Исцеление

— Может быть, Алла Борисовна, Вика, вы сначала мне немного расскажете, — начал Михайлов.

— Чего ж тут рассказывать, — ответила Алла Борисовна, Вика все время молчала, если бы она не говорила в троллейбусе, он бы подумал, что она немая. — Три года назад Вика с отцом поехали на машине, попали в аварию. Отца не стало, а вот Вика… — она замолчала, ее глаза наполнились слезами, но она сдержала себя. — И вот мы за три этих проклятых года перебывали в разных клиниках, у разных врачей… знаменитостей, — Алла Борисовна сделала паузу. — И только вот вы, один из всех, сказали хоть слово надежды. Я, конечно, понимаю, вы еще не смотрели Вику, но все равно вам спасибо… за доброе слово, — она заплакала.

— Алла Борисовна, пожалуйста, успокойтесь, ваша дочь будет здоровой, без надежды нельзя жить на свете, — Михайлов вложил в эти слова столько теплоты и уверенности, что она перестала плакать и невольно спросила:

— Вы думаете?

— Я уверен, — ответил он.

Женщина вздохнула еще раз, вытерла глаза.

— Сейчас будем пить чай, — безнадежно сказала она, вставая.

— Нет, — твердо возразил Михайлов, — я хотел бы сначала осмотреть больную. Вику, — поправился он.

— Не нужно, — махнула рукой Алла Борисовна, — все равно вам спасибо.

— Нет, я должен, я обязан, я сделаю это, — властно произнес Михайлов.

— Делайте, что хотите, — с обреченность сказала женщина и на минуту закрыла глаза, видимо, переживая что-то свое.

— Видите ли, Алла Борисовна, когда я осматриваю пациента, я всегда это делаю один, в смысле без родственников и знакомых. И еще — Вике придется раздеться… догола.

Она ничего не ответила, махнула рукой, тяжело поднялась с кресла и вышла.

— Ну, что, Вика, давай я помогу тебе раздеться.

— Нет, я сама, вы пока отвернитесь, я скажу, когда буду готова, — впервые заговорила Вика еле слышным мягким голосом.

Через пять минут он осматривал ее, но Викины глаза мешали ему сосредоточиться.

— Спать, — приказал он.

Вика закрыла глаза. Теперь Михайлов четко видел всю неприглядную картину. В результате авто аварии возникшие множественные переломы костей таза срослись неправильно. Или Вика по молодости лет не сумела выдержать «позу лягушки», в которую укладывают больных с переломами костей таза, или врачи прошляпили смещение костей. Сейчас трудно сказать. Невидимые лучи пронзали истерзанное тело девушки и Михайлов видел, как в цветном телевизоре, всю ужасную картину. Мышечные контрактуры сдавливали поясничное и крестцовое сплетения, в основном запирательный и седалищный нервы. Он поводил рукой и кости, словно из пластилина, разошлись, сдвинулись, принимая правильную анатомическую форму, срослись, устраняя ущемления. Сейчас это была красивая и здоровая девушка. Он вздохнул, глядя на прекрасное тело, не хотелось будить ее.

— Проснись! — властно сказал Михайлов, Вика очнулась, — ну вот, теперь ты совсем здорова, одевайся, — он вышел на кухню к матери.

Приподнятое настроение так и сочилось из него — у него получилось, получилось! Даже хотелось прыгать, теперь Николай был уверен, что может это делать.

Разглядывая Аллу Борисовну, он снова отметил поразительное сходство дочери с матерью. Это необыкновенно-притягательное лицо, манящая фигура… Очарованный Николай чуть было не обнял ее. «Неужели нравятся обе», — подумал он и вслух сказал:

— Алла Борисовна, сейчас можно и чайку попить, и покрепче что-нибудь. И вообще, Алла Борисовна, накрывайте-ка вы праздничный стол!

Его охватило радостное возбуждение оттого, что здорова Вика, что нравятся обе, что мир прекрасен и чуден!

— Да, да, стол и непременно праздничный! — повторил он, видя недоумение в глазах хозяйки, — дочь ваша здорова, вот так вот!

Алла Борисовна укоризненно посмотрела на него, неуверенно выбежала в комнату, через некоторое время раздался плач.

— Что еще там случилось? — подумал Михайлов и заглянул в комнату, — радуются!..

Обе женщины, обнимая друг друга, ревели навзрыд.

— Ну вот, началось… — Николай Петрович нахмурился и ушел на кухню, он не переносил женских слез и рыданий, даже радостных.

Ждать пришлось относительно долго. Только минут через десять-пятнадцать обе женщины зашли на кухню и упали на колени, вцепившись в него. Они опять плакали.

— Да вы что, охренели что ли? — рявкнул Михайлов.

Он понял, что только таким образом можно сейчас вывести их из радостного оцепенения.

— Прекратите немедленно, — командным голосом произнес он, поднимая их с колен.

— У меня… у меня нет слов, что бы…

— Вот и прекрасно, Алла Борисовна, — мягко перебил ее он, — давайте пока немного помолчим.

Они обе уткнулись в его грудь, словно пряча заплаканные лица, шмыгая от слез носами, не зная, как выразить восхищение и благодарность.

— Я попросил вас накрыть стол, если вы не против, конечно.

Михайлов сообразил, что их нужно сейчас чем-то занять, иначе они так и будут реветь на его груди.

— Я…

— Вот и прекрасно, — опять перебил он, — что у вас имеется из спиртного?

— Ничего, — испугалась она.

— Да вы не волнуйтесь, Алла Борисовна, это дело поправимое, можно сходить в магазин, — улыбнулся он.

— Конечно, да, да, конечно, — затараторила она, быстро собираясь и приходя в себя, — а что вы пьете?

— Ничего нет лучше, Алла Борисовна, нашей российской водочки, ну, а себе и Вике — решайте сами. Кстати, у вас есть здесь друзья, родственники?

— Конечно, есть.

— Если хотите, можете пригласить их, — подсказал Михайлов.

— Я бы сегодня пригласила весь мир…

— Весь мир ни к чему, — улыбнулся он, — давайте сделаем так: вы идете в магазин, Вика обзванивает родственников, а я пока покурю на кухне. Можно?

— Да вы что, Николай Петрович, — Алла Борисовна говорила с неподдельным радостным возмущением, — вы можете делать здесь все, что угодно и…

— Хорошо, хорошо, — опять перебил ее он, доставая сигареты, — тогда приступим к делу, — закончил он прикуривая.

Алла Борисовна ушла в магазин, Вика обзванивала родных и друзей, а Николай Петрович в радостной задумчивости курил на кухне. Оставшись один, он позволил эмоциям выползти наружу, лицо сияло, словно начищенная медь, хотелось прыгать и кричать — ура-а-а! Он вылечил Вику в одно мгновенье, смог сделать то, что не удалось никому из знаменитых докторов, и он еще сумеет исцелить множество страждущих…

Докурив сигарету, он вышел в комнату к Вике и попросил девушку пройтись, откровенно любуясь ею, и еще раз с наслаждением проверяя результат. Потом поблагодарил и вернулся на кухню. Вика пришла следом с грустным лицом.

— Что случилось, Вика?

— Я боюсь, Николай Петрович, обидеть вас.

Удивление застыло на его лице, предположить подобное в такой момент не в состоянии никто и он от радости не понял заложенного смысла.

— А ты не бойся, Вика, делай все, что считаешь нужным и не бойся. Договорились?

Вика кивнула, подошла к Николаю Петровичу и поцеловала его в щеку, наливаясь румянцем.

— Ах ты, дурашка, — дружески обнял ее Михайлов и подтолкнул в комнату. — Ладно, иди, звони дальше и больше не бойся. О кей?

— О кей! — зарделась она еще больше, выпорхнув в комнату.

