Помоги проекту - поделись книгой:
— Угрм… — подтвердил графоман. Гость нравился ему всё больше. — У них на Упадке все беды от того, что салаты жрут и чёрствыми круассанами заедают, — вынес он вердикт и смачно зачавкал. — А ну, молодцы! — обратился он к гуслярам и кинул костью в уборщика-таджика, подстригавшего газон (таджик икнул и сунулся носом в траву; подскочившие порученцы уволокли его за ноги, приговаривая: "А не фик на пути стоять, когда батька рученьками развести изволит…") — Гряньте "Дубинушку"!
В модифицированном варианте "Дубинушка" прославляла русское народное оружие и пелась на пять голосов. От описываемых в песне расправ при помощи дубинушки аппетит мог пропасть у кого угодно — только не у Верещагина….
Сказочнику тоже аппетит отбить было сложно. Равно как и охоту к разговору:
— А что… — задумался он. — Хорошая вешь — салат. Когда поверх пяти-шести котлет положен. И соусом полит мясным. А рядом, — он отхлебнул прямо из жбана, не утруждаясь взять кружку, — запить чем, и основательно.
Верещагин одобрительно проследил за действиями со жбаном, кивнул, поощряя гостя. Вытер руки о салфетку с вышитым изображением Барака Обамы. Поставил локоть на стол:
— А вот скажи, отрок, — задумчиво спросил он, — идея в твоей книге какова? Нельзя ж без идеи. Соль в чём, смысл и корень всего действа?
— А то как же! — запихнул в рот еще кусок поросенка Сказочник. — Соль всего — надо делать так, как хочешь делать, если не хочешь, чтобы с тобой делали так, как ты не хочешь, что бы с тобой делали, но будут делать, если ты не сделаешь так, как делаешь.
Верещагин ошалело посмотрел на гостя. Отложил нож и зашевелил губами, пытаясь выстроить логиескую цепочку. Занятие оказалось для него непосильно тяжёлым — и неизвестно, чем бы всё это закончилось, но один из порученцев, подскочив, сообщил:
— Пашка докладывает.
— А? — с явным облегчением осведомился Верещагин.
— На острове у Петьки ему посадку не дают.
— А?! — Верещагин нахмурился.
— В смысле, не отвечает никто.
— А-а-а… — лицо писателя просветлело. — Ну ты ему передай, пущай, значить, на таран… в смысле, на воду садится и к берегу гребёт. И ещё…
Но Верещагину и тут закончить не дали. Другой порученец — с башни над воротами — крикнул:
— Калики перехожие!
— КТО?! — офонарело развернулся, отодвигая стул, писатель.
— В смысле — нищие, — поправился часовой, сообразив, что это уж черезчур.
— Таджики? — деловито проборчал Верещагин.
— Вроде наши, — отозвался часовой. — Точно наши. Баба, девчонка и пацан. Запускать?
— Запустить и накормить, — махнул рукой графоман и повернулся к гостю. — Это ты верно сказал, отрок, — заявил он, с облегчением поняв, что начисто забыл, что там вылепил гость. — А план у тебя есть? В смысле, на будущее, а не курить…
— Писать! Писать! Писать! — подняв руку так, что Ильич на своем броневике обзавидовался, продекламировал Сказочник. — Великим, легендарным классиком стану!
— Классиком? — Верещагин нахмурился. Его неандертальский мозг не переваривал слова "классики" — при нём сразу возникали образы бородатых (о зависть!!!) и бездарных (Верещагин был в этом уверен) Толстых и Достоевских. Употребление этого слова несклько уронило гостя в его глазах. Но не настолько, чтобы приказать оттащить его на конюшню и… нет, не выпороть, просто повесить для отпугиванья хорьков и ласок. Вот если бы он сравнил с классиком самого Верещагина… — Легендарным — это хорошо,
согласился милостиво графоман. — Где ж там мои орлы…
(Надо заметить, что орлы в это время обожрались семечками до изжоги, но листок так и не нашли — шустрая бабка, подрабатывавшая к пенсии, передала листок своим нанимателям из ФСБ, тщательно следившим за хутором и всеми его гостями — и в данный момент пятеро офицеров силились сообразить, что перед ними: зашифрованный план захвата Кремля, списки вербовки или что там ещё задумал Верещагин — а главное, кто приехал к нему в гости и почему в таком идиотском виде?! Своих людей на хуторе ФСБ не имело, как ни старалось — порученцы и девчонки-хозяюшки хутора были фанатично-неподкупны, а рабы-рабочие со стороны — китайцы и таджики — попавшие внутрь, обратно уже не возвращались…)…
(…Не знал, не ведал Верещагин, что злая змея измены через сердце его милостивое и незлобливое уже вползла в стены хутора! Лопавшие на кухне пироги с вязигой женщина, девчонка и мальчишка на деле были агентами ВКП(б): женщина — португальцем-трансвеститом, спецом по связи, девчонка — генетически модифицированной и перекрашенной по методике Майкла Джексона бушменкой-убийцей, мальчишка — учеником реальной, а не выдуманной школы им. Гарри Поттера, общечеловеком по национальности, извращенцем с рождения, магом по выучке…)
…На возглас об орлах Сказочник больше не отвечал-он тупо жрал.
Хороший аппетит у отрока, подумал одобрительно Верещагин. Настоящий человек как определяется? Он ест мясо и картошку. Мнорго мяса и картошки. Если это не так — подозрительно.
Он нахмурился и поманил к себе одного из вестовых:
— Эти… калики. Они чего едят-то?
— Салат, — пожал плечами вестовой. — Салат и чёрствые круассаны. Робеют, наверное. От изобилия кухонного.
— Салат и круассаны… — на челе графомана сошлись складки. — Салат и круассаны, говоришь… хм… хм… — он шепнул вестовому: — А вели-ка их вязать и бить мороженой щукой по почкам, пока не сознаются, кто они есть. Враги это тайные, понял?
— Понял! — мальчишка фанатично отсалютовал и исчез.
— Здравмыслящие люди черствыми крусассанами печки топят! — поддержал Сказочник, который слов не слышал, но общее настроения сказанного угадал. — А вражины подлые их едят! Взять их и подвесить к потолку, а потом… Потом… Потом заставить… — глаза его загорлись. — Заставить съесть все, что на этом столе есть — для них, нелюдей, это хуже любой пытки!
— Им жевать нечем скоро будет, — хмыкнул Верещагин. — Ну что, отрок… Пока суд да дело — пошли я тебе свои владения покажу. Что тебе в первую очередь посмотреть желательно?
— Рабочее место!!! — подпрыгнул аж до потолка Сказочник. — А еще есть действенный метод, как нашего от врага отличить. Подкрасться сзади да поленом по темечку и обрадовать! Тут-то враг себя и выдаст… Наш-то, он тоже выдаст, да только не себя, а все, что об этом полене и его владельце думает. А враг — себя и токмо себя.
— Рабочее место? — Верещагин прикинул, успела ли оттуда сбежать ключница. По всему выходило, что успела — нечего отрока в соблазн вводить. — Ну пошли, подробно познакомлю. И полено прикажу принести. И врага привести, тут и проверим… Эй! — крикнул он. — Того парня, который нищий и шпион тёмных сил, отставить мороженой щукой бить! Ко мне в кабинет его. И полено. Дубовое.
— Только что бы он полено не видел заранее! — крикнул Сказочник и помчался за Верещагиным.
Не увидит… Неудачливому магу на голову надели ведро и оба тащивших его порученца для полноты картины лупили по нему прикладами карабинов. В таком виде — с ведром на голове — его и впихнули в кабинет Верещагина, где хозяин показывал гостю своё рабочее место — заваленный бумагами стол с компьютером (впрочем, бумаги лежали и в остальных местах, даже в зубах прибитых над входом черепов были зажаты какие-то листки).
— Заходи, — сказал писатель-графоман, когда пленника — уже без ведра — впихнули в кабинет. — Ложись… то есть, садись, — поправился Верещагин, пододвигая стул. — Посидим, выпьем, закусим. О делах наших скорбных покалякаем.
Пленник сел, злобно зыркая по сторонам. Применять магические способности при таком количестве окружавших его свастик и рун он просто не мог — грязная магия Большого Вавилона и хасидских жрецов была бессильна перед лицом Великой Северной Традиции, которую олицетворял собой кабинет Верещагина. Поэтому шпиён решил зайти с другого конца:
— Дяденька, — жалко заныл он, — за чё?! Мы ничё! А вы чё?! — изо всех сил изображая обычного беспризорного.
Внешне парень были типично русскими и своими стонами мог бы растопить и каменное сердце. Но сердце графомана была вполне живым и на всякую ерунду не улавливалось.
— Щас тебе будет и че, и ниче, и дубиною в плечо, — мрачно сообщил Сказочник. — Ты что же это, вражина поганая, отца рашего родного, батюшку Олега свет Николаича, ограбить подло решил, али отравить, а может, и еще чего похуже? — он, с видом живого воплощения правосудия и возмездия, поднял палец к небу и начал медленно обходить вокруг пленника. Нарезав несколько кругов — когда тот уже устал за ним следить — и, оказавшись за спиной подлого мага, Сказочник внезапно изловчился и обрушил полено на голову оного.
— Белиал покарает вас!!! — вот что было скорбным воплем обиженного пацана-шпиона.
— Ну что ж, господа, все слышали? — сказал Сказочник, под господами, вероятно, подразумевался Олег. — Отпираться бесполезно, наши русские методы действуют безотказно. Давай, вражина проклятая, выкладывай, что, мол да как, кем, значит, послан, и с какой, понимаешь, целью…
Верещагин изумлённо раскрыл глаза. Однако — метод гостя оказался безотказным. Шпион раскололся сразу — ну кто из русских в здравом уме будет призывать Белиала?! Да ещё русский из беспризорников, которые на "б" знают одно слово…
— Эх, — крякнул Верещагин, — а хороша штучка — полено… Ну-ка, дай ему ещё, пущай, значить, призывает, а мы послушаем…
Сказочник согласно кивнул и стал раз за разом опускать бревно на голову незадачливого шпиона.
— Сэт, к тебе взываю! Сотот, помоги же, не могу уже! Ктулху, сволочь, ну хоть ты откликнись, куда все пропали? Джордж Буш, убью, ну кто из темных богов откликнется?!!! — летели из пленного самые разнообразные проклятия. Наконец, бревно треснуло пополам.
— Силён, — с лёгким уважением произнёс Верещагин. Но тут же, очевидно, решив, что пленный "созрел", вцепился ему в отвороты драной куртки и заорал истошно: — Падла! Порву! Попишу! На кол посажу! За ноги разорву, как крысу, тварь продажная, урод, ублюдок, уё…ще! Тёмных богов захотел, колдун паршивый! Извести меня хотел, Русь-матушку осиротить?! Кайся, несчастный! — он стал долбить пленного затылком о стену. — Покайся перед ликом последнего русского святого! — брызжа слюной, писатель-графоман проволок пленного к портрету Сталина, долбанул лбом о стену так, что за нею с грохотом рухнул задремавший на лавочке порученец, а Сталин укоризненно закачался. — Покайся, и будет тебе прощенье посмертное! Замочу, мусор! На пику посажу, рвань подзаборная!!! Держите меня семеро, шестеро не удержат!
Верещагин попробовал повращать глазами, но смог только выпучить их. Впрочем, это получилось довольно страшно. Напоследок он шваркнул пленного о стену, рванул на груди камуфляж и пустил изо рта пену, схватив со стены устрашающего вида скандинавскую секиру.
— СкажуУУУУУУУУУУУУУУУУ! — взвыл мальчишка, падая на колени. — Это ВКП(б)! Меня заставили! Били! Приказали! Не я главный! Та тётка, которая с нами, она трансвестит! А девка — бушменка-убийца! Не я виноватый! Дяденька, простите, родины не знал, истины не ведал, света не зрел, перековался! Вот вам крест святой! — он неумело перекрестился. — Вот сейчас и перековался! Убедили! Дело ваше святое! Сами вы доброты неимоверной! — он покосился на Сказочника и крупно сглотнул. — Сыном вам буду! Нет, внуком! Племянником любимыыыыыыыыыым — не карайте за глупость!!!
— За такие глупости только одно прощение — головой да об стенку, а на стенке гвоздов в пять рядей… Ой, гвоздей в пять рядов! — грозно насупился Сказочник. — И не надобно Олегу свет Николаичу таких племянников, при каждом случае темные силы призывающих! Казнить тебя надо казнью лютою!
— Казним, — согласился Верещагин. — Но Вождь! — он воздел руку с секирой. — Вождь учил: отбросов нет — есть кадры! Или не Вождь… — писатель надолго задумался — кончилось тем, что рыдающий пленник умолк, подёргал его за рукав и уточнил:
— Ну так что со мной?
— А? — дёрнулся Верещагин. — Ну что с тобой, на кол, что с… а, да! Опущу я те… то есть, отпущу я тебя. Но не сейчас. Позже, когда с подельниками твоими разберёмся. Ты, я вижу, на путь исправления встал, вот посмотришь, как мы караем врагов — и совсем исправишься. А потом скажу, что тебе делать.
— Правильно! Припахать к общественно полезному делу! — завопил Сказочник. — И чтобы никаких поблажек, а то — колов уж много настругано, все злодея дожидаются.
— Да ну какие ему поблажки, — уже вполне благодушно ответствовал Верещагин. — Видно же — запутался человек по глупости и малолетству, чего теперь… Ну иди, — он нежным пинком направил раскаявшегося пленного в смежную комнату, где его подхватили порученцы и пару раз дали для большего просветления по зубам. — Что-то Пашка мой молчит, — озаботился графоман.
— Непременно нужно позвонить ему да узнать, что да как… Вдруг неприятности какие! — встрял и сюда Сказочник.
Неприятности Пашки пока что исчерпывались тем, что он приземлился на воду и утопил аппарат. Теперь он ожесточённо выгребал к острову на резиновой лодке из аварийного комплекта, бормоча: "Видали мы лилипутов и покрупнее…" Это относилось к сорока шести (Пашка считал по плавникам+хвостам) здоровенным (расстояние от плавника до хвоста) белым акулам, которые сопровождали плот, бурно дискутируя, кому первому есть. Мальчишка посматривал на пояс шахида, который намеревался одеть и привести в действие в критический момент. Таковой, по его прикидкам, пока не наступил…
Белые акулы, наконец, определились, и самая старшая попыла вперед. Все остальные поплыли следом.
— Будут есть, — пробормотал неустрашимый порученец. И с криком: "Слава России и Дарту Вейдеру, долой джедаев!" — рванул кольцо пояса шахида…
…Если бы обитатели острова не были заняты своими важными делами, они бы сильно подивились тому, что в трёх километрах от берега с воды стартовала что-то сильно похожее на "томогавк". "Томогавк" с воем и матом пронёсс по дуге над островом и тяжко гупнулся в озеро на дальней его оконечности.
Кристально чистые воды с упругим "хлюппп…" сомкнулись над "томогавком".
Через полминуты Пашка — злой, обгоревший и оглушённый — выбрался на берег, держа под мышкой томик Верещагина, а под другой — АКМ-103 с наворотами. Из одежды на Пашке оставались очки с карболитовыми жёлтыми стёклами, левый носок, полмайки с портретом Верещагина (тоже половинным) и "лифчик" с магазинами и гранатами, висевший на манер набедренной повязки.
— Тьфу, — Пашка сплюнул попавшую в рот загрызенную пиранью и дрыгнул ногой, отцепляя вторую от пятки. — Не вышло покушать? — обратился он в сторону далёкого океана и близкого озера. — Фишбургеры чёртовы.
И двинулся в джунгли.
А тем временем на конюшне, куда Верещагин отправил пороть мальчишку-мага, обнаружилась пропажа. Собственно, пропал сам маг. Видимо, вдали от Олеговского кабинета он стал чувствовать себя посвободнее и просто растворился в воздухе, на прощание наложив на собиравшихся пороть его двух узбекских гастарбайтеров и одного следившего за процессом парня страшное заклятие — трехчасовую непреодолимую тягу к салатам и черствым круассанам. Один из узбеков, еще могущий говорить, так как заклятие задело его только боком, недоуменно объяснялся перед прибежавшими на крики Верещагиным и Сказочником:
— Панимаешь, начальныка Алэг Кирдыкбабаевич-паша, верыш, нэт — вот есть он, этат твар нэрусскый, и нэт иво, этат твар нэрусскый! Савсем нэт, дажи дасвидання нысказал, гад нэвэжлывый!
Верещагин задумчиво разорвал на груди камуфляж. Хотел рвать бороду, но не обнаружил её, досадливо поморщился и вырвал бороду гастрабайтеру постарше (тот не обратил внимания, так как, икая и выпучив глаза, ел тридцатый круассан — на фоне этого потеря бороды уже не страшила). Затем коротким жестом приказал привязать порученца, который поедал салат из миски, к дереву и завязать ему глаза, рот и уши.
— Всё доброта моя, — задумчиво подвёл итог графоман. Подумал и распорядился: — Тех двоих, извращенца и зулуску или кто она там — закопать живыми… — подумал и добавил: — В речное дно. Испол-нять! — и повернулся к гостю. — Так, — довольно зловеще сказал он. — Не помогло полено. Вишь, как беси активизировались — из-под носа уходят. Чего делать будем? С поленом твоя идея была, гость дорогой…
— Моя идея, между прочим, подействовала, нехристя выявила. А удержать его полено не должно было. Вот если б рельсой… — задумчиво-мечтательно сказал Сказочник. — А закапывать их надо вертикально, вверх ногами и глаза плотно завязав колючей проволокой. В таком положении никто ни колдовать, ни какое другое злодейство сотворить не сможет.
Если в неандертальском мозгу Верещагина и закопошились было какие-то нехорошие мысли насчёт гостя, то после такого предложения изувер-графоман-русофил растаял, как масло на солнце.
— Вижу, крепок ты в вере, — удовлетворённо сказал он и осенил себя коловратом на Солнце, пробормотав: "Сожги врагов наших, аки напалмом…" После чего прикрикнул порученцам: — Исполнять! Да колючку старую возьмите, новая гуманная, и не колется вовсе… — и сплюнул. Потом опять уставился на гостя и уточнил: — А ты вообще из каикх краёв? — жестом приглашая погулять его по саду.
Сад за домом представлял собой дремучий лес на десять гектар, тут и там уставленный кольями с черепами врагов русской идеи и постоянно прописанной на территории стаей волков, которым графоман скармливал не особо заядлых таковых (врагов) попадаших к нему в руки.
— Из далекой забугорщины, — неопределенно махнул рукой по направлению к Стамбулу Сказочник. — С трудом на Русь-матушку вырвался из плена тяжкого.
Верещагин посмотрел в ту сторону, куда указал гость. Там располагался новорусский посёлок Большие Дряни, построенный на месте вымершей деревни с таким же названием. Писатель всегда чувствовал, что там держат рабов — и вот живое доказательство! Про себя он решил, что через денёк, когда разгребёт дела, отдаст приказ ночью поджечь посёлок бутылками с "коктейлем". Давно было пора…
— Ммммм… — несколько растерянно промычал писатель. — Куть-куть, — окликнул он волка, волочившего между деревьев моток кишок. Волк вильнул задней частью тела: не до тебя. — А. Ну да… Ну и как там, в плену, в смысле?
