооборотах.

На портрете работы Дэниела Маклайза, украшающем суперобложку, первый лорд Оруэлл больше похож на фермера, чем на аристократа. Скромный сельский джентри с грубым бугристым лицом, слегка напоминающим артишок, и маленькими, глубоко посаженными глазками человекообразной обезьяны.

Нед кажется ожившим портретом своего прадеда; его глаза искрятся умом и добротой, а речь нетороплива и точна. Когда мы встретились с ним впервые (это случилось на презентации книги Мод), его привязанность к моей тетушке была очевидна.

— Надеюсь, книга будет иметь успех. Разумеется, идея принадлежит Мод. Если она что-то решила, то свернет горы. И все же я немного волнуюсь. Старик был туп как бревно.

Я сказал, что он не может отвечать за тупость своего предка; кроме того, Мод достаточно искусна, чтобы сделать этого типа интересным; она в совершенстве владеет своим ремеслом. Несмотря на мой комплимент, Нед нахмурился; видимо, он считал, что этого будет недостаточно.

— Мод замечательная женщина. Она всего добивается сама, без посторонней помощи. Успех не испортил ее. Она осталась прежней доброй и отзывчивой девушкой. Знаете, это довольно редко встречается.

Я ответил, что знаю это и восхищаюсь тетушкой. Нед немного смягчился и сказал:

— Не могу видеть, как обижают людей, которые трудятся в поте лица. Критики — настоящие подонки. Написать книгу очень трудно. Кстати, как и картину. — Он улыбнулся мне, обнажив удивительно неухоженные зубы. — Знаете, Мод подарила Дженни одну из ваших картин. «Видение Лондона».

Я не знал этого. Речь шла о самой большой (а потому самой дорогой) картине с моей последней выставки; первом из серии постиндустриальных пейзажей с допотопными викторианскими фабриками на берегах Гранд-Юнион-канала.

— Я думал, она ушла к торговцу картинами. Жаль, что Мод ничего мне не сказала. — Разумеется, она никогда бы не призналась в этом. Заплатить полную цену было для нее делом чести. — Видение мрачноватое, — добавил я.

— Нам картина очень нравится. Мне хочется показать вам, как мы ее повесили. Сейчас моя бедная Дженни немного хандрит, но когда ей станет полегче, приезжайте вместе с Мод навестить нас. Конечно, если отважитесь сесть с ней в одну машину. Я на такое не способен. Наверное, слишком стар. Впрочем, не думаю, что у меня и в молодости хватило бы духу стать пассажиром Мод… Но это неважно. Приезжайте. Дженни вас помнит. Как только она поправится, мы договоримся точнее.

Они повесили мое «Видение» рядом с картиной Стаббса того же размера: сцена уборки урожая, масло, холст, дата написания неизвестна. Скорее всего, Стаббс закончил ее еще до начала работы над своими романтическими эмалями, выставлявшимися в Королевской Академии в 1780-х годах. Англия до и после Грехопадения. Идея принадлежала Дженни. Во всяком случае, так сказал мне Нед. Но к тому времени ее уже не было в живых.

Дженни так и не оправилась от «хвори». Она сражалась отчаянно, и ей было уже за пятьдесят, когда рак все-таки победил ее. Она умерла дома, и в последние месяцы Мод помогала Неду ухаживать за ней. Вполне естественно, когда все закончилось, Нед обратился за утешением именно к Мод; их объединяла общая скорбь. Во всяком случае, так казалось Мод. Она «посвятила» себя Неду. Когда через несколько месяцев после Дженни скончался его старик отец и Нед унаследовал титул, она решила, что если Нед займет место в Палате лордов, это отвлечет его и облегчит двойную утрату. То, что у Неда полностью отсутствовал интерес к политике, ее не останавливало. Мод энергично взялась за дело, уверенная, что знает его вкусы так же хорошо, как свои собственные. Она устраивала обеды, на которых тщательно подобранные гости — члены парламента, журналисты и ученые — должны были возбудить в Неде интерес к тому или иному «предмету»: экономике, расовому равноправию, жилищному вопросу, реформе пенитенциарной системы. Мысль о том, что Нед уже выполняет свой общественный долг, возглавляя Королевское общество британской литературы и искусства (обязанность, которую он, судя по всему, выполнял только из уважения к семейной традиции), просто не приходила ей в голову. А Нед был слишком вежлив, слишком добр и, возможно, слишком искренне оплакивал Дженни, чтобы просветить мою тетушку.

Кроткий как ягненок, он посещал ее обеды. Ходил с ней в театр. Люди начали приглашать их в гости как пару. Моя тетушка никогда не была хороша собой, но в этот период ее лицо с грубоватыми чертами смягчилось и помолодело; она начала носить туфли на высоких каблуках, блузки с оборками, говорила о Неде по-девичьи смущенно и игриво, время от времени чему-то глуповато улыбалась и многозначительно выгибала брови — одним словом, выглядела нелепо и в то же время трогательно.

В то время я еще был женат на Элен. Однажды поздним субботним вечером, когда мы возвращались домой из гостей, Элен вдруг сказала:

— Как приятно видеть Мод счастливой. Надеюсь, его светлость не обманет ее ожиданий.

Имя Мод за весь вечер не упоминалось ни разу. Но мне показалось, что я понял, почему Элен заговорила о ней. Мы обедали с Джорджем и его дочерью Илайной, необычайно хорошенькой девушкой, у которой была прелестная манера дерзко и насмешливо ловить мужской взгляд, а затем с притворной скромностью опускать пушистые ресницы на слегка разрумянившиеся щеки. Джордж, не без хвастовства называвший себя «отцом-одиночкой» (Илайне было девятнадцать, когда ее мать сбежала с одним из богатых южноамериканских клиентов мужа), буквально трясся над дочерью. Казалось, она тоже обожала отца: проходя мимо его кресла, неизменно целовала в бронзовую лысину, сидела на полу у его ног, положив ему на колено нежную белую руку, смеялась его шуткам и становилась трогательно серьезной, когда он изрекал мрачные пророчества. Это выглядело настолько естественно, что все мужчины-соседи средних лет сгорали от зависти к Джорджу; а вот женщины, вероятно, реагировали иначе. Примерно в середине этого прелестного спектакля я заметил, что Элен необычно молчалива.

И только тут до меня дошло (до Элен наверняка гораздо раньше), что Илайна по выходным играла роль образцовой дочери. Так же, как брат Элен, Генри, старательно играл роль образцового мужа в Норфолке. Мы с Элен не раз задумывались, знает ли Джордж о любовнике дочери (и если да, то понимает ли, что мы тоже в курсе дела). Однако нас это не особенно интересовало, потому что Элен, казалось, не очень расстроена поведением брата. С тех пор, как Генри поделился с ней своей тайной (впрочем, он был вынужден это сделать после того, как мы столкнулись с ним и Илайной в Национальном театре), Элен чувствовала себя его сообщницей. Генри взял с нее слово молчать, и, хотя Элен любила свою невестку, она понимала, что, пока Джойс счастлива в деревне, возясь с детьми и огородом, Генри в Лондоне одиноко.

Должно быть, в тот вечер Илайна вела себя слишком вызывающе, демонстрируя юность и красоту, и это напомнило Элен, что она сама уже отпраздновала свой сороковой день рождения. В моей жене проснулась зависть, потом чувство солидарности с другими немолодыми женщинами, затем ее посетили мрачные мысли о мужском вероломстве. Пожалев Джойс, Элен плавно переключилась на Мод, к которой относилась с большой теплотой. Точнее сказать, она любила мою тетушку почти так же, как и я сам — в этом чувстве была и снисходительность, и в то же время глубина и преданность.

Гордясь своей сообразительностью, я лукаво спросил:

— С чего это вдруг ты подумала о Мод?

— Должна же я была о чем-то думать, правда? Мне было противно смотреть, как ты пялился на эту молоденькую дурочку, облизывающую своего отца. Не удивительно, что Лили его бросила. Наверно, ее тошнило от этого зрелища.

— Не помню, чтобы Илайна вела себя так при Лили. И не думаю, что это противное зрелище. Старине Джорджу крупно повезло!

Я сжал руку Элен и добавил (на тот случай, если это действительно было причиной ее недовольства):

— Впрочем, что касается меня, то я считаю, что Илайна всего лишь славный ребенок. Она из другой возрастной группы. Хотя, конечно, Генри старше меня. Бедная старушка Джойс… Как ты думаешь, она догадывается о его шашнях?

Элен не ответила. В этом не было ничего странного, потому что едва мы свернули на свою улицу, как нас оглушила громкая музыка. Ее источник определился тут же. Как ни странно, грохот доносился не из логова панков, в котором было темно, а из дома, стоявшего немного дальше. Молодой присяжный поверенный, воспользовавшись отсутствием своей овдовевшей матери (мы видели, как утром она уезжала в доверху загруженной машине), устроил у себя шумную пирушку. В доме царил полумрак, но в высоких незашторенных окнах гостиной, находившейся на втором этаже, виднелись темные фигуры, сплоченные, как толпа футбольных болельщиков. Они раскачивались, топали и время от времени издавали дикие крики в такт музыке. Наш сосед из Вест-Индии — пожилой и солидный государственный служащий, образцовый семьянин, одетый в темный костюм и белую рубашку с университетским галстуком — стоял на пороге своего дома и мрачно наблюдал за происходящим.

— Половина второго ночи, — сказал он, ответив на наше приветствие. — Вполне достаточно побеситься до двенадцати. Я сам когда-то был молодым. Но порядочные люди должны помнить, когда пора расходиться.

— Ну, уик-энд есть уик-энд, — сказал я, отчаянно надеясь, что сосед не попросит меня позвонить в полицию, как однажды, когда панки устроили оргию от зари до зари. Впрочем, мне тут же стало стыдно, и причин тому было несколько: во-первых, мне пришло в голову, что сосед мог подумать, будто полицейский скорее отреагирует на мой звонок, чем на жалобу чернокожего; во-вторых, в этом сосед мог оказаться прав; а в-третьих, потому что пару лет назад мы перенесли спальню из передней части дома в заднюю именно из-за шумных соседей напротив, которыми до панков были пять десятков трубачей родом из Вест-Индии.

И я смущенно смолк. Но Элен сказала:

— Я понимаю, этот шум ужасен. Он мешает людям спать. Но меня больше волнует другое. Столько людей в одной комнате, и все топают! А вдруг не выдержит пол?

— Не дай Бог! — серьезно ответил сосед.

Тактическая уловка Элен отвлекла его и успокоила. Ей это всегда удавалось. Они начали оживленно беседовать о надежности наших домов, о смоленых перекрытиях, о толстых несущих стенах, и в результате пришли к успокоительному выводу о том, что здания, простоявшие больше сотни лет, не должны рухнуть, даже если на вечеринку соберется очень много людей.

Я оставил их разговаривать, вошел в дом и быстро спустился в подвал, чтобы выключить сигнализацию (которую потребовала поставить страховая компания в целях сохранности довольно ценных картин, которые я держал у себя в мастерской, пока писал копии) и выпить несколько кружек холодной воды. Когда я вновь поднялся на первый этаж, Элен уже была в коридоре. Она сказала:

— Тима нет дома.

— Да, верно. Сигнализация была включена.

Она закусила нижнюю губу. Я сказал:

— Он ушел с Майком, верно? На Майка можно положиться. Ради Бога, не начинай волноваться.

— Я не волнуюсь, — ответила она. — Вообще-то я подумывала позвонить соседу и попросить его убавить звук. Надеюсь, он согласится. На самом деле это довольно симпатичный молодой человек.

Я тоже думал об этом, но Элен наверняка поговорила бы с ним более тактично.

— Желаю удачи, — пробормотал я и пошел наверх, думая о Тиме, который верхом на мопеде пробирается между ревущими мусоровозами и завывающими грузовиками, о чокнутых владельцах «ягуаров» и сумасшедших водителях ночных такси. Пока я чистил зубы (тщательно массируя десны, как учила Элен), мне чудился окровавленный Тим, неподвижно лежащий в какой-то грязной луже. К тому времени, когда я лег в кровать и начал лениво перебирать и листать триллеры в мягких обложках, мне удалось убедить себя (или, по крайней мере, подготовиться к тому, чтобы начать убеждать Элен), что вероятность несчастного случая с Тимом ничтожна.

Элен все еще говорила по телефону. Параллельный аппарат, стоявший рядом с моей кроватью, издавал какие-то неразборчивые металлические звуки. Когда разговор наконец закончился и Элен появилась на пороге спальни, я сказал:

— Неужели ты так долго болтала с нашим преуспевающим юным адвокатом?

— Так ты не слушал?

— Конечно, нет!

Элен пристыженно улыбнулась, и я решил, что на самом деле она звонила матери Майка, пытаясь узнать, дома ли тот и не с ним ли наш мальчик. Если бы Тим заночевал у приятеля, она тут же сообщила бы об этом мне. Если же нет, то была бы смущена и боялась признаться в том, что не только разбудила, но и смертельно напугала бедную женщину. Но выяснять все это и начинать мучительную и бесплодную дискуссию о местонахождении Тима, о его душевном состоянии и нынешних приятелях значило бы проспорить весь остаток ночи, и без того невеликий. Поэтому я сказал, выговаривая фразы медленно и серьезно, как будто все это время ни о чем другом не думал:

— Знаешь, если Джойс действительно знает о шашнях Генри — а если она его любит, то обязана знать, ты не находишь? — она, наверное, притворяется несведущей и просто ждет, пока все закончится само собой. И это не самый плохой вариант.

Элен раздевалась. Когда она начала снимать комбинацию, раздался треск. Я сказал:

— Здесь уйма статического электричества. Если бы свет был выключен, ты увидела бы искры… Печальнее всего было бы, если бы Джойс ни о чем не догадывалась именно потому, что любит Генри и доверяет ему.

Элен молчала. Странно: раньше мое сочувствие другим людям действовало безотказно и помогало ее отвлечь. То, что она не отреагировала на мои слова, и ее внезапно увлажнившиеся грустные глаза должны были бы насторожить меня. Должно быть, выражение ее лица запечатлелось у меня в подсознании, потому что потом я вспомнил его во всех деталях. Секунду постояв обнаженной, Элен юркнула в постель, свернулась клубочком и уткнулась лицом в мое плечо.

— Перестань болтать о Генри и Джойс, старый сплетник, — пробормотала она и, как мне показалось, тут же уснула мертвым сном.

Я слышал, как пришел Тим. Это случилось уже после семи утра. Элен еще спала. Я приложил губы к ее уху, сказал «он вернулся», и она улыбнулась во сне. Примерно через полчаса она проснулась и спросила:

— Он пришел очень поздно?

Я на мгновение задумался над тонким различием между понятиями «поздно», «поздновато», «довольно поздно» и «очень поздно» относительно возвращения с вечеринки девятнадцатилетнего парня и ответил:

— Было рановато, но не так чтобы очень. Тем не менее я думаю, что мы можем позавтракать без него.

Мы спустились на кухню вместе; Элен стала варить яйца и выжимать апельсиновый сок, я занялся кофе и тостами. Мы ели, читали газеты; наше молчание казалось мне дружеским. Врывавшиеся в окно солнечные лучи зажигали волосы Элен пламенем; ее глаза, отражавшие цвет кимоно, подаренного мною на день рождения, были зеленее, чем обычно; от носа ко рту протянулись две морщинки, которых я раньше не замечал. У нее были тонкий нос и острый подбородок. Я ласково сказал:

— Рыжая ведьма.

Элен не смотрела на меня. Она доела яйцо и начала давить пальцем скорлупу в рюмке. Потом вздохнула и сказала:

— Мне ужасно жаль. — У нее был любовник. Их связь продолжалась больше года. Месяцев четырнадцать-пятнадцать; она точно не помнила. Жена любовника узнала об этом. Элен боялась, что она все расскажет мне. — Это очень мстительная женщина, — неприязненно сообщила она.

Я засмеялся. Казалось, я не испытывал ничего, кроме странного покалывающего чувства, слегка напоминавшего опьянение. Элен продолжала давить яичную скорлупу. Я сказал:

— Детская привычка.

Элен промолвила:

— На прошлой неделе у нее был выкидыш, и он все ей рассказал, хотя в такой момент лучше было бы помалкивать. Вот дурак-то… Наверно, это заставило его почувствовать свою вину. Я понятия не имела, что она беременна. Он утверждал, что давно с ней не спит.

— А ты говорила ему то же самое про нас?

У нее дрогнул подбородок. Она посмотрела на меня как несчастный, обиженный ребенок. Хороший муж не задал бы столь жестокого вопроса. Ей было больно! Я был обязан утешать ее! Я спросил:

— Я знаю его?

Тут зазвонил телефон. Она посмотрела на меня — на сей раз умоляюще. Я покачал головой. Она бросила с привычной досадой:

— Ленивый ублюдок!