Девушка с приданым (дополнительная редакция текста)

– Вы, возможно, и доктор, но… отнюдь не джентльмен. Можете меня отстранить, лишить куска хлеба, но, клянусь, я не буду работать с вами даже тогда, когда мне будет грозить работный дом. Я не простая женщина. Попомните мое слово: долго вы так не протянете.

Когда Дорри Кларк распахнула ведущую на двор дверь, вихрь снега ворвался в кухню.

– Держите ногу повыше несколько дней, – крикнул Родни ей вслед.

– Иди к черту! – был ответ.

По лицу Тима Ханнигена скользнула тень изумления. Во время их ссоры он сидел неподвижно перед камином в кресле с высокой деревянной спинкой. В очаге ярко горел угольный шлам. В печной трубе весело свистел ветер. Тяга – лучше не бывает.

Сара Ханниген замерла у стола без скатерти, стоящего посреди кухни. Она не сводила усталых глаз с врача, нервно хватаясь руками попеременно то за плетеную корзину, то за свою шаль. Когда дверь захлопнулась за спиной Дорри Кларк, Родни Принс подумал с минутку, а затем быстро написал что-то на листе, вырванном им из записной книжки.

– Я пошлю за доктором Дэвидсоном, миссис Ханниген, – дописывая, сообщил он. – Пусть ваш муж доставит записку по этому адресу как можно быстрее.

– Я отнесу записку, – затаив дыхание, произнесла Сара.

– Нет. Вам надо кое-что купить и натопить в доме. Пусть пойдет ваш муж.

Миссис Ханниген беспомощно переводила свой взгляд с затылка головы Тима на бородатое лицо малознакомого врача и обратно. Он не знал… Он был словно из другого мира. Подаренный ей соверен доказывал это с полной очевидностью. Если доктор и впредь продолжит швырять деньги направо и налево, то в покое его не оставят. Как он разговаривал с Дорри Кларк! А теперь вот посылает Тима, словно мальчика на побегушках. Пресвятая Богородица!

– Лучше я пойду, доктор…

– Нет. Мистер Ханниген! – обратился врач к неподвижно застывшей голове хозяина дома. – Будьте столь любезны отнести эту записку доктору Дэвидсону. Вашей дочери очень плохо.

Голова Тима Ханнигена повернулась. Его блеклые глаза под лохматыми бровями ничего не выражали. Зрачки медленно сфокусировались на черном клинышке бороды Родни. На лице мелькнула тень насмешки.

– Пошла она к черту! – медленно выговаривая слова, произнес Тим.

Верхняя губа была чуть поджата. Бросив многозначительный взгляд на жену, отец Кейт снова уставился на горящий в камине огонь.

– Вы отдаете себе отчет в том, что ваша дочь может умереть?

Голова Тима Ханнигена дернулась. Казалось, он беззвучно смеется.

– Доктор! Умоляю… Давайте я отнесу записку. Пожалуйста! Я быстро сбегаю…

Выдернув сложенный листок из пальцев врача, миссис Ханниген без дальнейших пререканий выскочила из дома через задний ход. Послышался стук захлопывающейся двери. Родни Принс стоял, уставившись на затылок Тима Ханнигена. Такого всплеска злобы он, казалось, никогда прежде не испытывал за всю свою жизнь. Эти люди… Кто они такие? Звери? Ужасная толстая акушерка, от которой воняет джином, бессердечный хозяин дома, столь жестокий, что воображение врача отказывалось поверить в возможность подобного. Следовало хорошенько врезать по этому рту, сведенному в зверином оскале, так чтобы эти змеиные глаза закрылись… Но к чему такие крайности? Ему сегодня понадобится много сил. Врач повернулся и зашагал вверх по ступенькам лестницы, придерживаясь рукой за стену. Как говорит Фрэнк, не стоит метать бисер перед свиньями. Что бы он ни делал, эти люди все равно не смогут выбраться из болота, в котором прозябают, так как девяносто процентов из них не многим лучше животных… Не то чтобы Родни Принс особо ценил мнение брата, но принятое им решение разочаровало всех членов семьи, а также Стеллу, которая, как оказалось, терпеть не может это ужасное место. И ради чего? Родни трудно было вразумительно излагать не до конца ясные чувства, побудившие его кардинально изменить свою жизнь. По крайней мере, он не смог переубедить никого из своих родных. Если бы Родни Принс все не бросил, то сейчас у него была бы лондонская практика и доходное место в одной из лучших больниц. В эту минуту он преспокойнейшим образом ехал бы ужинать к себе домой, в Рукхерст.