— Тошно жить было, одной кока-колой поили… — пустил скупую слезу Сказочник. — Водицы ключевой же не давали…
Верещагин ритуально прослезился. Писатель-графоман скрывал ото всех свою любовь к кока-коле и пепси-коле, тайно заказывая эти напитки у разных фирм, после одноразового использования эти фирмы уничтожая путём подсыла боевиков, которым объяснялось, что фирмы травят русских людей всякой гадостью. Об этом пороке Верещагина знал только он… и ещё — о ужас! — теперь знал бежавший агент ВКП (б), успевший проникнуть мысленным взором в подвал под хутором, заваленный пустыми двухлитровками из-под буржуйского напитка
Впрочем, ключевую водицу Верещагин тоже любил, и без натяжки. И жестом пригласил гостя к роднику в тени дубов…
И тот опрометью бросился к теням дубов и чуть ли не залпом выпил пол-родника. Просто так, что бы не обидеть Верещагина.
— Гм… — Верещагин ошалело посмотрел на медленно заполнявшуюся водой вновь яму. — Эк ты… исстрадался… мда… Тяжко тебе было, видно… Ну давай, говори, какую помощь тебе оказать, чем пожаловать?
Когда в ВКП (б) стало известно о трагической участи двух лучших агентов — воцарилось уныние и рыдание с битьём себя в грудь и размахиванием изданными в Дании "Манифестами Любви". Верещагин ещё раз доказал свою зверскую сущность. Этот жестокий палач, обучавший детей стрельбе, рукопашному бою и прочим мерзким вещам, вместо того, чтобы красиво любить их, вновь подтвердил, что в его каменном сердце нет места истинной красоте и понятиям толерантного добра!!!
Но свежим дождичком на увядшие цветы были две вести. Первая — о наличии у Верещагина тайной и порочащей его мании — ПРИСТРАСТИЮ К КОЛЕ!!! К сожалению, не к мальчику Коле, а к Кока и Пепси. Вторым же радостным известием было известие с затерянного в Тихом Океане островка…
Это… Забронировать место в союзе писателей! — нашелся наконец ошалевший от такой щедрой просьбы Сказочник. Хотя и опасной — закажешь что-нить заграничное, будет так, что лучше не надо. — И чтобы все мои сказки издали, а то ничего ж хорошего не желают читать сейчас, одних потных гариков читают! Эх, молодежь! — покачал головой он с таким видом, будто ему самому было по меньшей мере триста лет.
От просьбы графоман слегка ошалел. Сам он в союзе писателей не состоял и не собирался, так как считал это место рассадником гнилокровного масонства и извращенцев. Но прикинул, что парой взрывов на советах союза можно будет уговорить его руководство принять парня — раз уж так рвётся…
— Сделаем, — барственно сказал он. — Пострелять не хочешь? У меня тир хороший.
— А Катюша в нем есть? — поинтересовался Сказочник.
— Катюша? — неандертальский мозг Верещагина впал в ступор. Он неуверенно ответил: — Ольга есть… Надежда, Вера, Любовь — по две штуки… А, гвардейский миномёт! — просиял он. — Есть, как не быть!
— Во, давайте из него! — стрелял Сказочник далеко не снайперски, но надеялся, что если разнесет мишень в клочки вместе с десятью метрами пространства, это будет засчитано как прямое попадание.
Однако, пострелять из "катюшки" (а Верещагин уже прикидывал, далеко ли до местного отделения Союза Писателей) им было не суждено. В кармане камуфляжа Верещагина заиграл бодрую мелодию "дубинушки" сотовый телефон. Жестом попросив прощенья у гостя, графоман извлёк аппарат.
— Да, я… да, у телефона… нет, у моего… Никого не умывай, придурок, я говорю, прости Заратустра, что Я У МОЕГО ТЕЛЕФОНА! Нет! Не мой! Он работать перестанет! Как ЧЕЙ, если не мой?! Так. Хватит. Чего надо?!
Нахмурив брови, Верещагин какое-то время молчал слушал, потом злобно хрюкнул и растоптал телефон. Дал пинка подскочившему уборщику-таджику, который с благодарностью закланялся и стал подбирать осколки.
— Вот что, гость дорогой, — сообщил Верещагин. — Не выйдет со стрельбой по мишеням. Сей час у нас иная стрельба будет… — он расставил ноги пошире и заорал: — Гайда! Гайда! Становись, дружинушка хоробрая!!!
Поделиться книгой: