Крез и Клеопатра

— Твой кабыздох? — спросил майор.

— Так точно. А ну давай отсюда! Место, Крез! Пошел! Кому говорят?

— Ладно, пусть едет. Давай быстрее! Заводи. А то ты сейчас полдня свою шавку гонять будешь.

Амур с уважением посмотрел на майора: понимает человек, что здесь и есть его законное место.

Машина, плавно покачиваясь, долго шла куда-то. Амуру было хорошо. И пусть рядом совсем незнакомые солдаты, от них так привычно пахло молодым здоровым потом, сухой дорожной пылью, порохом и ружейной смазкой. Сидящий рядом солдат положил руку на голову Амура и, чуть шевеля пальцами, поглаживал густую шерсть на загривке. Амур закрыл глаза и замер…

Резко клюнув носом, машина встала на склоне холма, поросшего верблюжьей колючкой. На холме торчала решетчатая железная башня. Амур почувствовал приторно-кислый запах недавних разрывов и еще — крови, тухлого лежалого мяса и псины! Где-то рядом были чужие собаки! Шерсть на загривке Амура поднялась, он оскалился и зарычал…

— Придержи кабыздоха, — сказал майор. — Пойдем посмотрим…

Комиссаров взял Амура за поводок, и они пошли вверх по склону. Запахи стали резче. Что-то не нравилось Амуру, заставляло тревожно озираться, словно выискивая опасность.

— Душманы такую подлую штуку изобрели, — говорил майор. — Опоры прикрыты минным полем. Там, где афганская армия и царандой не могут обеспечить постоянную охрану. Так они собак наловят, держат несколько дней без пищи, потом подведут к опоре, бросят кусок мяса и пускают собак… Видишь, ефрейтор, по-моему, три подрыва, но все равно до опоры не дошли… А где же раненый? Тут только дохлые собаки. Ты что, кабыздох?

Амур вырвал поводок, обогнал майора, сел на его пути и оскалил клыки. К мине имеет право подойти только сапер!

— Ко мне, Крез! Кому говорят? — кричал Комиссаров. — Не знаю, товарищ майор, что с ним… Обычно такой спокойный. Ко мне!

— Погодите, ефрейтор. Кажется, я понял… Кузьмин, ну-ка посмотри!

Подошел солдат точно с таким же миноискателем, как у хозяина Амура.

— Отойди-ка, пожалуйста, — попросил солдат Амура.

Амур неохотно встал. За такую команду в саперной школе инструктор… Да что там! Только Володя и умел с ним работать. Амур отошел на положенное расстояние, залег и стал глядеть в сторону. «А ну вас, — думал он. — Собаку полагается поощрить. Простых вещей не знают!»

— Сигнал слабенький, товарищ майор. Наверное, болтик какой-нибудь, гаечка… Тут же монтажники работали, когда линию тянули.

— Вы всего неделю здесь, Кузьмин, а уже сумели сквозь землю разглядеть! Щупом посмотрите… учить вас?

— Тогда вам нужно отойти и залечь.

— Хорошо. Работайте.

Амур никак не мог понять, что они так долго возятся. Ведь он точно им показал, где мина.

— Есть, товарищ майор… Пластиковая. Потому и сигнал такой был слабый. Вот это собака!

— Не разряжайте, пусть лежит, — сказал майор. — Но где же раненый? Откуда у вас эта собака, ефрейтор?

— Крез сам пришел к нам, товарищ майор. Живет, никуда не уходит.

— Твоему Крезу цены нет. При такой температуре собаки обычно не работают, чутье от жары теряют, а он… Спас меня, можно сказать! Кузьмин, поработай с ним еще. Видишь: сами к опоре не пошли — побоялись, а проделанный проход не поленились заминировать. Профессионалы! Чья же это банда? Ох, «язык» нужен!

Сапер робко подошел к Амуру.

— Пойдем, песик, а? — сказал он. — Ищи, пожалуйста… Ищи!

Амур покосился на него, потянул носом воздух и вдруг бросился не к опоре, а в сторону — к чернеющему справа небольшому распадку.

Спрыгнув в расселину, он сразу же увидел ее… Она лежала в тени, вжавшись в шершавый камень, и тревожно глядела на Амура. Осторожно, чтобы не напугать незнакомку, он подошел ближе. Она чуть показала клыки. Амур прижал уши, потянулся к ее плечу, которое пересекала глубокая царапина, и стал вылизывать рану. Она испуганно смотрела на Амура, нервно вздрагивала при каждом его прикосновении. От ее шкуры с короткой гладкой шерстью тянуло запахом разорвавшейся близко мины. Вспомнив этот запах, подсумок хозяина, воронку, в которой он зарыл подсумок, Амур зарычал. Она быстро лизнула его в нос и опять вздрогнула, замерла, глядя за его спину. Амур обернулся. У края распадка стоял сапер.

— Ну, что там? — послышался голос майора.

— Он, по-моему, себе тут эту… невесту нашел, — ответил сапер. Рядом с ним показались майор и Комиссаров.

— Вот и наш раненый, которого воздух засек… — разочарованно протянул майор. И вдруг добавил без всякой связи: — Заберу я его у тебя. Такие собаки на вес золота. А ты! Не кормишь его, что ли?

— Нельзя забрать, товарищ майор, он у нас, кажется, хозяина ждет. Знаете, как колонны разглядывает! А если чужая беэмпешка заедет — всю обнюхает. Ищет кого-то. Есть совсем перестал…

— Я тоже займусь поисками его хозяина. Найду! Потом перетащу к себе, чего бы это ни стоило. Вот так! Ты пока его береги. Если что с ним случится — голову сниму.

Такая убедительная сила звучала в голосе майора, что Комиссаров понял: разлука с овчаркой неизбежна.

— Идем, Крез, — тихо сказал он.

Амур зарычал.

— Он теперь без своей… ни за что не пойдет, — сказал сапер и покраснел. — У нас в саперной школе таких собак кормили на кусках взрывчатки. Рефлекс у него вырабатывается: взрывчатка — пища. Они же не от сознательности мины ищут, а в соответствии с выработанным рефлексом. Я вообще удивляюсь, что он у вас что-то ел…

— Ко мне, Крез! — еще раз крикнул ефрейтор. — Рефлексы у него…

— Ладно, не шумите, а сегодня же ужин поставьте на разряженную мину. Вам прислать или сами найдете, ефрейтор? — Майор спрыгнул в расселину. — Когда-то я в этом деле разбирался… Я имею в виду собак. Подвинься, Крез, дай-ка взгляну…

Амур доверял этому властному, уверенному человеку и безропотно позволил ему подойти.

— Царских кровей красавица, — заявил майор. — Помесь афганской борзой и дворняги. Недоглядел хозяин борзой, недоглядел… Знаете, ефрейтор, когда-то за вывоз борзой за пределы страны в Афганистане полагалась смертная казнь! Есть вкус у твоего Креза. Ослабла от голода очень, да еще контузило, но здоровая, судя по всему… Можете взять с собой. Нашему Крезу сейчас лишние стрессы ни к чему! Досталось ей! Полукровок никто не любит. Особенно таких, полуаристократов…

— Царских кровей!.. — ворчал ефрейтор, беря борзую на руки. — Скажут тоже! Царица Тамара, Клеопатра или эта… как ее там, Маша Стюарт!

В отсеке она дрожала всем телом, тоскливо озиралась. Амур же, напротив, приосанился, и, хотя не глядел на борзую, было заметно, что именно для нее он так непринужденно развалился в этой грохочущей, лязгающей, душной тесноте, полной чужих запахов, среди ящиков с патронами, тросов, кусков промасленного брезента. Всем своим видом он старался успокоить ее, понимал, что нужно как-то показать ей все прелести жизни в этом гарнизоне, успокоить, заставить поверить в доброту окружающих ее теперь людей.

Как только приехали и заглушили мотор беэмпешки, Амур с удивлением увидел, что борзая выбралась из душного отсека и, сгорбившись, затрусила через палаточный городок к реке. Она не вошла в воду, остановилась на берегу, выбрав место посуше, долго лакала воду, потом улеглась на камнях в тени. Насторожив уши, Амур глядел на нее и думал: «Что же она, собирается здесь торчать все время?»

— Товарищ прапорщик, — услышал он голос Комиссарова. — У нас прибавление: Крез себе подругу привел!

— Где же они?

— Мыться потащил. Говорят, она благородных кровей. Помесь местной борзой и дворняги. Клеопатра!

— Ну нет! С остатками феодализма покончено. Ни слова о благородном происхождении! А вот если у нее один из родителей в самом деле дворовый кишлачный пес, дело другое. Тогда ей найдется место в нашем здоровом пролетарском коллективе! И никаких Клеопатр! Будет просто Клепа! Ясно?

— Так точно!

— Приводите себя в порядок, отдыхайте…

Амур услышал, как Комиссаров зашел в палатку, потом его сапоги гулко затопали по тропе к берегу.

— А! Вы здесь! — с оттенком ревности сказал ефрейтор, увидев собак на берегу. — Ну-ну… Приводите себя в порядок, отдыхайте.

Амур уловил, что Комиссаров чем-то недоволен, подошел к ефрейтору, расстегивающему ремень, и подал левую лапу.

— Мы вроде здоровались, — хмуро пробурчал тот. — На кой тебе эта красавица? Тощая, облезлая… Нас на бабу променял?

Амур виновато вздохнул, словно говоря: «Сердцу не прикажешь!»

— А, иди ты! — раздраженно сказал Комиссаров и полез в воду.

И тут Амур не выдержал. Он гавкнул и бросился в речку. Прыгал на ефрейтора, бил по воде мокрым тяжелым хвостом, улыбался изо всех сил. Ефрейтор прикрикнул на него, но уже без злости — это Амур сразу понял! Он выскочил на берег, стал носиться кругами, опять забежал в воду, рыча, набросился на Комиссарова, чуть не свалив его. Тот попытался ухватить Амура за ошейник. Никогда бы ему это не удалось, но Амур поддался! И поднялась такая возня!

Клеопатра привстала, недоуменно глядя на происходящее. Такое буйство собаки и человека напугало ее. Ей казалось, что за подобные вольности этого сумасшедшего пса забьют камнями! И тогда ей тоже достанется. Борзая начала озираться, высматривая местечко, где можно спрятаться и переждать гнев человека. Она привыкла не убегать от побоев — только скулила и ждала, когда господин устанет ее бить, знала — убежать невозможно: кто, когда и где по-доброму отнесется к бродячей собаке? Такую везде ждут побои! Жизнь отучила ее огрызаться. Того, кто посмел угрожать человеку, ждет смерть! В ее голове родилась идея! Она подбежала к самому берегу и яростно, с визгом залаяла на Амура, не входя, впрочем, в воду.

— Гляди-ка, Крез, — сказал ефрейтор. — Бешеная, что ли? Воды боится, на тебя что-то кидается. Не покусала бы… Стой здесь!

Но Амур не понял команды. Он понесся прыжками к берегу, чтобы как-то заставить замолчать странную незнакомку: «Что подумает ефрейтор? И так большого труда стоило его развеселить!»

Захлебываясь от визгливого, истеричного лая, она быстро укусила Амура в плечо. Тот отпрянул.

— Все! — сказал Комиссаров. — Бешеная… Эй, мужики! Кто-нибудь с автоматом подойдите! Крез, ко мне!

Клеопатру спасло то, что, когда на берегу показался повар со снайперской винтовкой, она опять жадно хлебала воду.

— Чего ты орешь? — спросил повар. — Вылезай оттуда! В реке ты мишень! Что заметил? Где? Да вылезай поскорее!

Повар их маленького гарнизона, где никакими штатами повар, собственно говоря, не предусмотрен, был в отделении снайпером. Когда они месяц назад приняли пост и решили, что готовить будут по очереди, снайпер Владимир Степанов подошел к Нияжмакову и сказал, что такую бурду, которую они пробовали сегодня, он есть не может, и попросил разрешения встать к плите. «Тебя через два дня все будут звать поваром, а не снайпером. Вы же, пацаны, так дорожите звучными военными специальностями!» «Здоровье дороже! — мрачно ответил Степанов. — Я в родную станицу вернусь в расцвете лет… И с больным желудком?» «Лишь бы ты, парень, вернулся, — подумал прапорщик. — Только бы вы все, мальчики, вернулись…»

— Собака бешеная, стреляй! Креза не зацепи!

— Обалдел? Она воду пьет! Где ты видел, чтобы бешеная собака воду пила? — Повар присел на корточки. — Иди ко мне! Пусенька! Как тебя? Клеопатрочка!.. Клепа! Клепа-Клепа-Клепа!

И борзая, припав к земле, поползла вверх, добралась таким образом до повара и улеглась, вздохнув и ожидая своей участи.

— Понял? — торжествующе сказал повар. — Вот это воспитание. Понимает, кто человек, а кто умеет только в воде бултыхаться да орать! Правильно, Клепа? Пошли. Поделим порцию твоего хахаля. Я сегодня такие кости сварил!

Обедали собаки вместе. Вначале Клеопатра, пугливо поглядывая на повара, ловила тонкими ноздрями соблазнительный запах, идущий от поставленной на землю миски, потом, сгорбившись, спрятав хвост между задних лап, робко приблизилась, потом жадно набросилась на еду. Амур с любопытством глядел на это пиршество…

Они подружились. Амур не жалел сил и времени, чтобы познакомить ее со всеми солдатами, готов был заступиться, извинялся за нее, когда Клеопатра совершала немыслимые поступки, вроде самовольного выхода за ворота и попытки охотиться на мышей… Амур убегал за ней, с громким лаем толкал ее грудью, сбивал с ног, не обращая внимания на ее укусы, приводил обратно. В гарнизоне никто не искал ее дружбы. Почему? Трудно сказать. Скорее всего, солдаты чувствовали, что перед ними очень изменчивое, капризное существо. И только Степанов упивался ее преданностью.

Неожиданно для всех она очень полюбила ездить на броне. При звуке мотора беэмпешки стремглав бежала к машине, бесновалась перед ее носом до тех пор, пока ее не пускали в отсек. Почему-то она никогда не садилась в правое отделение, и если открывалась только правая дверь, долго и требовательно лаяла, пока ее не пускали на свое место. Там она забиралась к самой стенке, где впервые лежала, когда ее принес ефрейтор Комиссаров, и терпеливо ждала остановки.

А выезжать теперь приходилось часто. Банда, приход которой был отмечен попыткой взорвать линию электропередачи, проявляла активность. Колонны подвергались обстрелу, несколько раз бандиты пробивали трубопровод и поджигали топливо. На аварии солдаты выезжали по тревоге, ввязывались в неясные ночные перестрелки, поддерживая огнем посты афганской армии. Однажды выехали ночью к пожару, чтобы прикрыть трубопроводчиков, занятых ремонтными работами и тушением огня, и наткнулись на пост молодежного отряда защитников революции. Вероятно, их застали врасплох… Никогда Комиссарову и его друзьям за свои девятнадцать лет не приходилось видеть следов такой слепой дикой злобы — тела убитых были обезображены с изобретательностью свихнувшихся горилл!

Крез в ночных рейдах чувствовал себя уверенно. Дело знакомое: привычно пытался уловить запах тола, привычно прятался от свистящих в полете лиловых жуков, привычно делал все, чтобы ни на шаг не отставать от своего нового хозяина. Клеопатра, как ее ни гнали от заведенной беэмпешки, рвалась в отсек, а потом боялась отойти от железной машины, выла и скулила, действуя на нервы солдатам, бестолково бегая по склонам гор то к одному, то к другому, лаяла, требуя чего-то. При первых выстрелах шарахалась, бежала в сторону. Потом она приучилась в перестрелке находить тихое безопасное местечко в мелких расселинах. Обнаружить ее в темноте или вызвать было невозможно — только звук мотора заставлял ее прибежать к беэмпешке и забиться на свое место.

Клепу жалели. Попытки ворваться в беэмпе принимали за преданность, трусость — за проявление смекалки. Пост пока не нес потерь. Креза и Клеопатру стали считать живыми талисманами. Никто не осмелился бы сказать это вслух, но левая дверь в корме беэмпешки теперь не закрывалась, пока туда не входила Клеопатра.

И вот однажды, когда Клеопатра царственно-безразлично глядела на возню ефрейтора и Амура в воде, послышался гулкий звук выстрела танковой пушки… еще один… Потом — хлопок гранатомета… Дробь автоматных очередей. Тревога!

Солдаты действовали сноровисто. Секунд через сорок все, кому положено, сидели в боевой машине остальные заняли места по боевому расписанию. Окопы и самодельные доты, огневые точки и пулеметные ячейки ощетинились стволами.

В долине медленно поднимался черный густой конус дыма. У трубопроводчиков тоже никакой паники: отсечка топлива, оборона занята, машина с запасными трубами уже глухо рокочет мотором, заброшены в кузов огнетушители, надеты каски и бронежилеты…

Прапорщик Нияжмаков бежал из палатки к беэмпе. Он только что оторвался от рации, сообщив о диверсии. Он бежал и думал, что такого задания его группе выполнять еще не приходилось. Банда, которую вчера ночью крупно пощипали в бою афганские части, прорывалась через дорогу и уходила к границе. Нияжмакова просили связать банду боем. Не рисковать особенно, но и не дать уйти далеко. Связать минут на двадцать, поддержав афганские посты, пока вертолеты выбросят десант и перекроют все пути отхода банды… По трем красным ракетам ему разрешалось выводить своих солдат из боя и заняться непосредственным делом: прикрыть трубопроводчиков, которые по тем же ракетам должны будут выехать к месту диверсии для ремонта и восстановления трассы.

Он лишь приблизительно знал численность душманской банды, но по перестрелке понял, что стволов бьет много, да еще гранатомет, которого — он это знал точно — нет на постах афганской армии и милиции.

«Броню придется оставить в предельной дальности гранатомета. На воздух пока надежды нет. Воздух будет занят десантом… Что мы имеем: снайпер, пулемет и пушка беэмпе, которую еще не знаю, как задействовать… Связать боем! Пулемет — мой резерв! Связи с афганским постом нет — танковая рация молчит… Горы… Но место прорыва обозначено перестрелкой. БМП пошлю во втором эшелоне, будет поливать огнем горы. Боезапаса у нас на двадцать минут — можем дать лавину огня и еще на полчаса — „ефрейторский зазор“ — приличного боя хватит».

Он сел на броню, свесив в командирский люк ноги.

— Комиссаров, в речку давай, назад! Пойдем по руслу! Собаки с нами?

— Как обычно.

БМП развернулась на месте и, качнувшись всем корпусом назад, взяла с места.

— На скорости! Вверх по течению! Пятьсот метров! — сказал прапорщик. — Потом — стоп!

Вода весело журчала. Машина летела, взметывая по сторонам воду. Пятьсот метров… Речушка плавно поворачивала вправо. Комиссаров с креном принял левее, как на трековых гонках, резко тормознул и встал почти поперек реки.

— Корма на берегу, товарищ прапорщик, — доложил Комиссаров. — Зачем ребятам зря ноги мочить?

— Артист!.. Мы сейчас вдоль бережка подтянемся, а ты минут через десять по складочкам-морщиночкам поднимись наверх и так же — по складочкам-морщиночкам выдвигайся к афганскому посту… Помнишь? Там одиночный танк и пулемет в капонирчике… Эту сторону — от реки до дороги — не трогайте. Весь огонь дайте на ту сторону — по склонам гор. Пусть оператор в башне накроет все, что шевелится! Сам только, сынок, встань в складочке-морщиночке! У них, похоже, гранатометчик неплохой… Танка-то не слышно! Оператор пусть в башне орудует, а ты на горочку-макушечку заберись и секи! Ихнего гранатометчика секи! Сожжет же машину, гад! Тихонечко-внимательно лежи! Зазря не стреляй, не обнаруживайся. Ну, давай, Коля!

Нияжмаков рассчитал правильно: если душманы и ждали их, то со стороны дороги, там и прикрытие наверняка оставили… Удар с фланга, да еще в том месте, где их не ждут, может дать желанные двадцать минут… Пока банда сообразит, какими силами им навязывают бой, пока перегруппируется — вот и набегут желанные минуты!

Но одного не мог учесть прапорщик…

Танк душманы действительно сожгли почти сразу — гранатометчик в крестьянской одежде подъехал к посту на ослике один. Он бы все сделал, как планировали его хозяева, забросал бы капонир гранатами, отбежав в сторону, вскинул бы к плечу гранатомет и почти в упор прошил бы борт танка, но один солдат афганского поста, ушедший к реке за водой, заметил людей с оружием, открыл огонь… С поста закричали «крестьянину» на унылом ишаке, чтобы он бежал к дороге или залег. И он побежал, выдирая из-под хвороста, навьюченного на ослика, трубу гранатомета, и достал ее только отбежав метров на двести, когда башня танка уже развернулась и успела два раза выстрелить осколочными по берегу…

У реки в стороне вел огонь солдат, ходивший за водой. Его еще не задело. Он бил скупо и расчетливо, понимая, что шансов у него почти нет, но дрался хладнокровно и отчаянно — менял позиции, переползал, опять бил и снова полз…

В капонире раненный осколками в спину пулеметчик захлебывался собственной кровью, скрежетал зубами от немыслимой боли, которую доставляли ему толчки приклада пулемета, и яростно поливал долину длинными очередями. Душманы залегли.

Когда группа Нияжмакова вышла во фланг, пулеметчик уже затих… Тотчас в капонирчик воровато скользнули два бородача и принялись орудовать ножами, отрубая убитым кисти рук, уши, полосуя их лица, вырезая половые органы. Так было приказано поступать с врагами, чтобы вселить ужас в остальных, продавшихся неверным!

Банда еще лежала, не веря в то, что пост уничтожен. Один из бородачей влез на башню танка и стал кричать, размахивая чем-то окровавленным в левой руке. Он орал нараспев то ли песню, то ли молитву, когда Степанов аккуратно снял его выстрелом в переносицу. Вставшие было бандиты вновь попадали на землю. И шестеро свалились не по своей воле…

Душманы быстро поняли, что их неуклонно, с неумолимостью дорожного катка, отжимают к дороге. А там не видимая им пушка густо накрывала склон, не оставляя никаких надежд на прорыв. Они попробовали оторваться, применив не раз отработанный в учебных лагерях вариант: прикрытие принимает бой, остальные, отходят… Но откуда-то в спину открыл огонь афганский автоматчик, еще раз сменивший позицию, а от реки авторитетно забасил пулемет…

Отчаяние подстегнуло их фантазию. А может быть, они решили, что советские солдаты оголили пост, всеми силами зайдя им во фланг. И банда пошла в прорыв вдоль дороги, маскируясь дымом горевшего топлива из пробитого трубопровода.

Комиссаров быстро понял, что его мужики связаны боем с основной массой бандитов, а человек двадцать идут на него. Они бежали без огня, ничем себя не обнаруживая, стараясь проскочить между дорогой и беэмпешкой, спрятанной в лощине…