Пути в незнаемое. Сборник двадцатый

По пути на установку мы почти не встречали людей — было еще слишком рано, но сам детектор работал, шел обычный сеанс набора информации.

Дежурный весело поприветствовал нас и в считанные минуты ввел в курс дел, так что без четверти восемь я стал ощущать себя причастным ко всему происходящему, хотя видел АРГУС впервые.

Если быть совсем точным, то в тот момент, когда мы вошли, установка не работала, более того — попискивал сигнал аварии, а дежурный — это был канадский студент Питер Ким — с блаженной улыбкой ритмично покачивался на стуле в такт музыке: на ушах его красовались наушники от карманного магнитофона. Никакого аварийного сигнала он, естественно, не слышал, да и слышать не мог. Не видел он и мигания аварийной лампочки, потому что прикрыл глаза от удовольствия, а может, и от усталости — ведь подходила к концу ночная смена — с 0 до 8.

Такой непорядок возмутил моего спутника (назовем его Владимир Михайлович), к первым делом он бросился устранять неполадку — к счастью, совершенно пустяковую. Через минуту установка заработала вновь, а очнувшийся дежурный так и не понял, что случилось за время его музицирования. Ради объективности стоит сказать, что такая невнимательность — случай редкий, обычно дежурство проходит напряженно и времени для музицирования просто не остается.

Разбудив канадца, Владимир Михайлович заговорил с ним о текущих делах таким тоном, будто только вчера вечером ушел с установки, а я озирался вокруг, разглядывая тысячи мигающих лампочек и проводов в шкафах электроники. Самого детектора не было видно — при работе ускорителя он спрятан за толстым слоем блоков бетона. Мы же зашли в расположенный по соседству домик электроники, откуда ведется управление установкой. За окраску стен этот домик прозвали «blue Hütte» — «голубая хижина».

В «голубую хижину» тянутся сотни тысяч электрических кабелей от всех частей детектора.

И все же первое мое впечатление от ДЕЗИ и Гамбурга — это темп. Спрессованность времени и жизни.

Знакомство с новой страной началось с электронных блоков и распечаток ЭВМ. Через два часа мы уже ковырялись на установке, а через неделю освоились полностью. Зато в город на прогулку удалось выбраться только дней через пять или шесть — не помню.

Так вот темп. Еще в Москве я обратил внимание, что Владимир Михайлович никогда не ходит обычным шагом — только бегает. Я не придавал большого значения этой его странности, тем более что она вполне могла быть вызвана предотъездной суматохой. Однако первые же метры по территории ДЕЗИ мы не прошли, а пробежали: в столовую, на установку, в гостиницу — всюду мы передвигались вприпрыжку, и могли перевести моего спутника на ходьбу только два тяжелых чемодана. Поскольку Владимир Михайлович был и формальным, и неформальным лидером нашего небольшого коллектива, мне ничего не оставалось делать, как учиться разговаривать на бегу, а первой моей покупкой стали спортивные тапочки.

Сначала я задыхался и воспринимал практически непрерывный бег как тяжелую повинность, но очень быстро втянулся и уже через месяц вовсю трусил и в одиночку. Жалко было тратить драгоценное время на неспешную ходьбу, когда была возможность работать.

В таком же необычном темпе — «бегом» — двигалась и наша работа, но об этом — чуть позже, а пока — в «голубую хижину».

Первой из новостей, которые сообщил нам Питер Ким, было открытие новой частицы — «дзиты».

Как потом я узнал, правильное произношение этой греческой буквы — «дзета». Но услышал его впервые я как «дзита», а потом еще несколько месяцев только так слышал и говорил сам. Вероятно, американские экспериментаторы, избравшие эту букву для своего открытия, произносили латинскую транскрипцию «дзеты» на английский лад. Но дело сделано, и мне не хочется ради буквальной точности менять имя героя рассказа, потому что эта частица в моей памяти всегда останется «дзитой», пусть и дальше будет так, как было в жизни.

Находка была из неожиданных. Частицу с массой 8,3 ГэВа — почти в девять раз тяжелее протона — никто не ожидал. Она не вписывалась ни в одну из существующих теорий и поэтому вполне могла стать началом нового бума в физике элементарных частиц.

В начале июля по ДЕЗИ поползли слухи о новой частице, в середине месяца уже шли обсуждения на семинарах, в конце — на международной конференции в Лейпциге было официально объявлено об открытии, а в августе на ускорителе ДОРИС уже организовали специальный сеанс набора новой информации для тщательного исследования возмутительницы спокойствия. Темп, темп, темп…

Перекраивались все графики работ, менялись планы, но никто не возражал, потому что «внеплановые» находки в физике часто бывают окошками в новые области, началом новой науки. Так что приехали мы очень и очень вовремя. Прямо-таки повезло.

КОЛЛЕГИ

Из «голубой хижины» мы отправились в комнаты экспериментаторов — это в том же корпусе, этажом выше. Сначала заглянули в свою — с табличкой «Moscow» на двери. Устранили беспорядок, оставленный нам предшественниками, выбрали, кто за каким из шести столов будет сидеть, и пошли в гости к коллегам. Время подошло к восьми утра, многих можно было застать на рабочих местах.

Вторым «аргусянином», которого мы встретили в коридоре, был профессор Дарден из университета Южной Каролины. Полгода он преподает в своем университете, полгода — работает в ДЕЗИ. Всегда в костюме, галстуке, с неизменной сигарой в зубах, этакий типичный англичанин из романов Жюля Верна. Сходство довершали усы. В галстуке всегда вколота булавка — маленький самолетик. По словам Владимира Михайловича, это символ хобби Дардена: он коллекционирует старые самолеты и очень любит летать на них, только вот времени на это совсем нет. Правда, недавно самолетные права получила его супруга, — может, теперь станет полегче. До сих пор не могу понять одного: где Дарден хранит свою коллекцию? Спросить у него — постеснялся.

Дарден с восторгом поприветствовал Владимира Михайловича, с не меньшим энтузиазмом познакомился со мной и вместо обмена светскими новостями стал тут же обсуждать возможности нашей установки по исследованию новорожденной «дзиты». Так было и со всеми коллегами — и в этот день, и потом: поздоровались и сразу же — о работе. О физике говорили за обеденным столом, по пути домой — в гостиницу, даже за кофе, который непременно пьют дважды: после обеда, часов в 12, а потом — в пять вечера. В столовую и кафетерий ходят большой компанией, человек в двадцать, — там мы и познакомились с большей частью членов АРГУСа. Точнее, я знакомился, а Владимир Михайлович большинству был уже знаком.

В первый день все мои силы уходили на то, чтобы понимать английскую речь, поэтому я мало кого запомнил по именам. Усвоил только, что среди наших коллег человек десять канадцев, примерно столько же немцев из Дортмунда, Гейдельберга и Гамбурга, три или четыре японца, а вот американцев, кроме профессора Дардена, углядеть не удалось.

Однако оказалось, что меня запомнили все и на следующий день приветствовали поднятой рукой, улыбкой и возгласом «хэлло» или «хэй». И не просто приветствовали, а всегда старались познакомить еще с кем-нибудь, попавшим в поле зрения. Через неделю мне казалось, что я знаю в ДЕЗИ почти всех. Может быть, окружающие чувствовали, что я явно не в своей тарелке, и старались помочь мне адаптироваться.

Среди новых знакомых было много студентов старших курсов университетов, которые сами совсем недавно освоились в роли полноправных членов сотрудничества; во всяком случае, Владимир Михайлович их не помнил.

В первый же день меня остановил в коридоре солидный молчаливый человек и, представившись как «профессор Аммар из Канзаса», завел разговор о моих научных интересах и наиболее ярких сюжетах только что закончившейся Лейпцигской конференции. До того дня ни один профессор не разговаривал со мной о моих научных интересах, да и самих интересов у меня было не столь много, чтобы можно было их обсуждать с профессорами, поэтому вначале я растерялся, но через десять минут успокоился, а к концу разговора уже высказывал собственные взгляды на развитие современной физики. Этот разговор как-то успокоил меня, особенно тем, что профессор понимал мой английский язык.

Еще через несколько часов, когда я сидел за дисплеем ЭВМ и, глядя на экран, пытался принудить компьютер к осмысленным действиям, ко мне подсел невысокий и всегда улыбающийся Робин Кучке (как позднее я узнал, один из основных экспертов по ЭВМ) и предложил помочь. За полчаса он объяснил мне больше, чем я потом понял за месяц, самостоятельно изучая книги.

Такое доброжелательное внимание со стороны коллег очень помогло освоиться в непривычной обстановке, а разговоры — это, во-первых, практика в разговорном английском, а во-вторых — необходимая для работы информация. При работе большого международного сотрудничества, когда состав группы все время обновляется — одни уезжают, другие приезжают, — постоянное общение с коллегами — совершенно необходимая часть дела, благодаря которой каждый может узнать, что сделано другими, и поделиться своими достижениями. В таком общении и идет кооперативная исследовательская работа.

Основной темой всех бесед в день нашего приезда была «дзита» — частица, найденная на установке «Хрустальный шар».

ЧТО МОЖНО РАЗГЛЯДЕТЬ В «ХРУСТАЛЬНОМ ШАРЕ»?

Элементарных частиц известно уже много, больше трех сотен. Казалось бы, стало одной больше, что особенного? Но дело в том, что частицы бывают разные: одни отличаются от уже известных лишь количественно — массой, зарядом, другие обладают новыми, доселе неизвестными свойствами.

В 1974 году в опытах С. Тинга, профессора Массачусетского технологического института, и Б. Рихтера, президента Стенфордского университета, была впервые найдена частица, состоящая из неизвестных в то время кварков — «очарованных». Потом семейство «очарованных» частиц сильно разрослось, а первооткрыватели в 1976 году получили Нобелевскую премию.

Сегодня исследователям микромира известно шесть кварков — кирпичиков, из которых «сделаны» почти все элементарные частицы. Три легких — из них «сделаны» протоны, нейтроны, ка-мезоны, пи-мезоны и прочие. Массы этих частиц лежат в районе одного миллиарда электрон-вольт — ГэВа. Частицы, состоящие из четвертого кварка, группируются в районе от трех до четырех ГэВ. Семейство пятого — «прелестного» — кварка разместилось между 9,5 и 10,5. Между семействами — пустоты, частиц там нет, и теория не может объяснить их появление.

Новая частица из Гамбурга появилась как раз в том месте, где, по современным понятиям, ничего быть не должно.

Обнаружили ее, как уже было сказано, на установке «Хрустальный шар», стоящей в одном из двух мест встречи пучков ускорителя ДОРИС. В другом — стоит наш АРГУС.

Если бы можно было взглянуть на «Хрустальный шар» в разобранном состоянии, то более всего он напомнил бы свернувшегося в клубок метрового ежа, каждая из иголок которого — кристалл, где при прохождении частицы возникает свет. К хвосту каждой иглы прикреплен специальный прибор — фотоумножитель, собирающий кванты света.

«Хрустальный шар» лучше всего ловит фотоны, или, как их иначе называют, гамма-кванты. «Дзита» родилась именно при исследовании фотонов.

В столкновении электронов и позитронов из встречных пучков рождаются разные частицы, в том числе и из семейства пятого кварка, семейства ипсилон-частиц. Чтобы различать членов этого семейства, их метят штрихами: самый легкий обитатель семейства — просто «ипсилон», следующий — «ипсилон-штрих», потом — «ипсилон — два штриха» и так далее. Конечно, не очень удобно, но частиц стало так много, что персональной буквы для каждого просто не осталось.

Вновь рожденные частицы через очень короткое время распадаются, и по тому, как происходит распад, можно, во-первых, многое узнать об устройстве самих частиц, кварков и их взаимодействий, а во-вторых, поискать что-нибудь интересное и неожиданное среди продуктов распада.

Экспериментаторы «Хрустального шара» изучали распады ипсилона — самого легкого — на фотон плюс еще «что-то». Еж «Хрустального шара» с высокой точностью определяет энергию фотона, а в том, что такое это «что-то», не разбирается. Все члены семейства ипсилонов, как различные уровни атома, могут переходить друг, в друга, испуская фотон, и только самому легкому распадаться не на что. А в экспериментальных данных «Хрустального шара» было ясно видно, что он все же распадается на фотон плюс еще какую-то частицу, о рождении которой и было сообщено на конференции в Лейпциге.

НЕУДОБНАЯ «ДЗИТА»

Открытия бывают разные. Одних ждут годами — о них почти все известно заранее, и долгожданная находка увенчивает экспериментаторов заслуженными лаврами.

В конце шестидесятых годов директор Международного теоретического центра в Триесте Абдус Салам и американский теоретик Стивен Вайнберг предсказали существование промежуточного бозона — переносчика слабых взаимодействий.

В середине семидесятых специально для охоты за бозоном в ЦЕРНе был переоборудован ускоритель со встречными пучками протонов и антипротонов. Летом 1981 года ускоритель заработал, и в начале 1983 года бозон был обнаружен. А еще через год его открыватель, американский физик Карло Руббиа, был увенчан Нобелевской премией. Но еще за два года до открытия этой долгожданной частицы в группе Руббиа начал сниматься фильм о том, как был обнаружен промежуточный бозон. И как только бозон нашли, вышел на экраны физических центров и фильм о его открытии.

Чуть более неожиданным в свое время был четвертый кварк (три предыдущих появились в начале шестидесятых), его не ждали, но тем не менее стоило Рихтеру и Тингу заявить о своем открытии, как место новых частиц в микромире было найдено. Я в то время был студентом и очень хорошо помню, как поздней осенью 1974 года член-корреспондент АН СССР Лев Борисович Окунь отменил свою очередную лекцию, сказав нам: «Несколько дней назад обнаружили новую частицу. Я думаю, что она состоит из новых кварков. Попробуем посчитать некоторые характеристики ее распадов». И мы посчитали. Точнее, считал Лев Борисович, а мы слушали и, кажется, кое-что понимали. В общем, семейство «очарованного» кварка сразу поддалось классификации.

«Дзиту» же не предсказывал никто. Она явилась на свет совершенно неожиданно, а кроме того — обладала одним удивительным и непонятным свойством: рождалась только в распадах самого легкого из семейства ипсилонов и никак не проявляла себя в превращениях других членов семейства. Это очень странно, потому что все ипсилоны состоят из одной и той же пары кварка-антикварка и вести себя должны более или менее одинаково.

Антикварк — это точная копия кварка, его зеркальный двойник, но с противоположным зарядом, так же как позитрон — античастица для электрона.

Но открытие «дзиты» как раз подоспело к двадцатипятилетию ДЕЗИ — подарок лучше не придумаешь. И одно из сентябрьских воскресений, как по заказу теплое и солнечное, было отведено под праздник. Юбилей получился радостный: с аттракционами, играми, лотереями, фейерверками — все, кто был в это время в ДЕЗИ, забросили свои формулы и терминалы и от души веселились, воспевая «дзиту».

Во всех речах на торжестве, включая и речь западногерманского президента Вейцзеккера, брата известного физика-теоретика Карла фон Вейцзеккера, звучала одна и та же мысль: «дзита» — главное событие года, а может быть, и десятилетия, открытие, оправдывающее сам факт существования такого физического центра, как ДЕЗИ, и, может быть, первая ступенька в новую область микромира. Ну как тут не порадоваться!

В честь юбилея всем гостям праздника был выдан бесплатный обед, состоящий из очень вкусного горохового супа с сосисками, и выставлено бесплатное пиво, «фанта» и прочие напитки. Потягивая эти дары организаторов из холодного бокала, я с некоторой завистью смотрел на окружающих и думал, что все-таки очень уж странно выглядит эта «дзита» и немало нам с ней придется повозиться, потому что неподтвержденное открытие — не открытие…

СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬ

Повторение — мать учения, а мать всякого физического результата — проверка, проверка, проверка.

Работа на крупной современной установке наполовину состоит из нудных тестов и ежедневного контроля всех частей детектора. Получив даже самый незначительный результат, экспериментатор снова и снова перепроверяет его. Поначалу я думал, что подобной педантичностью мы обязаны стране, в которой работаем: на немецкой земле все должно делаться аккуратно и точно.

Кстати, о хваленой немецкой аккуратности. Конечно, ее в Гамбурге хватает: автобусы подходят к остановке строго по расписанию — через каждые десять минут, так же пунктуально движутся и поезда метро. Это очень удобно, надо только следить за своими часами, потому что опоздание всего на десять секунд уже может подвести. В путеводителе по Гамбургу я прочел, что самое сильное впечатление на одного из канадских туристов, посетивших город, произвело зрелище, как респектабельного вида горожанин подвел свои часы, когда к остановке приблизился автобус.

Аккуратность свойственна и дорожным рабочим, которые, как и в других странах, постоянно разрывают дороги и тротуары в самых неподходящих местах, однако после окончания работы тщательно убирают за собой всю грязь, а пыль с тротуаров сметают веничками.

И вместе с тем необязательности и разгильдяйства вполне достаточно. Может, в другой стране это не так бросалось бы в глаза, но здесь выглядело как нечто экстраординарное. Так однажды работники ускорителя при осмотре нашей установки и ее магнита открыли какой-то вентиль водяного охлаждения, а закрыть забыли. После включения установки и ускорителя весь АРГУС был залит водой. Пришлось неделю «сохнуть», приводить все в порядок. Удивительно, что детектор вообще заработал. После этого случая стереотип хваленой немецкой аккуратности сильно померк в моих глазах.

Или такелажники ДЕЗИ. Есть, вероятно, какой-то негласный всемирный устав такелажников, который велит им работать исключительно ломом или кувалдой, невзирая на то, какие детали они передвигают — кирпичи или сложнейшие электронные блоки. Немецких такелажников отличало лишь то, что они с подчеркнутым вниманием выслушивали мольбы экспериментаторов обращаться поосторожней со сверхчувствительной аппаратурой, но стоило отвернуться, как брались за лом и продолжали орудовать им как ни в чем не бывало.

А экспериментаторам приходится быть предельно аккуратными по необходимости. При работе сотен тысяч блоков электроники и последующих миллиардов операций на ЭВМ никто не застрахован от случайного сбоя. Случайно сработавший счетчик можно принять за сигнал от проходящей частицы, а этого нельзя. Вот и идут десятки проверок, и все равно результат становится достоверным лишь тогда, когда его подтверждает другая установка. Случайная ошибка одновременно в двух экспериментах, причем абсолютно одинаковая, практически исключена.

Естественно, что подтверждения или опровержения результата «Хрустального шара» ждали от АРГУСа — детектора, работающего в тех же условиях: на том же ускорителе, при той же энергии.

Искать подтверждение тому, что было найдено другими экспериментаторами, — занятие неблагодарное: если открытие подтвердится, то весь тяжкий труд его поиска ляжет в фундамент памятника первооткрывателям, если же подтверждения не будет — скорее всего сомнение возникнет в вашей компетентности.

Но выбора не было, и АРГУС стал искать «дзиту».

ПЕРВОЕ ДЕЖУРСТВО

Для тщательного изучения вопроса — есть «дзита» или нет — было решено провести специальный сеанс набора новой информации. Нам повезло: мы попали на этот сеанс буквально в самом его начале.

На второй день моей гамбургской жизни я узнал, что завтра днем с 8-ми до 16-ти я должен дежурить на установке. Во время круглосуточного сеанса набора информации на ускорителе установка фиксирует все происходящее при столкновении частиц из встречных пучков, и самые интересные события записываются на магнитофонную ленту ЭВМ. На дежурстве надо следить за работой установки и устранять неполадки.

Известие о том, что дежурить — завтра, причем в полном одиночестве, ошарашивает: электроника, регистрирующая сигналы установки, размещена в десятках шкафов, и поначалу рассчитываешь не один месяц тщательно знакомиться с этими шкафами. Однако темпы — совсем иные.

Руководитель сеанса показывает десяток аварийных кнопок — на случай пожара, короткого замыкания, утечки газа и прочих бедствий — и советует смотреть на вещи проще. На этом инструктаж заканчивается. На первый взгляд такая тактика похожа на «бросание щенят в воду», однако позднее я понял, что иначе просто нельзя — темп, темп, темп…

Так или иначе, но мне пришлось усесться в кресло управления бездной гудящей и мигающей электроники через 48 часов после прибытия.

Первое, что я решил сделать, — перечитать инструкцию для аварийных ситуаций. Третий или четвертый пункт ее гласил, что содержание одного из компонентов в газе, наполняющем центральную часть детектора, не должно превышать 12 %, иначе создается угроза взрыва. Я поднял глаза на счетчик, показывающий расход и содержание газа, и чуть не выскочил из кресла: счетчик показывал ровно 12 %. Однако установка почему-то продолжала работать как ни в чем не бывало. Я пытался вспомнить, что и в каком порядке надо отключать. Правда, мне чудилось, что во время инструктажа на этом проклятом счетчике были те же цифры — 12 %. Но уверенности не было, поэтому, как пишут в романах, «холодный пот выступил у меня на лбу».

Кроме шуток, положение было не из приятных. Я не знал, куда бежать, кого спросить и что делать. Установку отключать я все-таки не решался, потому что включение ее могло затянуться на несколько часов, а отмечать первое же дежурство потерей такого количества драгоценного времени — перспектива не заманчивая. Однако взрыв — еще страшнее, поэтому я все же позвонил наверх, в общую комнату АРГУСа, где обычно работали канадцы. Мне повезло: несмотря на ранний час, кто-то из них взял трубку.

Страх, вероятно, исказил и без того не идеальный мой английский язык, поэтому пришлось просьбу о помощи повторить раз пять, но в конце концов она была воспринята, и через пару минут в дверях «голубой хижины» появился мрачный Дуг Годдард и спросил, какого лешего мне надо. Молча я ткнул пальцем в счетчик, решив, что в такой ответственный момент моя устная речь только запутает дело. Годдард недовольно взглянул на счетчик, потом опять на меня и сказал: «Да, этот поганый счетчик сломался у нас еще год назад. Чем я еще могу быть полезен?» Угроза взрыва отступила не сразу, поэтому я еще раз показал ему на счетчик. Он посмотрел на меня уже почти сочувственно, молча вышел за дверь и через минуту вернулся с бутылочкой холодной «фанты», которую купил в автомате, стоящем неподалеку. В общем-то температура в «голубой хижине» в любое время года одна и та же — 18°, и перегреться я не мог, но Годдарда, должно быть, уже стал пугать мой малоосмысленный вид, и он решил чуть охладить меня. Протянув бутылку и сказав какую-то длинную фразу, Годдард исчез, а я повалился обратно в кресло, поняв, что взрыва пока не будет.

Перед крестом, на столе, — два дисплея. Один из них — управляющий, на котором дежурный может отключить те или иные части установки, изменить режим работы, определить форму записи информации и тому подобное. Дежурный может сделать многое, и подробный список возможностей лежит в памяти машины, простым нажатием клавиши его можно вызвать на экран того же дисплея — для чтения и обучения. Второй дисплей — информационный, на нем все время горит строк тридцать информации о том, как работают главные узлы детектора. Каждые тридцать секунд информация обновляется. На эти строки надо время от времени поглядывать, делать выводы и принимать меры при помощи первого дисплея.

Посматривать я, конечно, посматривал, но вот выводов никаких сделать пока не мог, а посему и мер не предпринимал.

Конечно, управляют работой АРГУСа не сами дисплеи, эти экраны с клавиатурой — лишь удобное средство диалога между дежурным и компьютером, который контролирует всю работу установки.

За креслом — еще два дисплея, уже побольше размером. Правда, кресло, в котором сидишь, вращающееся. Так что «за» и «перед» креслом — понятия относительные. И опять же, один из дисплеев — управляющий, а другой — информационный. На них можно получать гораздо более подробные сведения о том, что и как работает: сколько раз сработал за сутки каждый счетчик, каждая мюонная камера, каждая ниточка дрейфовой камеры.

Дрейфовая камера — центральная часть детектора — ажурное чудо экспериментального искусства, сотканное из многих тысяч тоненьких ниточек, натянутых в разных направлениях. Ниточки эти дают сигнал, когда мимо них пролетает частица, но иногда могут забарахлить — засигналить, даже если никаких частиц нет. Поэтому на экран дисплея и выводятся сведения о том, кто сколько раз сработал: если ниточка дает сигнал и без частицы, она будет видна на экране как пик на общем ровном фоне.

К экранам надо обращаться пару раз за дежурство, просматривая аналогичные гистограммы для основных узлов детектора. По желанию можно сразу же получить оттиск изображения на бумаге. Рядом с дисплеями лежат толстенные тома подшивок гистограмм за все предыдущие дни работы. Сравнивая полученную картинку с архивом, можно судить об изменениях, произошедших в детекторе. Но в тот день мне не суждено было изучать экраны: только я окинул взглядом свои владения, чтобы убедиться, что ничего пока не загорелось, как дверь «голубой хижины» отворилась и вошел профессор Зоргель — директор ДЕЗИ.

Владимир Михайлович уже успел представить меня директору, когда мы пробегали мимо него вчера по дороге из столовой, так что встретились мы как давние знакомые. Точнее, профессор широко улыбался, а меня охватил ужас: во-первых, я еще ни разу не общался с директорами наедине, а во-вторых, дежурство мое происходило в субботу, и я подумал, что натворил что-то ужасное, раз уж пришлось прервать субботний отдых директора и вызвать его на установку.

Однако профессор Зоргель никаких признаков беспокойства не проявлял. Он завел разговор о «дзите», о проблемах и сложностях современной физики и опять-таки о моих научных интересах. «Дались им мои научные интересы», — думал я, стараясь поддерживать разговор и в то же время исподтишка оглядываясь в поисках признаков пожара, наводнения или утечки газа. Очевидно, совмещал эти занятия я не слишком удачно, и профессор, по-видимому, решил, что мешает мне плодотворно работать, извинился за вторжение, пожелал найти «дзиту» и откланялся.

Совершенно обессиленный, я снова опустился в кресло и опять огляделся по сторонам. Все было по-старому: огня не было видно, газовый счетчик показывал, что вот-вот раздастся взрыв, но самое удивительное — установка непрерывно работала и продолжала набирать информацию, как будто электроника, поняв, что толку от меня не будет, взяла на себя ответственность за все происходящее.

Через пару месяцев я понял, что если все работает нормально, вполне можно не вмешиваться, а сидеть в кресле и изучать всевозможные таблицы и гистограммы, как бы вживаясь в работу установки, проникаясь ее духом. К сожалению, такая смена выпадает очень редко. Чаше всего что-нибудь отказывает, и приходится неполадку устранять как можно быстрее, чтобы не терять ни минуты времени. Для справки: за секунду на магнитофонную ленту ЭВМ записывается 4—5 событий, то есть за сутки работы — около четырехсот тысяч.

В СТРЕМЛЕНИИ К СОВЕРШЕНСТВУ

Такая ситуация может удивить: что же это за работа, если все время что-нибудь ломается? Работа действительно не совсем обычная и очень непростая, немного похожая на жизнь в непрерывно перестраиваемом доме.

Дело в том, что все участники сотрудничества АРГУС, да и большинства всех международных групп — физики. Самая сложная и совершенная установка для них не самоцель, а только путь к решению физических проблем. Начав создавать установку, они ждут не дождутся, когда она заработает. А как только детектор становится более или менее работоспособным, его пускают в дело и уже в процессе работы подчищают шероховатости и недоделки.

Мало того: даже после конца сборки, в первые месяцы исследований, в головы авторов приходят сотни идей об улучшении конструкции, которые они воплощают «на ходу». Что-то получается, что-то — нет, но всякая установка больше похожа на все время меняющийся живой организм, чем на застывшее железное изваяние. Поэтому только два утренних часа моего первого дежурства прошли в одиночестве, а потом в «голубой хижине» все время кто-нибудь крутился, что-то подсоединял, смотрел на экраны дисплеев, подсчитывал на бумаге или задумчиво изучал потолок. Я с завистью смотрел, как они безошибочно выуживают нужный им провод среди сотен таких же, на мой взгляд ничем не отличающихся, и думал: хорошо им, работающим на установке с самого ее зарождения, они знают характер своего детища, все его слабые и сильные места. А как быть новичкам?

Довольно скоро я узнал, что все предусмотрено для облегчения жизни новичков. Во-первых, в памяти ЭВМ лежит подробнейшее описание того, что она умеет делать. Во-вторых, такое же подробное описание висит на каждом шкафу электроники, и в нем описаны самые типичные поломки. В-третьих, рядом с управляющим дисплеем положен список телефонов экспертов по всем частям установки — звонить можно и нужно в любое время суток.

И если первое мое дежурство прошло нервно, но более или менее гладко в смысле работы установки, то во время второго я уже пытался кое-что усовершенствовать, а на третьем — получал истинное удовольствие от окружающего гудения и моргания, потому что начал понимать его смысл. Время между дежурствами было заполнено чтением многотомной эпопеи «Установка АРГУС», чтением увлекательным и полным всевозможных открытий.

Только вот после первых дежурств читать не удавалось — уставал. И по совету профессора Дардена я отправлялся на прогулку.

ОЛЕНИ, ФАЗАНЫ, КРОЛИКИ

Один из принципов существования в ДЕЗИ — полная самостоятельность. Никто никого не водит за руку: тебе дают план территории и дают возможность ориентироваться самому.

Кроме плана на каждом шагу к вашим услугам всевозможные указатели, поясняющие, где что расположено. Заблудиться практически невозможно, и все же, честно говоря, лучшим ориентиром для меня лично была высоченная труба котельной, стоящая рядом со зданием ДОРИС. На нее я ориентировался, когда шел на работу, ее же искал, когда с работы возвращался.

И сам город Гамбург точно так же весь переполнен схемами, объявлениями и указателями — по нему передвигаться оказалось даже легче, чем по территории ДЕЗИ, ни разу не пришлось справляться о пути, все было обозначено просто и наглядно. Но выбрались в город мы не сразу, а первые прогулки проходили по территории ДЕЗИ.

Вокруг — много зелени, кусты малины, ежевики, а поздним вечером на тропинках и траве можно заметить быстро удирающих от тебя кроликов. ДЕЗИ расположен на окраине города, и зверьки существуют здесь довольно свободно. Они успели разобраться в режиме работы людей и безбоязненно греются на солнце в выходные дни — по субботам и воскресеньям. Иногда можно встретить и фазанов. Очень приятно наблюдать всякую живность в совсем вроде бы не подходящем месте. А под балконом моего номера в гостинице (жил я на первом этаже) на зеленой лужайке выросли маслята. Я долго любовался ими, даже сделал несколько слайдов, а потом все-таки выбрал самые большие грибы, срезал и, поджарив в сметане, съел с большим удовольствием. Самые симпатичные — маленькие и крепкие — оставлены были на вырост для завтрашнего урожая. Но на следующий день рано-рано утром любитель ровных газонов — садовник нашей гостиницы — безжалостно скосил их вместе с травой. А чтобы поискать грибов на других газонах, свободного времени как-то не нашлось.

В общем, первое время для прогулок вполне хватило территории физического центра, и оказывали они прямо чудотворное действие — очень хорошо отдыхалось среди травы, фазанов и кроликов. Потом диапазон моих походов раздвинулся на пару километров — я уже доходил до парков на берегу Эльбы. Там — свое удовольствие: олени. И у каждого достаточно просторного вольера стоит автомат, в котором за несколько монеток можно получить пакетик орешков и покормить оленей. Увы, пора возвращаться на установку.

ЗНАКОМСТВО С ОСЦИЛЛОГРАФОМ

Дежурства — лишь малая толика работы, которую мы делали в АРГУСе. Главной нашей заботой были мюонные камеры. Это железные конструкции длиной в несколько метров и шириной сантиметров в пятьдесят. Они прослеживают путь мю-мезонов и передают информацию о точных координатах в ЭВМ. Мю-мезоны — частицы, которым не преграда метровая толща магнита АРГУСа, поэтому мюонные камеры расположены и внутри детектора, и окружают его со всех сторон.

На второй день после нашего приезда в списке экспертов рядом с надписью «мюонные камеры» появились наши телефоны и имена. Так я стал специалистом по мюонным камерам.

Чтобы быть уверенными в работе камер, мы решили проверять их регулярно, не дожидаясь поломок. Точнее, решал у нас все Владимир Михайлович, а я старался как можно точнее выполнять его указания.

«Возьми осциллограф и проверь совпадение сигналов по времени в мюонном мастере», — это указание было первым. (Мюонный мастер — это сигнал, по которому информация с мюонных камер и сопутствующих счетчиков передается в ЭВМ. Надо, чтобы сигналы со всех отдельных камер и счетчиков передавались строго одновременно.)

Честно признаюсь, что с приборами мне приходилось сталкиваться не часто, несмотря на то, что физикой частиц я занимаюсь уже восемь лет. Основным делом всегда была обработка результатов на ЭВМ, и в программировании я кое-что понимал, но вот осциллограф видел только издалека. Вряд ли можно считать себя после этого физиком-экспериментатором, но я оправдывал свое незнание возросшей специализацией и разделением труда в физике. «Каждый должен хорошо делать свое дело», — так думал я раньше. Оказывалось, что в АРГУСе принцип иной: «Каждый должен хорошо делать все, что касается его части установки».

Поэтому, когда я сообщил Владимиру Михайловичу, что ни разу не брал в руки осциллографа, он улыбнулся и, поддерживая шутку, сказал: «Этак окажется, что ты и паять не умеешь!» Паять я тоже не умел, но рассуждать на эту тему не осмелился. Когда стало ясно, что я не шучу, Владимир Михайлович несколько минут сидел молча и смотрел в дверь «голубой хижины»; чувствовалось, только воспитание не позволяет ему высказать вслух, что он обо мне думает.

Скажу сразу: через час я уже вполне осмысленно что-то там измерял при помощи осциллографа, а еще через день — паял оторванные концы проводов. Выхода не было — пришлось превращаться в экспериментатора.

Пайка и работа с электроникой — наименее неприятные виды работ на установке.