Каким же прекраснодушным дураком он был! «Нельзя притворяться, что тобой движет идея или симпатия к этим отвратительным людям». Отец назвал его упрямцем. Вердикт матери звучал: «Извращенная форма снобизма». Фрэнк, презрительно улыбаясь, сказал, что он просто пресытился и желает пощекотать себе нервы. Только дед ничего не сказал. Он молча слушал доводы внука, не выражая при этом ни одобрения, ни осуждения. Только во взгляде старика Родни прочел… зависть. Или это ему только почудилось?

В комнате ужасно холодно. Если девчонка не умрет во время родов, то холод наверняка сведет ее в могилу. Склонившись над Кейт, он пощупал пульс. Если мать роженицы застанет Дэвидсона дома, он сможет добраться сюда не раньше, чем через полчаса. Чем раньше они начнут, тем лучше. Роды будут трудными…

«Надо что-нибудь сделать, а то замерзнем».

Родни опустился на колени на небольшой плетеный коврик перед очагом и дунул на остывшие угли. Вследствие этого необдуманного поступка зола щедро усыпала его лицо и волосы. Черт побери! Вскочив на ноги, Родни поспешно стряхнул с себя пепел. Тот попал в глаза. Временно ослепнув, врач, спотыкаясь, подошел к полукруглому столу на трех ножках, стоящему в углу, плеснул воды из эмалированного кувшина в оловянный таз и умылся. Мыло щипало глаза сильнее, чем угольная пыль. Что за ночка! Снег валил не переставая уже несколько часов. Теперь его автомобиль завален. Да, хуже не придумаешь… Если бы не возникло осложнений, он давно был бы дома, а так… Снега выпало сантиметров тридцать. Сверху уже подмерзло, так что об «уехать» нечего и думать – проще сказать, чем сделать. К тому же состояние девушки требует его присутствия… Отодвинув в сторону бумагу кремового цвета, которой было занавешено окно, врач попытался выглянуть наружу. Ничего не вышло: стекло покрывали морозные узоры; на подоконнике лежал снег. Вернувшись к кровати, Родни сел обратно на стул.

Кейт лежала, тяжело дыша. Врач оглядел комнату. Небольшая – десять на восемь футов, не больше… Двуспальная железная кровать, украшенная латунными шишечками. Столик для умывальных принадлежностей с мраморной столешницей. Большой деревянный сундук за задернутой занавеской, на крышке его стояло зеркало. Больше никакой мебели в комнате не было. На приделанных к двери колышках висела верхняя одежда. Кейт укрывали стеганое ватное одеяло и два тонких шерстяных пледа светло-коричневого цвета. Доски пола недавно скоблили. Из-за этого они казались почти белыми. Свет давал единственный газовый рожок.

Родни Принс взглянул на пламя, дрожащее на конце загнутой вверх свинцовой трубки. По мощности, как прикинул врач, раз в сто слабее, чем свет, испускаемый большой люстрой, свешивающейся с потолка столовой в их доме. Своим домом для Родни был Рукхерст, а не то «здание», которое он делил со Стеллой. Вдруг он почувствовал жгучую ностальгию по всему тому, что долгие годы принимал как должное. Особенно ему сейчас не хватало столовой в Рукхерсте. Неяркие, выгоревшие цвета обоев. Наполовину стертая позолота. Высокие, широкие окна, обрамленные тяжелыми портьерами. Милая глазу старая мебель отполирована временем и руками. Родни испытал прилив душевной теплоты к своей семье. Величественная, седеющая, немного циничная мать, с которой ему трудно было найти общий язык. Терпимый ко всему отец. Завидующий ему Фрэнк.

Сегодня сочельник. Несмотря на все их разногласия, канун Рождества дома всегда праздновали шумно и весело. А тут он с десяти часов утра только и делал, что посещал маленькие домики. В некоторых было довольно чисто, в других неприятно пахло, но во всех жили настороженные люди с грубыми голосами. А потом была еще Стелла… Ссора, которую они затеяли вчера ночью, была бы сегодня улажена, если бы, конечно, ему удалось поехать с женой ужинать к Ричардсам. Насколько он понимал, Стелла презирала пожилое семейство, но те умели польстить ее высокомерию, пригладить яркое оперенье, которое муж любил то и дело взъерошивать. Общение с ними может привести Стеллу в «нежное» расположение духа. Впрочем, его жена только и делала, что впадала в «нежное и ранимое» расположение духа. Сама чувствительность и мечтательность! И при этом с успехом играет роль настоящей ледяной красавицы. Как ей удается заставить его чувствовать себя грязным животным? Вчера ночью, прильнув к нему, словно маленький котенок, жена довольно мурлыкала, пока он играл ее волосами, шепча ласковые слова, рассказывая о том очаровании, которому он поддается рядом с ней. Родни целовал ее глаза и уши, гладил руки. Обманчивая податливость ее красивого тела ввела его в заблуждение. Он поверил, что Стелла ждет завершающего акта. «Сейчас!» – забилось у него в голове… Горячее тело превратилось в колоду, а затем в ледышку. Жена отстранилась.

– Стелла! – завопил он.

Да, вот именно что завопил.

– Не мучь меня!

Он навалился на нее всем телом, но Стелла выскользнула. Родни кипел от ярости. Опять одно и то же! Он возобновил свои попытки вернуть ее расположение.

Женский голос звучал приглушенно, почти как шипение:

– Почему ты все время настаиваешь на этом? Почему ты такой грубый? Мы уже все обсуждали раньше. Я не собираюсь терпеть эту мерзость каждую ночь!

– Но, дорогая… Мы уже так долго… почти… – заикаясь, произнес Родни с невыразимой болью в голосе.

– Не будь таким вульгарным! Ты похож на… этих докеров.

Тогда он ее отпустил. Жена в помятом шифоне соскочила с кровати и исчезла в будуаре. Щелкнул, поворачиваясь в замке, ключ. Родни понял, что Стелла намеревается провести ночь у себя на кушетке. Мучительное желание собралось, казалось, в одной точке. Он ее ненавидел. Родни забарабанил в запертую дверь, зло шипя слова, которые ни за что не произнес бы при других обстоятельствах. Стелла не отвечала… Когда он, прихрамывая, вернулся к кровати и, обессиленный, упал в постель, то вцепился зубами в ткань подушки, заглушая рвущийся из груди стон.

Стелла легко умела довести его до этого состояния. И все потому, что он не мог ее разлюбить. Жена без труда превращала мужественного человека шести футов ростом в никчемное, извивающееся существо. Родни Принс понимал, как ему следовало поступить еще много лет назад, но, к сожалению, он не мог представить себе, что прикасается к какой-нибудь другой женщине, кроме Стеллы. Родни полюбил ее еще когда ей исполнилось пять лет. Она тогда шла между ним и Фрэнком. Именно Стелла стала причиной первой серьезной ссоры между братьями.

Утром муж и жена встретились за завтраком. Стелла казалась бледнее, чем обычно. В присутствии слуг она смеялась и болтала о предрождественских заботах. Жена получила хорошее воспитание. По мнению Родни, она бы не утратила светскости даже в аду. Он понимал, что выглядит ужасно. Чернота бороды подчеркивала смертельную бледность лица. Он мало говорил и почти ничего не ел. Выпив три чашки кофе, сослался на неотложные вызовы и поспешил покинуть столовую. Даже не глядя на жену, Родни понимал, что Стелла тут же надела маску печали и мягкого укора.

То, что их вчерашнюю ссору было слышно в дальних комнатах, где жила прислуга, его не волновало. Родни привык, что слуги знают о его личной жизни не меньше его самого. Он даже не задумывался о том, что, в отличие от тех, кто служил его семье тридцать-сорок лет, некоторые молоденькие горничные пробыли здесь на службе не более трех месяцев и что их ни в коем случае не стоит считать его «старыми друзьями».

Во входную дверь застучали. Громкий стук вывел Кейт из полузабытья. Она широко открыла глаза.

– Кто это пришел? – схватив врача за руку, спросила она. – Не отправляйте меня в работный дом!

Девушка огляделась вокруг безумными глазами.

– Где миссис Кларк? Не отправляйте меня! Пожалуйста! Не отправляйте меня! Я за все заплачу, когда встану…

– О чем, Бога ради, ты говоришь? Не глупи, Кейт! Кто наговорил тебе таких глупостей? Это пришел доктор Дэвидсон. Миссис Кларк мне не помощница. Она повредила колено. Теперь ложись…

Врач мягко, но настойчиво уложил роженицу обратно на подушку.

Стучавший ударил еще раз. Теперь уже громче. Родни направился к ведущей на первый этаж лестнице. Он сомневался, что «грязное животное» может сейчас спокойно сидеть в кресле, но худшие его опасения оправдались. Врач услышал бряцанье кочерги, ударяющейся о прутья каминной решетки. Боже правый! Какая же он скотина!

Родни сбежал вниз по лестнице.

– Вы что, оглохли, сэр? – заорал он спине Тима Ханнигена.

Быстро миновав кухню, очутился в прихожей. По входной двери вновь забарабанили.

В лицо ударил порыв ветра со снегом.

– Я уж подумал, что все вы тут вымерли.

Закутанная с головы до пят фигура начала сбивать прилипший к ногам снег, ударяя сапогами о стену.

– Фу-у-у… Ну и ночка!

Гость шагнул в прихожую. Родни, не говоря ни слова, захлопнул за ним дверь и провел в ярко освещенную кухню.

– Привет, Тим! Ты, видно, оглох.

Непринужденная фамильярность слов доктора Дэвидсона удивила Родни. Пришедший бросил на хозяина дома бесстрастный взгляд. На его лице не отразилось даже тени раздражения за то, что пришлось долго ждать, пока откроют. На губах играла полуулыбка, так удивившая Родни при первом знакомстве с доктором Дэвидсоном. Сначала ему показалось, что Дэвидсон над ним насмехается, насмехается незло, но все же… Как он смеет?! Но вскоре Родни Принс все о нем разузнал. Доктор Дэвидсон был сыном бакалейщика из Джероу. Отец заработал денег и потратил их на образование сына. А сын, вместо того чтобы убежать подальше из сточной канавы, в которой родился, вернулся, женился на уроженке Джероу и стал лечить больных в самых неблагонадежных кварталах города возле парома. Семья врача жила в уродливом домишке, выходящем окнами на грязные, покрытые разноцветными пятнами воды речушки Дон, медленно текущей по городку, а затем впадающей в Тайн. Но мрачная обстановка не смыла улыбки с лица Питера Дэвидсона. Со временем Родни понял, что в поведении коллеги нет ни тени насмешки. Просто доктор Дэвидсон не может смотреть на жизнь без этой самой своей полуулыбки. Он никогда не спешил и никогда не выходил из себя. Родни недоумевал, пытаясь разгадать тайну этой странной полуулыбки. Ему очень хотелось получше узнать доктора Дэвидсона, но в то же самое время он отлично понимал, что это невозможно. Они редко пересекались по работе, а представить себе, как Стелла будет сидеть в гостиной за одним столом с женой доктора, было просто немыслимо.

Только очутившись в спальне, Родни нарушил тишину:

– Прошу прощения за то, что вынудил вас покинуть семью в такой день. Сегодня сочельник, и погода настолько ужасная, что…

– Не волнуйтесь. Таковы правила игры. Привет, Кейт!

Опершись руками себе в колени, Питер Дэвидсон склонился над кроватью роженицы.

– У тебя родится рождественский ребенок.

Опять в его голосе прозвучала фамильярность. Родни видел, как лицо Кейт осветилось улыбкой. Так улыбаются старому другу. Доктор Принс почувствовал легкий укол профессиональной зависти. Кейт никогда не улыбалась ему так радушно. Впрочем, никто из его пациентов не относился к молодому врачу так, как они относились к доктору Дэвидсону. Три месяца Родни пытался проникнуть в мир никому не доверяющих людей. Он старался найти с ними общий язык, хотя подозревал, что обитатели этого мира даже по выговору способны определить, что доктор Принс является представителем «высшего класса». Они не могли ясно выразить свои чувства, но в глубине души эти люди негодовали на чужака, считая его высокомерным снобом.

С видимой неохотой Родни Принс снял с себя пиджак и закатал рукава. Холод комнаты проник через тонкую шерстяную ткань рубашки и жилета. Открыв саквояж, он вытащил оттуда все, что могло им понадобиться. За окном раздались голоса. Казалось, что люди говорили, обмотав рты полотенцами.

– Привет, Джо! Веселого Рождества!

– Веселого Рождества, Джимми! Веселого Рождества!

– Домой идешь?

– Нет, приятель. Моя старуха обещала огреть меня кочергой, если только я посмею показаться на пороге.

Приглушенный смех. Затем на улице вновь воцарилась тишина.

Дэвидсон продолжал болтать с Кейт. Родни неожиданно ощутил давящее чувство одиночества. Казалось, он лишился любых человеческих привязанностей. Все, кого он знал, а также его семья и Стелла оставались равнодушными и порицающими. В их холодных взглядах не было места теплу, а чувствовалось лишь недовольство. Родни видел их всех стоящими, вросшими, словно могучие дубы, корнями в склон высокого холма, а сам он превратился в маленький ручеек, катящий, изгибаясь, свои воды у его подножья. Они все казались такими большими и могучими, но все-таки были неспособны остановить бег его вод. Воды ручья добежали до долины, где жили эти люди. Мужчины на улице, рожающая девчонка на кровати, плотный, крепкий врач, который держал ее жизнь за повод, – все они как бы слились вместе. Родни жил среди этих странных людей, но не становился для них своим. Дружеская рука помощи была ему сейчас необходима, как никогда прежде. Чужак потерялся на этом огромном, незнакомом и страшном континенте одиночества. Безрадостный ландшафт тянулся во все стороны: белый, безнадежный и пустой…

«Господь милостивый! – пронеслось в голове Родни. – Так не пойдет. У меня головокружение. Я не завтракал и не обедал… Надо поесть, пока не стало слишком поздно…»

Доктор Принс глянул на Дэвидсона. Врач болтал с Кейт.

– Хорошо, – говорил он роженице. – Если тебе нужно место, ты его получишь. Их прислуга останется в доме еще с месяц. Платят пять шиллингов в неделю. Все будет в порядке, Кейт. Ты получишь место. Не волнуйся.

Родни кивнул коллеге головой. Дэвидсон обошел кровать и склонился над столиком для умывальных принадлежностей.

– Будет непросто. Надо дать ей это понюхать, – сказал Родни Принс, протягивая доктору Дэвидсону бутылочку и ватку.

Тот кивнул головой и вернулся к постели Кейт Ханниген.

– Старикам почти по восемьдесят лет, а их сестре – около семидесяти. В доме только восемь комнат. Когда они сказали мне сегодня, что их служанка уходит, я сразу же подумал о тебе, Кейт. Дом небольшой, уютный. Находится в Вестоу. Если ты туда переедешь, то будешь всем обеспечена. А теперь дыши ровно, Кейт. Вот так… Да. Все будет хорошо.

Дэвидсон повернулся к Родни:

– Это ее немного успокоит. Все они хотят попасть в хороший дом. Маленькая бедолага! Она и сама почти ребенок.

– Вы ее давно знаете? – спросил Родни, поворачивая лежащую так, чтобы легче было принимать роды.

– Да. Выросла, можно сказать, на моих глазах. Все здесь знают Кейт Ханниген. Она первая красавица и вообще… Когда-то была чудным ребенком. Меня всегда удивляло, как у старого Тима Ханнигена может быть такая милая дочурка. До вчерашнего дня я не знал, что она попала в беду. Признаюсь, я удивлен. Она всегда казалась мне другой, непохожей на остальных. Кейт была тихой, мечтательной девочкой. Я считал, что ей здесь не место. Она не гуляла с парнями. Напротив, избегала их общества. Впрочем, если бы парни осмелились подбивать клинья к дочери старого Тима, я им не завидую. А теперь вот… Бедная Кейт!

Доктор Дэвидсон свободной рукой осторожно убрал длинную прядь каштановых волос с лица девушки. Другой рукой он нащупал ее пульс.

– Слишком слабый, – пробормотал он. – Что с ней случилось?

– Не знаю, – сказал доктор Принс. – Я не смог ничего существенного у нее выведать. Кейт пришла домой только вчера. До этого она работала в меблированных комнатах в Ньюкасле. Ее мать думала, что она до сих пор там служит. Кейт не бывала дома уже несколько месяцев: находила различные предлоги, чтобы не видеться с родителями. А потом явилась как снег на голову. Учитывая этого «зверя», сидящего сейчас внизу перед камином, в ее нежелании ставить родителей в известность о своей беременности нет ничего противоестественного. Я думаю, что работный дом был бы для нее даже предпочтительнее, но Кейт боится его до смерти.

Улыбка угасла на лице доктора Дэвидсона.

– Вы ведь мало что знаете о работных домах? – спросил он коллегу.

Родни не ответил, занятый пациенткой. Движения его рук были быстрыми, расчетливыми. Он собрался с духом и начал мягко сжимать тело роженицы.

Прошло несколько минут…

Наблюдавший за ним Питер Дэвидсон думал: «Хорошие руки… Не дрожат. Он явно нервничает, натянут, словно лук… Что на него так подействовало? Чудной малый! Почему он занял место Келли, когда Андерсон перебрался в Вестоу? Хочет написать книгу на основе полученного здесь материала? Деньги, очевидно, его не интересуют. Старый болтун Ричардс говорил, что у него не меньше двух тысяч годового дохода ренты… Вот так-то! Две тысячи в год!»

Перед взором врача предстало видение ярко освещенной, сияющей белизной клиники, оснащенной новейшим оборудованием. Питер Дэвидсон не понимал, что нужно здесь этому богачу. Он не казался помешанным на благотворительности человеком.

«Какова ни есть его цель, а я могу биться об заклад на что угодно, что его великосветская жена этого не одобряет».

– Бесполезно, – поднимая глаза, сказал Родни. – Застрял… Надо резать…

Он кивнул головой в сторону роженицы.

Дэвидсон передал ему острый медицинский скальпель. Инструмент опустили в спирт. Руки Родни вновь тянули и сжимали тело Кейт. Ему уже не было холодно. На лбу выступили капли пота. Струйка, сбежав по брови, закапала ему на руку. Родни подтянул подбородок к груди. Заостренный кончик бороды теперь лежал на рубахе, прямой, словно стрела…

«Немного… еще немного…» – подбадривал себя доктор Принс.

Головка… Дальше… Дальше… Легче…

«Надо поторопиться, а то она долго так не протянет».

Дэвидсон встревоженно щупал ее пульс.

«Так… Так… Еще немного… Черт побери! Не капризничай! Вылазь!»

Руки врача тянули и сжимали. Пот щипал ему глаза. Кровь забрызгала рубаху.

На лице доктора Дэвидсона отразилось сострадание. Бедная Кейт! О, ребенок почти вышел из утробы матери… Врач оказался на высоте. Даже если бы девчонка заплатила за услуги акушера сотню фунтов, она и в таком случае не получила бы лучшей помощи.

– А-а-а!