Вскоре стол был накрыт, собрались гости. Все высказывали Николаю Петровичу неподдельные слова благодарности, однако, как он заметил, абсолютной монолитности, единой точки зрения не было. Каждый из родственников и друзей по-разному, по-своему реагировал на Викино исцеление. Конечно, общего было больше — чувства радости за Вику, благодарности Михайлову, уважения его профессионального мастерства целителя. Но нашлись и такие, которые предпочтение отдавали Богу, который, слава ему, не забыл рабу свою Вику, обратил на нее свое всевидящее око и руками Михайлова сотворил великую справедливость, ибо не заслуживала она такой мученической кары. Другие, все-таки отдавая дань уважения доктору, уповали на счастливый случай, дескать, родилась в рубашке и вообще — крупно повезло.

Центром внимания за столом, естественно, была сияющая Вика и не менее счастливый Николай Петрович. Алла Борисовна походила на заботливую наседку, суетящуюся вокруг своих цыпляток, кудахтала радостно, видимо, еще не совсем веря: «Да как же так, Викочка, ну пройдись еще раз — я посмотрю»! Вика смущалась, ее тут же просили всем хором, она делала круг по комнате под радостные восклицания присутствующих, а Алла Борисовна, слегка захмелевшая от водки и счастья, металась от Вики к Николаю Петровичу — целуя и обнимая обоих.

— Радость-то какая!.. — все повторяла и повторяла она, — а ведь мы только сегодня утром были в больнице и нам сказали, что сделать ничего не могут. Радость-то какая! Николай Петрович, как вас отблагодарить? Я все деньги, какие есть… и мы еще соберем, — обвела она рукой вокруг стола, — все отдам!..

— Алла Борисовна, — перебил ее Михайлов, — некрасиво, когда вы говорите о деньгах, не за деньги я пошел за вами, даже не зная — есть они у вас или нет. Просто такая молодая девушка не должна мучиться всю жизнь и, наверное, было бы подлостью — не помочь вам, если есть возможность. Я прошу вас — не обижайте меня.

— Но, как же мне отблагодарить вас?! — она в растерянности смотрела на него, готовая в порыве охвативших чувств сделать все, что угодно.

— А вы уже отблагодарили меня, ведь сегодня, в какой - то мере, и мой праздник. И разве счастье одних не приносит радости другим людям? Посмотрите, — он обвел рукой присутствующих, — вы видите недовольных? Я, например, давно не видел столь искреннего радушия.

— Тогда, дорогой Николай Петрович, — голос ее прерывался, — будьте нам самым близким и родным человеком и все равно знайте, что мы у вас в неоплатном долгу, — она, всхлипывая, обняла Михайлова, — Вика, Вика, ну иди же сюда…

И так замерли они на минуту, обнявшись втроем, и слезы катились по Викиным и маминым щекам.

Когда все снова уселись за стол, Николай Петрович встал и произнес:

— Я хочу поднять этот бокал за то, что бы не было слез в этом доме, за то, что бы счастье больше никогда не покидало его. За Вику, за здоровье!

Все радостно зашумели, звеня бокалами, закусывая, вели обычный застольный разговор о врачах, методах лечения и, конечно же, в таких случаях всегда находился человек, вспоминавший, что тогда-то, там-то один доктор тоже вылечил неизлечимого больного.

— Скажите, Николай Петрович, как вам удалось вылечить Вику? Ее осматривали профессора и все безрезультатно, — спрашивала одна дородная блондинка.

Михайлов ждал этого вопроса.

— Вы знаете, простите, я забыл, как вас…

— Светлана Ивановна, я Викина тетя, — подсказала она.

— Вы знаете, Светлана Ивановна, есть такое понятие — врачебная тайна, поэтому я охотно демонстрирую результат своего профессионального труда, но не его методику, — с улыбкой произнес он.

— Ишь ты, чего захотела, — поддержала Михайлова Алла Борисовна, — может, тоже в доктора пойдешь? — все засмеялись.

— Скажите, а вы только вот такие болезни лечите? — спросила женщина лет 30-ти.

«Это уже лучше, — подумал Михайлов, — наверняка она не просто так спрашивает, а это уже клиентура, а клиентура — это имя».

— Вы просто так спросили или свой интерес имеется? — в свою очередь переспросил Михайлов.

— Сын у меня, девять лет, постоянно лежит в гематологии. Врачи говорят лейкоз, необходима операция — пересадка костного мозга, лучше в Германии, а где ж такие деньги взять?

Она опустила голову, и Михайлову показалось, что у него защемило сердце, словно наболевшее и накипевшее чувство безысходности, бессилия в борьбе за здоровье мальчика, передалось ему. Сколько горя необходимо перенести, глядя на неизлечимого ребенка, при этом не показывая ему, скрывая истинное положение дел.

— Я понял вашу проблему, простите…

— Любовь Ивановна, я тоже тетя Вике, сестра Светланы, — подсказала она.

— Еще раз простите, — повторил он, обращаясь ко всем, — я в этой суматохе не запомнил, как кого зовут, — и уже повернувшись к Любовь Ивановне, продолжил: — Давайте мы завтра созвонимся, нет, еще лучше сделаем так — вы приведете сюда своего сына часа в три, хорошо?

Любовь Ивановна кивнула, с надеждой всматриваясь в глаза Михайлова, и со вздохом произнесла:

— Может, хоть немного удастся облегчить его состояние, его болезнь неизлечима, к сожалению.

— Утро вечера мудренее, — загадочно изрек Михайлов.

* * *

Раннее ноябрьское утро, сыпал мелкий снежок при полном безветрии, необычно мелкие снежинки, словно зимний туман, плавали в воздухе и искрились в лучах восходящего солнца.

— Посмотри, Александр Николаевич, — сказала Зина, — и снег, и солнце, день чудесный, какая прелесть!

— Да-а, красиво! Это пороша…

Они шли вдвоем после суточного дежурства по утреннему городу, вдыхая свежий воздух, который, как бы наливал энергией их уставшие за ночь тела. Говорить и думать не хотелось. Хорошо вот так, просто, побродить по свежему снегу, полюбоваться домами и улицами, которых в суете не замечаем.

Зина подняла глаза, оказывается на доме, мимо которого они проходили, имелся красивый гипсовый орнамент. «А я ведь не замечала его раньше, хоть и проходила здесь тысячу раз, — подумала она. — И сколько мы еще не видим прекрасного в нашей спешке? Мимо пробегают культурные ценности, а мы зациклены на схеме: дом — работа — дом. Да и культура опустилась сейчас — ниже некуда, в массовом смысле. Социальное падение тянет все за собой… Что это я расфилософствовалась? Интересно — о чем сейчас думает Гаврилин»? Зина взглянула в его лицо, слегка обросшее за сутки щетиной, посеревшее, скорее, от эмоциональной усталости.

А Гаврилин, не смотря на напряженные сутки работы, думал вовсе не о постели, в которой не мешало бы поспать часиков пять-семь.

«Хорошо бы вот так вдвоем оказаться сейчас в лесу, на берегу еще не замерзшей речки, крепко прижать к себе Зину и смотреть на сверкающий снег, темные убегающие воды и мечтать… вдвоем. Жарить шашлыки, валяться в снегу, убегать и, догнавши, целовать раскрасневшиеся щеки».

Александр Николаевич вспомнил недавно прочитанные стихи, показавшиеся ему, на первый взгляд, слегка детскими.

— «Здесь все, как в сказке происходит, и целый бес в меня залез», — вслух, задумчиво повторил он, — «как для меня писал…»

— Что, что вы сказали, какой бес? — переспросила Зина.

— Да нет, это я так, стихи вспомнил, — рассмеялся он, — хорошо-то как! Можно, Зина, я возьму вас под руку?

— Можно, только лучше это сделаю я.

Она взяла его и, заглянув в лицо, спросила: