Царь Федор Алексеевич, или Бедный отрок

На сей счет существует лишь один рассказ, в достоверности которого можно бы и усомниться: свидетельство принадлежит «заинтересованному» человеку. Однако его косвенно подтверждает медицинская проблема, преследовавшая Федора Алексеевича во взрослом возрасте, — время от времени ему становилось трудно ходить. Известно, что он обожал ездить на лошадях, и, возможно, не из лихости. Езда ему давалась легче, нежели ходьба.

Итак, по словам большого вельможи Артамона Матвеева, бывшего в «приближении» у Алексея Михайловича, царевич Федор пострадал в детстве от несчастного случая. Мальчик вознамерился «…прогуливаться с своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Феодор сел на нее, хотя быть возницею у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала в дыбы, сшибла с себя седока, и сбила его под сани. Тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежавшего на земли Феодора и измяли у него грудь, от чего он и теперь чувствует беспрерывную боль в груди и спине»[11]. Возможно, пострадал позвоночник, а это проблема на всю жизнь.

Теплое, солнечное детство выпало на долю царевича Федора. Зато сменилось оно горьким отрочеством.

* * *

Ко всем семейным и медицинским проблемам, обрушившимся на его бедную голову, добавилась гроза, имевшая совсем другое происхождение. Громовые раскаты, звуча то тише, то громче, надвигались на столицу с юга и востока, от Волги.

В Нижнем и Среднем Поволжье запылало грандиозное восстание под предводительством донского казачьего атамана Степана Тимофеевича Разина. Правительство утратило контроль над значительной частью страны. В 1650—1660-х годах Московское государство должно было вести дорогостоящие, кровопролитные войны с Речью Посполитой и Швецией. Потери и расходы тяжким бременем легли на плечи служилых людей, посада, крестьянства. Многие, несмотря на законодательный запрет, бежали со своей земли, бросали дома, хозяйство и пытались обосноваться на окраинах огромной страны: в Сибири, на Дону, в Нижнем Поволжье. Государство не располагало там столь значительным административным аппаратом, чтобы всерьез препятствовать переселенцам. Ведь всю эту обширную территорию присоединили к владениям московских государей относительно недавно, а в годы Смуты власть над нею была надолго потеряна… К середине XVII века Среднее и Нижнее Поволжье являло собой образец двоевластия: несколько городов, где сидят присланные из Москвы воеводы с маленькими гарнизонами, а вокруг них на множество верст — казачья вольница, запросто принимавшая беглую голытьбу; сильные, до конца не замиренные общины татар, мордвы, чувашей; редкие поселения русских крестьян-землепашцев и усадьбы дворян. Энергичный атаман мог противопоставить царским войскам значительно большую силу: отряды опытных вояк-казаков — неспокойного, бродячего населения, привычного к суровой жизни и без радости взиравшего на строгие московские порядки. Недовольство усиливалось церковным расколом: влияние староверов на окраинах было исключительно сильным, а это означало еще один повод для столкновения с властями.

Разинское войско отправилось на Волгу, взяло в мае 1670 году Царицын[12] и устроило там бойню. Особенность больших русских восстаний такова: всякий раз на территории, контролируемой бунтовщиками, теряют силу и законы, и устои традиционной нравственности. Жизнь идет без правил, и единственное право, действующее в такие моменты, — право силы. Соответственно, значительная часть «социальной борьбы» тех времен укладывается в рамки кровавой и беспощадной уголовщины.

Мятежные казаки Степана Разина вошли в Астрахань, Самару, Саратов. Страшен был их напор. Бунтовское движение разливалось всё шире и шире. Волны неистовой казачьей стихии били в стены Симбирска. Еще немного, и возникла бы угроза самой Москве. Покуда царь устраивал брачные дела, Поволжье кипело бешеной борьбой титанических сил — хаоса и порядка. Из этого противостояния могла родиться новая Смута. Немногого недоставало! К счастью, одолел порядок. Кровавую разинщину подавили, ее вождя казнили на Болотной площади столицы летом 1671 года.

Мужающий царевич Федор мог видеть, чего стоит государственный порядок, какая жестокость требуется порой для его поддержания. Казачьего атамана четвертовали при большом стечении народа. Горькое, жуткое зрелище. Кровь его впиталась во влажную почву Замоскворечья. Ужас, сотрясавший державу на протяжении года, схлынул. Но в памяти у отрока Федора осталось: смерть, кровь, страх — вот плоды того, что в обществе не удалось поддержать мир. И, наверное, задавался он вопросом: одни ли свирепые разинцы виноваты в развязывании мятежного урагана или к тому их подтолкнуло корыстолюбие воевод? Или, может быть, сам государственный порядок нуждается в реформировании — какая-то ржа разъела тяжкие его шестеренки?

Федор Алексеевич видел казнь, предписанную его отцом. Царевича научили не бояться чужой смерти. Его научили казнить непокорных, если это потребуется. Но еще и заронили, думается, отроку в душу мысль: применение силы — крайняя мера… до нее надо испробовать иные способы управления.

Это ведь тоже — школа.

Школа будущего правителя.

* * *

Царевичу досталась хорошая школа и совсем иного рода. За его воспитанием присматривали «дядьки» — боярин князь Ф. Ф. Куракин и думный дворянин И. Б. Хитрово. А вот обучением Федора Алексеевича занялся подьячий (чиновник среднего ранга) П. Т. Белянинов. Этот человек служил в Посольском приказе — дипломатическом ведомстве России. А туда, по вполне понятным причинам, изо всего приказного аппарата отбирались наиболее знающие кадры. От Белянинова царевич обучился славянской грамоте. От него, очевидно, мальчик приобрел первичные знания по географии, истории, а также внешней политике России.

С младенческих лет царевичам и царевнам давали «потешные книги». Они состояли из красочных картинок, рассказывающих обо всем на свете: зверях, кораблях, городах, битвах, путешествиях… Специально для занятий Белянинова с Федором Алексеевичем другие служащие Посольского приказа создали в 1672 году роскошное учебное пособие гораздо более серьезного содержания. Оно дошло до наших дней и ныне хорошо известно под названием «Титулярник». Настоящее название учебника — «Большая государева книга, или Корень российских государей».

«Титулярник» состоит из двух частей.

Первая из них касается русской истории. В ней представлены судьбы двух царственных династий — Рюриковичей и Романовых. Даны портреты тридцати русских государей от Рюрика до Алексея Михайловича. Если древние правители в их череде — плод фантазии живописцев, то последние имеют действительное сходство с чертами прототипов. Сюда же вошли портреты одиннадцати патриархов — константинопольских и московских. Мальчику прививали уважение к собственному роду и к Церкви. Кроме того, книгу украсили 33 эмблемы русских земель, которые иногда не вполне правильно именуют «гербами». В этом ряду и те земли, которые давно стали частью России, и те, названия которых являлись элементом царского титула, но до реального обладания дело пока не дошло. Таким образом, отрока знакомили с державой, давали понять, сколь значительным и пестрым государством ему предстоит править. Более того, ему показывали основные направления русской экспансии: «Мы собираемся приобрести это и вот это; как знать, не тебе ли, царевич, предстоит возложить руку на оные страны?»

Вторая часть «Титулярника» содержит сведения о других государствах, в том числе изображения тамошних гербов, портреты и титулы правителей. Иными словами, царевича Федора натаскивали по части «политической географии».

Книга пышно иллюстрирована, украшена золотописью. Она представляет собой настоящее произведение искусства. Подобный учебник — мечта для любого ребенка.

При всей обширности профессиональных знаний, служащие Посольского приказа могли дать Федору Алексеевичу лишь азы образованности. Прежним царевичам этого хватало с избытком. Точнее сказать, они далеко не всегда получали и такой объем знаний. Их обучали воевать, управлять людьми, знать свой род да еще прививали Закон Божий. Порой они превосходно знали церковное служение, получали обширное знакомство с богословскими вопросами. До времен Ивана IV наследников престола сызмальства отправляли в походы и окунали в дипломатические дела. Подобного рода практических знаний Федор Алексеевич получил совсем немного. На театре боевых действий он не бывал ни разу. Ни как царевич, ни как государь. В хитросплетения внешней политики Алексей Михайлович начал его погружать, но, кажется, довольно поздно. Известно, что на приемах иноземных послов в 1675 году Федор Алексеевич занимал место рядом с отцом. Но тогда царевичу уже исполнилось 14 лет, а учеба его началась намного раньше, в 1670-м.

Алексей Михайлович желал дать своим отпрыскам больше, чем давали наследникам его предшественники на русском троне. А педагогические возможности подьячих Посольского приказа не столь уж велики… Тут требовались совсем иные преподаватели. Суть того, к чему хотел приучить сыновей Алексей Михайлович, весьма отличалась от традиционного образования, предназначенного царским детям.

После смерти царевича Алексея Алексеевича к его брату Федору перешел наставник покойного — придворный поэт и проповедник Симеон Полоцкий. Он начал давать уроки в 1672 году и работал с младшим братом на протяжении нескольких лет. Симеон Полоцкий обучил Федора Алексеевича латыни и польскому языку. На польском отрок, став царем, мог бегло разговаривать с представителями Речи Посполитой. Очевидно, царевич обрел от своего «дидаскала» навыки риторики и «пиитики», возможно, прикоснулся к философии. Во всяком случае, прочел под его руководством классических античных авторов.

Впоследствии Федор Алексеевич с уважением и любовью относился к Симеону Полоцкому. Став монархом, он позаботился о том, чтобы его учитель жил в роскоши и ни в чем не знал недостатка. Даже покои его в Заиконоспасском монастыре царь велел «обновить» с большой пышностью.

Любопытно, что в 1680 году типография, отданная под руководство Симеону Полоцкому, выпустила «Историю о Варлааме и Иоасафе». Сюжет этого странного, полуфантастического произведения хорошо знали на Руси задолго до печатного издания. Зачем же бывший учитель монарха решил опубликовать его? Видимо, захотелось ему намекнуть и выросшему Федору Алексеевичу, и его подданным на свою высокую роль у подножия трона. По сюжету истории — два главных героя — пустынник Варлаам и царевич Иоасаф[13]. Умудренный опытом Варлаам наставляет последнего в вере и нравственности, а тот проявляет качества идеального ученика. Царевич доходит до таких вершин духовного совершенства, что даже отказывается от царства ради благодатного пустынничества. Издание снабжено гравюрой отличного качества: седобородый старец у трона, на котором восседает юноша. Стоило бы поискать в них портретного сходства с государем и его «дидаскалом», если бы внешность Федора Алексеевича не являлась тайной за семью печатями[14].

Царь публикацию одобрил совершенно официально: это его одобрение читается в выходных данных книги. Царский домовый храм в подмосковном Измайловском дворце Федор Алексеевич велел освятить в честь царевича Иоасафа-пустынника. Нужны ли здесь дополнительные комментарии? Кажется, всё на виду

* * *

В итоге Федор Алексеевич получил весьма солидную «теоретическую подготовку» к роли монарха. Столь значительную, какой доселе не было ни у кого из правителей Московского государства.

Его судьба складывалась в точности как у актера, который силой обстоятельств оказался лишен иных радостей, помимо радости выступать на сцене, а потому очень долго и основательно репетировал главную роль своей жизни. Годам к тринадцати-четырнадцати для царевича свет клином сошелся на будущем царствовании.

С этим багажом он встретил день, когда полученные знания понадобились ему для дела.

ВОСШЕСТВИЕ НА ПРЕСТОЛ

У государей из династии Романовых составилась необычная традиция. Более века все монархи из этого рода всходили на престол в подростковом возрасте.

Причем трон нередко доставался именно тому наследнику, которого менее всего готовили к большой политической деятельности.

Основатель династии, царь Михаил Федорович, сделался монархом шестнадцати лет от роду. Бедствия Смуты коснулись державного юноши, но не успели отравить его личность. Зато и в делах государственного правления он понимал ничтожно мало. Обучить его искусству власти мог бы отец — впоследствии патриарх Филарет, — но он несколько лет провел у поляков в плену и не мог влиять на воспитание отпрыска.

Сын Михаила Федоровича сменил отца на троне в том же самом возрасте. Его воспитывали вполне традиционно — как мальчиков из боярских семейств, как многочисленных сыновей в боярском роде Романовых. Образование Алексея Михайловича имело в большей степени касательство к духовной, христианской сфере, нежели к точным наукам и гуманитарным дисциплинам. Даже военное дело оказалось почти незнакомым для молодого царя.

Братья Федора Алексеевича — Иван и Петр — не нарушили старинного обычая. Первый из них оказался монархом за несколько месяцев до шестнадцатилетия. Второй короновался в десять лет, а после смещения регентши царевны Софьи начал самостоятельное правление… о шестнадцати годах. Судить о знаниях Ивана Алексеевича сложно: слабость зрения и иные хвори делали для него в принципе проблематичной сколько-нибудь серьезную учебу. Петра Алексеевича обучали, и неплохо, — старший брат, государь Федор Алексеевич, присматривал за этим. Однако Петр с отроческого возраста был выброшен на периферию российской общественной жизни.

Правительница Софья вытеснила семейство Нарышкиных, в том числе и подростка Петра, с политической арены. Образовательный процесс хаотизировался. Теперь отрока учили «чему-нибудь и как-нибудь». Потому-то, быть может, на протяжении всей жизни Петр Алексеевич брался с такой жадностью осваивать новый сферы знания, что с малых лет оказался лишен хорошей школы.

Наконец, юноша в европейском платье, Петр II, прошел перед своими подданными как прекрасное привидение. В полуразмытом облике его еще толком не научились видеть фигуру правителя, а смерть уже резанула остро наточенной косой по нитям, связывающим тело и душу. Он стал императором всероссийским, не достигнув двенадцати лет, и царствовал менее двух с половиной лет. Стоит ли обсуждать степень его готовности править страной?

Проблема тут, видимо, в каком-то генетическом заболевании. Трудно сказать, в чем дело, но со времен Михаила Федоровича Романовы получили не только трон, но и какую-то дурную наследственность. До Михаила Федоровича род мог похвастаться отличными воеводами, превосходными администраторами, крепкими мужчинами, коим назначен был долгий век. Но как только один из них надел царский венец, над всем родом нависла печальная судьба. Романовым отлично удавались девочки — красивые, здоровые долгожительницы, а вот с мальчиками выходило иначе. Они реже рождались, чаще болели, скорее уходили на тот свет от нездоровья. Многие умерли во младенчестве или же не дотянув до зрелого возраста.

Любопытно: династия обращала самое пристальное внимание на собственное здравие. О нем заботились основательно, со вкусом и тщанием. Домовитые, любившие комфорт Романовы, сторонники степенной старомосковской жизни, садов, богомолья и охотничьих забав, не пьяницы и не развратники, они, кажется, вели самый здоровый образ жизни. Однако результатом подобного рода забот и разумной умеренности в удовольствиях почему-то становилась… недолгая, усеянная хворями жизнь государей из их семейства.

Михаил Федорович скончался в 49 лет. Алексей Михайлович прожил на три года меньше. О Федоре Алексеевиче и Петре II сказать нечего: один умер молодым, другой — совсем юным. Недолгий век достался Ивану Алексеевичу — всего-то 29 лет. При таком соседстве Петр Великий выглядит истинным долгожителем, хотя родился он в 1672 году, а оставил мир — в 1725-м. То есть, по современным понятиям, тоже далеко не старик…

Бог весть, чья тут вина. То ли упомянутое наследственное заболевание таилось в генах самого рода Романовых, то ли всему виной неудачные браки. Царская династия пошла от потомков Михаила Федоровича и его второй жены Евдокии Стрешневой. И, как знать, не стрешневская ли кровь, смешавшись с романовской, принесла печальные плоды… Или, может быть, дело в нежно любимой супруге Алексея Михайловича Марии Милославской, от которой родилось 13 (!) детей, в том числе пять мальчиков, ни один из которых не жил долго…

Да стоит ли гадать?

Для судьбы Федора Алексеевича довольно того, что краткая его биография и восшествие на престол в юные годы — совсем не исключение. Можно сказать, он, сам того не желая, следовал странной семейной традиции.

Но в отличие от отца, деда и младших братьев Федор Алексеевич прошел основательную подготовку к делам правления. В этом смысле он все-таки исключение из общего правила. Притом исключение приятное.

Изначально государь Алексей Михайлович вовсе не возлагал на Федора каких-либо надежд, связанных с престолонаследием. Он был, как уже говорилось, третьим мальчиком, родившимся у царицы Марии Ильиничны Милославской. Если первенец, царевич Дмитрий, скончался в младенческом возрасте, то второй сын дожил до отроческих лет, и никто не предрекал ему несчастливого конца.

Итак, к восшествию на престол предназначался другой царевич — Алексей Алексеевич. Его официально объявили преемником отца. И учили с большой основательностью — гораздо лучше, нежели самого Алексея Михайловича. Современники отзывались о нем как о мальчике с отличными способностями, прилежном в чтении, умном. Отец, выезжая по делам из столицы, официально назначал его старшим лицом в правительственной комиссии, временно замещавшей монарха.

Но человек предполагает, а Бог располагает…

Алексей Алексеевич скоропостижно скончался в январе 1670 года, чуть-чуть не дотянув до шестнадцатилетия. Только тогда настал черед Федора — восьмилетнего мальчика со скверным здоровьем… но зато с хорошими учителями.

В сентябре 1675 года царевича явили народу и официально огласили как нового царского преемника. При этом событии присутствовали послы императора Леопольда I. От секретаря императорской дипломатической миссии Адольфа Лизека остались любопытные заметки.

По его словам, посла принял в «Коломенском замке» Алексей Михайлович совместно с сыном: «Его царское Величество сидел на троне без балдахина, и по левую руку августейший сын его. В руках каждого был скипетр, с полумесяцем на верхнем конце. На обоих кафтан и ферязь (тога, ниспадавшая складками до самой земли) были шелковые красные и застегивались, по народному обыкновению, золотыми пуговицами. Множество крупного жемчужного ожерелья на шее более отягощало их, нежели служило украшением. На митре (венце) драгоценные камни спереди и сзади имели такой необыкновенный блеск, что она казалась вся в огне»[15]. Немецким дипломатам было объявлено: скоро состоится церемония, в ходе которой царский сын «впервые будет объявлен наследником престола». Те решили достойно одарить наследника и «…поднесли ему свои вещи, что у них было лучшего, а именно жемчужину, величиной больше грецкого ореха, имевшую вид львенка, двое небольших золотых часов, ценой каждые в сто империалов, дюжину середок для перчаток, напитанных амброю, и столько же шелковых чулков. Все это было разложено на четырех серебряных блюдах»[16].

Несколько дней спустя Федора Алексеевича публично назвали престолонаследником. Несколькими месяцами ранее ему исполнилось 14 лет…

* * *

Отрок, возможно, и не подозревал о наличии серьезного врага. Но его родня — Милославские — точно знала, кого им следует опасаться.

Восхождение Федора Алексеевича на степень наследника престола, а потом и венчание его на царство не были безмятежными. Вокруг трона происходила борьба, слава богу, не вырвавшаяся на улицы, как это случится в начале следующего царствования. Но хлопот Милославским она добавила изрядно.

Во главе соперничающей с ними партии встал талантливый дипломат и доверенный человек Алексея Михайловича боярин Артамон Сергеевич Матвеев. Роль его в противоборстве, развернувшемся при дворе второго монарха из династии Романовых, вызывает споры среди историков. Одно ясно: между ним и Милославскими сложились враждебные отношения.

Милославские считали, что Матвеев уговаривает царя Алексея Михайловича передать трон другому сыну — Петру. Его родила вторая жена царя, Наталья Кирилловна Нарышкина, — племянница Матвеева и его «креатура» при дворе. При царе-мальчике, пользуясь благорасположением царицы, Матвеев стал бы всесильным правителем.

У Матвеева имелся серьезный аргумент против Федора Алексеевича: его слабое здоровье. Дескать, крепыш Петр в перспективе лучше справится с тяжелым бременем власти.

В сообщениях иностранцев, посещавших тогда Москву, запечатлелись отголоски его «агитации». Они-то и питают разные оценки произошедших тогда событий. То ли Матвеев на самом деле предпринял активные действия против царевича Федора, то ли Милославские пожелали выбросить с верхнего этажа власти сильного вельможу и оговорили его. В любом случае Артамон Сергеевич прослыл неприятелем Федора. Поскольку разные и совершенно не зависящие друг от друга сочинения иноземцев говорят об одном: Матвеев действительно сделал несколько рискованных политических ходов, — скорее, верно первое. Вряд ли он стал жертвой наговора. Правдоподобнее видеть в его «комбинации» рискованную авантюру, попытку дворцового переворота, закончившуюся крахом.

Один из зарубежных дипломатов писал: «[Алексею Михайловичу] наследовал Феодор Алексеевич, хотя при избрании и было немало споров между вельможами… Вышеупомянутый Артемон (Матвеев. — Д. В.), самый умный из них, при помощи многих приверженцев хотел было младшего возвести на престол: по их мнению, он был умнее брата своего Феодора. Долгорукий с приверженцами стоял за старейшего — среднего брата Феодора; долго они спорили, в спорах принял участие народ и решил — быть царем Феодору…» В этом сообщении «смешались ложь и истина». Вряд ли имело смысл сравнивать ум четырехлетнего Петра и четырнадцатилетнего Федора. Тут видно вольное фантазирование на основе неясных слухов. Да и народ конечно же никакого отношения к выбору царя не имел. Зато самое прямое к тому касательство имели государь Алексей Михайлович и придворные аристократические «партии». Как видно, царь все же не прислушался к речам Артамона Матвеева — он склонялся оставить трон Федору, потому и назвал его наследником за несколько месяцев до собственной кончины. Ну а после ухода Алексея Михайловича «партия» Долгоруких оказалась проворнее и сильнее «партии» Матвеева. «Царь этот, — продолжает иноземец, — питая недоброжелательство к Артемону, отнял у него имущество, для вывоза коего, говорят, едва хватило 14 дней, и отправил его за 200 почти миль в ссылку, родных его подвергнул опале и назначил ему на содержание не больше трех копеек (5 копеек равны нашим 9 крейцерам) в сутки. Младший же брат царя во избежание неприятностей удалился в свое дальнее поместье и жил там, как частное лицо. Долгорукий при этом царе первенствовал и пользовался таким уважением, каким Артемон при его отце»[17].

Итак, незадолго до смерти Алексея Михайловича у подножия трона разгорелась жестокая борьба за право возвести на престол «своего» претендента. Она началась уже после того, как царевич Федор был оглашен в качестве наследника Алексея Михайловича. В решающую фазу борьба эта вступила, когда царь оказался на пороге смерти, а также сразу после его похорон.

Одни авторы представляют ее как мирные уговоры царя Алексея Михайловича, отходящего от света сего.

Вот, например:

«Государь московский, призвавши Артемона, на смертном одре просил у него совета, которого из сыновей прежде своей кончины назначить государем московским и которому из трех передать свой скипетр. Артемон советует ему, обошед старших сыновей, Феодора и Иоанна, вручить правление младшему из них, Петру. Артемон хлопотал об нем потому, что был ему родственник по матери; но умирающему государю он представил причины, почему так советует, именно: Феодор слаб и расстроен здоровьем с самой юности; Иоанн нездоров глазами и близорук, а потому и к правлению такого государства неспособен; притом он не имеет ни одного доблестного качества, даже не имеет столько благоразумия, чтобы править самим собою и таким царством. Феодора он представлял также неспособным к правлению… И так Артемон советовал вручить скипетр правления Петру, не смотря на его малолетство; он говорил, что Петр по одному своему виду достоин быть Царем, что он по взгляду Марс, величествен по наружности и цветет свежестию юности. Из всего этого он предрекал блаженные времена его царствования и обещал, что если государь передаст ему власть правления, то единодушно все признают Петра царем, и что сам он (Артемон) за малолетством его поможет ему советами своими в делах правления. Лишь только дошел об этом слух до принцев крови, особенно до их теток и сестер, бывших тогда во дворце, — слух о том, что Артемон старается возвести на престол свой род и фамилию Нарышкиных, тотчас они посылают за Одоевским, Милославским и другими, прося, чтобы они поспешили к ним как можно скорее. София встречает явившихся на зов бояр с воплем и слезами; а бояре, уже пылавшие ненавистью к Артемону, входят в спальню государя, уже умирающего, и умоляют его немедленно пред их глазами вручить правление государства старшему сыну, Феодору, и благословить его. Умирающий отец, побежденный их мольбою, исполнил их желание, отдал верховную власть своему сыну Феодору»[18].

Процитированный выше источник рассказывает о противостоянии аристократических «партий» постно и благостно.

Речь идет о высшей власти в огромной державе. Речь идет о непримиримых врагах: возвышение Нарышкиных и их союзника Матвеева означает автоматическое падение Милославских со всеми их сторонниками. Следовательно, их постигнет опала, возможно, ссылка, а то и неожиданная смерть.

Опасно оставлять взрослого наследника в живых… Опасно давать ему опору в опытных по части дворцовых интриг вельможах…

Печальная судьба ожидала в случае поражения и противоположную «партию» — уход на периферию большой политики, ссылки и т. п. Как, в сущности, и произойдет.

А тут: пришли к умирающему, молили, поливали слезами… Больше похоже не на решение большого политического дела, а на родительское собрание, возглавленное строгой учительницей. Можно предположить несколько более жесткости в действиях противоборствующих групп. Думается, вернее описывают ситуацию при дворе более осведомленные иностранные дипломаты, а также иные агенты иностранных государей в России.

Так, по сведениям одного из них, Алексей Михайлович совершенно определенно высказался в пользу Федора и никогда не колебался на сей счет. Государь назначил в качестве опекуна князя Юрия Алексеевича Долгорукого — ему хоть и было далеко за семьдесят, а все же он имел репутацию превосходного полководца, толкового администратора, опытного царедворца. «По московскому обычаю, нового царя должны были избрать в тот же день, в день смерти прежнего царя[19]. Но Артемон утаивал смерть царя и, подговорив стрельцов к единодушному избранию на царство Петра, своего малолетнего родственника, а не Феодора, которого благословил отец, уже поздно ночью сообщил боярам о смерти царя и, посадив младенца Петра на трон, убеждал их признать его царем без всякого прекословия, потому что Феодор опух и лежит больной, так что мало надежды на его жизнь и еще меньше на то, чтобы он благополучно правил ими и воевал с внешними врагами». Выходит, обошлось без «уговоров» царя Алексея Михайловича, и вся матвеевская интрига могла сосредоточиться на кратком периоде междуцарствия. Но «…бояре, узнав от патриарха, бывшего при смерти царя, что царь, умирая, благословил на царство царевича Феодора и опекуном назначил Юрия Долгорукого, ожидали прибытия этого последнего… Юрий Долгорукий, приехав во дворец и рыча, как вол, с горя по случаю кончины царя, спрашивал у патриарха, кого отец благословил на царство. Патриарх отвечал, что царевича Феодора. Тогда Долгорукий и бояре, не слушая убеждений Артемона об избрании на царство Петра, устремились к больному Феодору; видя, что двери затворены и заперты, велели их выбивать и выламывать; войдя к нему с рыданием и плачем о смерти его отца, с радостью понесли его (потому что он сам ходить не мог) и, посадивши на престол, подходили к его руке, поздравляя с воцарением. Между тем мать царя Петра и Артемон, не будучи в состоянии противодействовать могуществу бояр и Долгорукого, вместе со своими советниками скрылись»[20].

Вот это — более правдоподобно. Привлечь к делу стрельцов, попытаться обмануть ближайших к покойному монарху вельмож умильными речами, запереть истинного наследника, скрыть кончину благодетеля своего — такое в духе блистательного интригана, умнейшего дипломата и чудесного ритора Артамона Матвеева. И совершенно адекватным выглядит недоверие к нему, упертому «западнику», патриарха Иоакима. Утверждение у власти такого временщика грозило Церкви самыми неприятными последствиями. А значит, Иоаким имел основания сорвать дворцовый переворот Матвеева—Нарышкиных.

Дело не в том, кому именно отдавал предпочтение Матвеев — представителям протестантских или же католических держав. Дело в другом: он, кажется, больше чувствовал себя европейцем, чем русским. Делая своей супругой шотландку Гамильтон, Матвеев осознанно шел наперекор старомосковским брачным обычаям. Это, может быть, первый крупный государственный деятель России с чаадаевским складом ума. В 1675 году его дом посетили имперские дипломаты, и один из них оставил краткое, но красноречивое описание этого визита: «Потолок залы был разрисован; на стенах висели изображения святых, немецкой живописи; но всего любопытнее были разные часы с различным исчислением времени. Так, одни показывали часы астрономического дня, начиная с полудня (какие употребляются и в Германии); на других означались часы от заката солнца, по счету богемскому и итальянскому, иные показывали время от восхода солнца, по счислению вавилонскому, другие по иудейскому, иные наконец начинали день с полуночи, как принято латинской Церковью. Едва ли можно найти что-нибудь подобное в домах других бояр. Артамон больше всех жалует иностранцев (о прочих высоких его достоинствах говорить не стану), так, что немцы, живущие в Москве, называют его своим отцом; превышает всех своих соотчичей умом и опередил их просвещением. Из всех русских бояр и князей у одного его сына, вопреки народному обычаю, растут на голове волосы, и он учится у иностранцев обхождению, языкам и разным наукам… Достоинства этого необыкновенного человека равняются его славе…»[21]

У Иоакима, строгого приверженца православных устоев, сурового воина за интересы Церкви, такой человек мог вызывать лишь крайнюю настороженность. Да и, видимо, не только у него. Матвеев не смог набрать достаточно сторонников, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Не помогли ему и стрельцы.

Косвенное подтверждение бешеной подковерной борьбы двух «партий» обнаруживается в записках Бальтазара Койэта, дворянина из свиты нидерландского посла, явившегося тогда в Москву для переговоров. «В пятницу, 24-го апреля [1676 года], около 10-ти часов, пришел пристав с лошадьми и каретою… Прибыв в кремль, мы уже не застали столько стрельцов, как раньше: тут было не более 6—8 отрядов в простых траурных одеждах и все было тихо»[22]. Койэт осторожно «проговаривается»: стало быть, прежде, вскоре после смерти Алексея Михайловича, Кремль наводняли стрелецкие отряды и было там немирно. Между тем в отрывках, посвященных кончине Алексея Михайловича, он писал лишь о толпах людей, приносивших присягу царю Федору III, а не о воинских отрядах. По всей видимости, нидерландский дворянин оставил намек для «понимающих людей».

* * *

Алексей Михайлович умирал от общего расстройства здоровья: весьма тучный человек, он страдал цингой, водянкой и, вероятно, мучился от повышенного давления. К этим хворям добавилась простуда, вызвавшая сильный жар. Но на протяжении последних своих дней, находясь при смерти, царь, как можно убедиться по приведенным выше свидетельствам, ясно высказал свою волю: трон достанется Федору; вельможам следовало тут же поклясться наследнику в верности.

Царевича водили проститься с отцом, и юноша увидел печальное зрелище: огромное тело Алексея Михайловича, повсюду обложенное льдом, скорбные лица священников, настороженные взгляды бояр… Отец уходил из жизни рано.

Сыну не хватало нескольких лет до полного вступления в державные дела. И, наверное, глядя на измученного родителя, царевич думал: «Не успел… Времени не хватило! А сколько еще мог сделать — не старый ведь, совсем не старый…» Кончина отца могла заронить в сердце сына жадное стремление: надо спешить! Надо успеть. К Федору Алексеевичу пришло тогда горькое знание: иной раз Господь назначает последний срок гораздо раньше, чем мыслил и желал человек. Значит, следует не щадить себя, иначе время утечет бесполезно. А его так мало…

29 января 1676 года государь, царь и великий князь Московский и всея Великия, Малыя и Белыя России самодержец Алексей Михайлович ушел из мира живых.

Иноземные дипломаты отметили необыкновенную быстроту, с которой Федора Алексеевича возвели на престол.

Как только Алексей Михайлович скончался, «…как старший сын его… Феодор Алексеевич… боярами, находившимися при царе, был препровожден в большой зал и здесь в царских регалиях посажен на царский трон. Он поцеловал крест и, вслед за тем, вельможи и бояре принесли новому государю и царю присягу в верности, целуя крест, который держал в руках патриарх или праотец. Целую ночь продолжалось присягание всех дворян, стольников и разных дворцовых служителей. Посланы были гонцы во все концы государства; все иностранные офицеры и чиновники, обязанные присягать, призваны были во дворец, где они принесли присягу перед двумя Московскими проповедниками, одним реформатским и другим лютеранским. Это произошло часов в 11 ночи»[23].

Очевидно, борьба между сторонниками двух царевичей — отрока Федора и младенца Петра — шла при дворце с переменным успехом. И рисунок ее не столь прост, как показано в приведенном выше сообщении.

Нарышкины с Матвеевым, как уже говорилось, предприняли ряд мер, отстаивая интересы своего претендента. Тогда их оппоненты нанесли ответный удар. Милославские и Долгорукие торопились с присягою, учитывая опасность, грозящую им от Артамона «со товарищи». Эта не вполне приличная суетливость обеспечила им бесповоротную победу. Уже под вечер того дня, когда ушел из жизни Алексей Михайлович, с планами Матвеева и Нарышкиных было покончено. Возможно, царевич Федор просидел несколько часов взаперти. Возможно, его младший брат, совершенно не понимая, что с ним вытворяют, несколько раз коснулся царского кресла попкой.

Но на том все успехи Нарышкиных и завершились. Милославские возобладали.

Зато у Милославских появились две большие проблемы.

Во-первых, царевич Федор действительно расхворался в тот момент. Он чувствовал себя очень плохо.

Это бесспорный факт. Во время похорон Алексея Михайловича его сына несли одетым в черное и с обнаженной головой то ли на особых носилках, то ли на санях. Можно, конечно, счесть это особой почестью, оказываемой наследнику. Но, весьма возможно, он просто не мог передвигаться самостоятельно. Шесть лет спустя, в день похорон самого Федора, его младший брат и преемник Петр пойдет за гробом государя на своих ногах — носилки не пригодятся… Когда Федор Алексеевич, еще не сняв траура, дал первую аудиенцию нидерландскому послу, выглядел он скверно. И его состояние не удалось скрыть от внимательных взглядов иностранцев: «Придя в зал, мы увидели, что все сверху донизу в трауре; там было так полно людей, как я еще не видел никогда. Его превосходительство[24] стал, как и раньше, прямо против его царского величества; нас расставили так, что мы все могли видеть его величество прямо в лицо. Это был молодой государь, довольно красивый, но, по болезни, с лица немного желтый и одутловатый. Он сидел на троне отца, покрытом также черным; сам его величество был одет в черную дамастовую одежду, подбитую соболями. На голове его была черная суконная шапка, подбитая соболями, а в руке черного дерева костыль, на который он часто опирался, так как был очень слаб. Четыре господина, которых мы раньше видели в белых дамастовых, подбитых собольим мехом одеждах и с топориками на плечах, теперь были совершенно в трауре вплоть до топориков, которые были обтянуты черным»[25]. При следующей аудиенции, через две недели, юный царь не имел достаточно сил, даже чтобы громко разговаривать. Его слабый голос звучал едва различимо[26]. В середине февраля, по документам Аптекарского приказа, Федор Алексеевич «скорбит ножками»; врачи ставят диагноз: «Цинга!»[27]

Во-вторых, разбитый Матвеев еще не был удален от двора.

За здоровье наследника, как видно, всерьез опасались. Но не только и даже не столько потому, что он плохо ходил. Причина другая. Милославские готовились к худшему: бунт, открытое покушение на царевича Федора, любой обман, махинация, попытка отравления. Всё возможно! Матвеев оставался при дворе, он еще выполнял обязанности главнейшего российского дипломата. У него хватило бы энергии, дерзости и влияния на новую каверзу. А потому после похорон Алексея

Михайловича родственники его старшего сына «…стали усиленно заботиться о здоровье Феодора: три тетки и шесть сестер, рожденных от Милославской, расположившись возле него, сидели безвыходно и оберегали всячески его здоровье…»[28].

Матвеев продержался на высоте своей власти еще несколько месяцев. Он участвовал в дипломатическом церемониале как первенствующее лицо. Он стоял рядом с молодым царем и, когда требовалось, поддерживал его руку. Иначе говоря, смертельная опасность пребывала в шаге от Федора Алексеевича.

Более того, Матвеев еще оказывал покровительство зарубежным посланникам. Как видно, он и не собирался уходить в тень. Возможно, надеялся избежать опалы. А возможно, понемногу строил новую «комбинацию».

Очень показательна его как бы случайная встреча с нидерландскими дипломатами. Она произошла через несколько дней после смерти Алексея Михайловича.

Сам Матвеев и его приближенные полны печали. Надо думать, причиной стало не одно лишь оплакивание усопшего. Сорвался столь многообещающий план! Но царедворец не теряет уверенности в своей силе и влиянии: «Посол и все его домочадцы надели траур по поводу смерти его величества (Алексея Михайловича. — Д. В.). До обеда боярин Артемон Сергеевич, в сопровождении многих саней, совершенно в трауре и с обнаженной головою, медленно проехал мимо двора его превосходительства, в то время как фан-Асперен и я случайно стояли у ворот. Он казался очень опечаленным, подал нам руку и, проехав немного, подозвал фан-Асперена, спросил о здоровье его превосходительства и сообщил заодно, что для его вельможности при дворе и теперь все останется по-прежнему. После обеда его превосходительство послал господ маршала, Бюдэйна и фан-Асперена, всех в трауре, в приказ или канцелярию, чтобы засвидетельствовать господину Артемону Сергеевичу соболезнование по поводу смерти его царского величества. Не застав его однако здесь, они принуждены были отложить посещение до следующего дня, когда думали застать его утром рано дома… Во вторник три означенные господина отправились… ко двору Артемона Сергеевича, чтобы исполнить то, что им было поручено. Когда они подошли к крыльцу, гофмейстер, со слезами на глазах, проводил их наверх, где они в сенях встретили массу людей, которые все были очень печальны. Когда боярин их принял и маршал начал говорить, то и сам вельможа и все находившиеся в комнате разразились рыданиями. Он благодарил его превосходительство за сочувствие и утешение в горести и уверял, что господа не переменились, что те же господа останутся у власти, кроме разве того, что, в виду малолетства его царского величества, четверо знатнейших будут управлять на ряду с ним. Он прибавил, что дела его превосходительства теперь пойдут вперед так же, как и прежде, и скоро получат хорошее окончание»[29].

Вот так.

При всей «печали» Матвеев со своими сторонниками не торопился покидать дворец. Он проиграл, но еще мог надеяться на победу. И пока царь Федор III чувствовал себя плохо, у Нарышкиных с Матвеевым оставался шанс — либо оттеснить его от власти, либо порадоваться на его похоронах и сделать его преемником царевича Петра. В конце концов, русская история знает как минимум один случай подобного рода. В 1605 году царь Федор II Борисович из династии Годуновых принял присягу, но очень скоро был свергнут. Подданные предпочли ему Лжедмитрия I. А у Нарышкиных за пазухой не расстрига с сомнительной репутацией, а природный царский сын, пусть и совсем малютка…

Но с тезкой Федора II ничего худого не случилось. Слава богу, царь Федор III победил хворь, и царствование его счастливо продолжилось.

В правлении этого государя есть один весьма важный рубеж — венчание на царство. Оно долго оттягивалось. Алексей Михайлович умер на исходе зимы. Так вот, на протяжении всей весны его сын не мог пройти венчального обряда. Следовательно, он оставался как бы не вполне царем. Законность его правления выходила неполной, поскольку Церковь не дала официальной санкции, получаемой государем через этот обряд.

Очень долго. Слишком долго. Несообразно с политическим обычаем того времени.

К тому могло быть две причины. Первая из них ясна: Федор Алексеевич болел. Вряд ли его хотели вывести на всеобщее обозрение с желтым опухшим лицом и при костыле. Но на ход дел могла повлиять и вторая причина: при дворе сохраняла силу та «партия», для которой он оставался нежеланным государем.