- Иногда, - сказала она, - я не могу уснуть, лежу и думаю, в каком мире будут жить малыш-Джонни и Сара.

Призрак сел на подлокотник кресла и положил руку ей на плечо.

- Ты слишком много думаешь. Не стоит. С ними будет все в порядке. А проблемы есть у каждого поколения. И у каждого свои.

- Опять идут разговоры о перевооружении.

- Наверно, время года подходящее, - сказал призрак. - Всему свое время, вроде как для футбола или крикета.

- А ты уверен, дорогой, что войны не будет?

- Чертовски уверен, - сказал призрак. - Может, мы и дураки, но уж не такие же дурацкие. Пошли лучше спать.

Кэйти улыбнулась:

- Если ты так считаешь... - Она отложила корзинку с шитьем и встала. Призрак поднял ее на руки.

* * *

- Нет, - сказал человек на каталке. - Войны быть не может.

Но в тихой комнате утверждение прозвучало как назойливый вопрос, сорвавшийся с уст человека, который знал, что он больше не мертв. Фигуры в белом заботливо стерли пот с обнаженного тела, затем выключили луч света, укрыли его простыней и сверху одеялом. Кризис был позади. Теперь он начнет согреваться быстро. Один из окружавших осторожно приподнял ему голову, поднес к губам стакан. Он не открыл глаз; но жидкость оказалась эликсиром, обжегшим горло и желудок огнем жизни.

* * *

Эппинг... белый и неподвижный. Не было больше летящих листьев, только снег лежал на деревьях... И тот же бесконечный караван продовольственных грузовиков, ползущих в камеры глубокого замораживания, как тяжелые, толстые щуки.

- Камера «Ж» заполнена и закрыта, мистер Маркхэм.

- Отлично. Сколько грузов осталось?

- Девять, сэр.

- Отправьте в камеру «К».

- Камера «Н» закрыта, мистер Маркхэм.

- Сколько осталось?

- Три.

- Отправьте в камеру «К».

- Камера «И» заполнена и закрыта, сэр.

- Отправьте остаток в «К».

Эппинг - по-прежнему как рождественская открытка, прекрасный как страна мечты, если бы еще не было этих рычащих грузовиков. Осталось заполнить только одну камеру и работа закончена. Грузовики уедут, и останется только призрак и группа обслуживания. Лес забудет о том, что в него вторглись, вгрызлись, забудет и простит. Его изгнанники вернутся и вновь обретут потерянный дом. Сперва прилетят птицы, потом появятся кролики, белки, лисы, крысы, горностаи, кроты, барсуки. Безмолвные дети природы.

Эппинг и Рождество. Вечерний пир. На крошечном дереве в гостиной сверкают стеклянные шары и цветные огоньки. Отблески света пляшут по стенам и мебели. Отдаленный шум Лондона, которому нет места в мире семьи.

Малыш Джонни возится с игрушечным электрическим поездом, Сара - с игрушечным медвежонком, который в два раза больше, чем она сама. Кэйти открывает пакет с первым в ее жизни меховым пальто.

- Я хочу, чтобы он тащил десять грузовиков с грузом, - говорит малыш Джонни. - А ты будешь охранять.

Сара выкрикивала: «Тедди - медведь, папа - медведь; Тедди - медведь, папа - медведь».

Кэйти, рисуясь: «Простите меня, герцогиня, но это меховое пальто принадлежит мне».

И хором:

О, привезите всю еду Скорее в Эшшнг-Форест, Чтоб заморозить ее тут И сохранить подольше Сюда сухое молоко, И мясо, и изюм, В коробки упакуем все. (Коробок - миллион.) В глубоких камерах из льда Все сохранится навсегда!

Счастливого Рождества, Кэйти, малыш Джонни, Сара! Счастливого Рождества, Лондон, Москва, Вашингтон! Мир Земле, мир всем людям. Придите же к мировому согласию...

Человек на каталке начал петь: «О, принесите всю еду...» Вдруг он замолк, открыл глаза, уставился на белые фигуры, стоящие вокруг него, и закричал. Потом он опять плотно закрыл глаза, повернулся на бок и медленно, преодолевая боль, подтянул колени к подбородку. Последний сон был самым плохим. Последний сон был последней реальностью. Все остальное было иллюзией, порожденной мозгом, который искал спасение и никак не мог найти.

Январь, Эппинг. Дождь, морось, снег. И опять дождь. Небо надвигается на верхушки деревьев, как сползающий саван.

- Камера «К», мистер Маркхэм. Неполадки с автоматикой. Что-то с сервообменом.

- Черт, - сказал призрак. - Пошлите кого-нибудь вниз. Пошлите Мартина.

- Мистер Мартин ушел домой, сэр. У него ангина.

- Тогда я иду сам...

Вниз, в туннель. Шаги отдавались эхом, шаги призрака. Вниз, вниз, под землю, призрак, закутанный, как эскимос. Через первый люк. Вниз по металлической лестнице, пятнадцать ступеней. Открыл второй люк. Снова вниз. Мимо приборной панели и в камеру «К».

Мороз. Везде мороз. Ганс Андерсен - Дворец Снежной Королевы. Контейнеры с пищей стояли аккуратными, замороженными рядами, поднимаясь под потолок. Ничего, кроме ледяного безмолвия. Пол покрылся плотным слоем голубого льда. Какого черта! Кто сказал, что сервообмен не в порядке? Все работает прекрасно. Камера «К» останется замороженной на тысячи лет. Замороженная собственным теплом. Великий мороз, который поддерживают двигатели, приводимые в движение экстракцией тепла. Вечное движение. Если только температура биллионов кубических ярдов почвы не уравняется - чего не произойдет никогда. Наука - волшебная вещь!

Призрак прошел по проходам камеры «К», вслушиваясь в морозное безмолвие, разглядывая тщательно сложенные горы еды.

Неожиданно по полу пробежала дрожь. Лед застонал, хрустнул и раскололся. Контейнеры прыгали, как сумасшедшие, падали и скользили по вздыбленному полу. Призрака тоже опрокинуло, и он покатился куда-то, как сбитая кегля. Зловещий рокот заполнил камеру «К», отражаясь от стен, потолка, кусков льда; все крутом тряслось и вибрировало.

Шум нарастал и нарастал, потом земля будто раскололась надвое от колоссального количества освобожденной энергии. И вдруг стало тихо. Безумная пляска контейнеров прекратилась. Однако тишина и неподвижность были невыносимы еще больше, чем вся предшествующая вакханалия.

Землетрясение! Призрак скользил по полу, натыкался на контейнеры и пытался убедить себя, что это землетрясение. Старое, доброе землетрясение как бы это было хорошо. Господи! Только бы не другое.

Панель управления была погребена под грудой контейнеров, вероятно, весом не меньше чем в сотню тонн. Он остолбенело смотрел на беспорядочную гору, потом вспомнил о телефоне экстренной связи и начал карабкаться к нему по грудам замороженной пищи. На то, чтобы добраться до маленькой ниши, ушло много времени. Слишком много. Ужасный холод пробрался сквозь одежду и начал охватывать его тело. Он снял перчатки, подул на онемевшие пальцы и тупо уставился на крошечные кристаллики льда. Потом он все же открыл дверцу изолированного шкафа, снял трубку и вскрикнул - в трубке была тишина.

Он тряс телефон, пинал его, колотил по нему. Тишина. Он кричал что-то в отчаянном желании заставить телефон работать. Наконец швырнул его и разрыдался.

Только не паниковать! Надо думать о Кэйти и детях. Он пробрался к горе контейнеров, которые завалили приборную панель, и начал разбирать их, сознавая, что времени все равно не хватит. Руки уже онемели, пальцы отказывались двигаться, ноги подгибались. Думать о Кэйти, малыше Джонни и Саре! Он заставил себя встать, шатаясь подошел к следующему разбитому контейнеру, упал да так и остался лежать.

Слишком холодно, чтобы думать. Слишком холодно, чтобы сожалеть или надеяться. Слишком холодно для чего бы то ни было - его охватило чувство покоя и умиротворения. Дворец Снежной Королевы. Конец путешествия...

«Джон, война будет?» - милая, далекая Кэйти!

«Наверное, время года подходящее, - сказал призрак. - Всему свое время, вроде как для футбола или крикета».

Он начал молиться. А холод неумолимо пробирался внутрь, все быстрее и быстрее, и, не закончив молитвы, он закрыл глаза и спокойно уснул. Никаких снов, ничего. Только Кэйти в полосатой блузке, с документами в руках.

«Вы видели „Комиссара и...“»

Пустота. Совсем ничего.

Человек, лежащий на каталке, проснулся и оглядел комнату; он осознал, что находится уже не в камере «К». Все-таки они вытащили его. Очень хотелось домой.

Женщина в белом халате стояла рядом и смотрела на него. Он сел:

- Как давно я здесь?

- Несколько дней, сэр. Не волнуйтесь. Теперь с вами все в порядке.

- Боже мой! Моя жена знает?

- Пожалуйста, ложитесь, сэр. Волнение не пойдет вам на пользу. - У нее был странный безжизненный голос. Как магнитофонная запись.

- Я чувствую себя неплохо и хотел бы отправиться домой.

- Сэр, вы должны отдохнуть, вам еще рано передвигаться. Я могу вам предложить болеутоляющее.

- К черту лекарства. Я хотел бы... где я?

Он с любопытством осмотрелся. Комната была совсем пуста, он заметил лишь, что стены покрыты панелями из какого-то изолирующего материала.

- Это комната холода, сэр. Вы в Санатории Северного Лондона. - Ее голос был монотонно-ровным, лицо ничего не выражало.

Что-то странное было в ее лице; хотя ей вряд ли можно было дать больше двадцати пяти, оно было каким-то безвозрастным - маскоподобным. Неподвижность этого лица вызывала у него необъяснимое беспокойство. Он посмотрел на женщину внимательнее. Она была высокой, темной, с хорошей фигурой, но в ней не было женственности. Монумент - вот подходящее слово. Несмотря на то, что на ней был белый халат, она выглядела так, как будто только что сошла с пьедестала.

Он попытался хоть что-то понять.

- Какого же черта вы меня положили в комнате холода? - раздраженно спросил он. - Из одной меня недавно достали.

- С тех пор прошло уже некоторое время, сэр. Вы были найдены в таком состоянии, что вас можно было назвать только условно живым. Так что температуру пришлось поднимать медленно.

Маркхэм удивленно посмотрел на нее, пытаясь хоть что-то понять, желая получить информацию и почему-то страшась этого.

- Условно живой! Что за ерунда!.. Извините, я не это хотел сказать. Он услышал собственный голос, скрипучий, неестественный и незнакомый, провел ладонью по липкому лбу и заметил, что пальцы у него дрожат. Он постарался взять себя в руки.

- Условно живой, - повторил он, стараясь говорить спокойно. - Я полагаю, вы хотите сказать, что я был без сознания и полузамерзший... Думаю, большая удача, что меня вытащили вовремя.

- Сэр, - сказала женщина в белом тем же монотонным голосом. - Вы были не без сознания, вы были мертвы по всем практическим показаниям. К счастью, мы разработали методы восстановления жизни после продолжительного пребывания в замороженном состоянии. Это случается очень редко, но ваша клеточная структура не была повреждена при первоначальном замораживании. Мы боялись, что...

- Кто вы? - перебил ее Маркхэм. Непонятно почему, но ее голос сильно действовал ему на нервы. Казалось, что она здесь и в то же время - ее нет, как будто, каким-то образом, она была чем-то вроде телефона, а разговаривал с ним кто-то другой, кто-то находившийся очень далеко... Он знал, что должен подавить панику, которая поднималась в нем.

- Кто вы? - услышал он свой крик. Она не проявила никаких эмоций.

- Сэр, я позову человека. Думаю, так будет лучше. Наступило молчание. Его мускулы непроизвольно напряглись. Потом он рассмеялся:

- Человека, Боже мой! А вы дьявол, что ли? Их глаза встретились, и он поперхнулся.

- Я - андроид, сэр. Человекоподобный робот.

Однако Маркхэм уже потерял сознание. Безмолвно и тяжело он опустился на каталку. На этот раз его сны были ужасно гротескными...

Вскоре раздался другой голос - человеческий голос, идущий издалека. Еще до того, как Маркхэм открыл глаза, он знал, что голос человеческий. Несколько секунд он не подавал виду, что пришел в себя, пытаясь сосредоточиться. Он не знал что и думать, потому что все мысли были фантастическими, а все умозаключения крайне абсурдными. Наконец в отчаянии он открыл глаза. Он вспомнил.

Человек определенно был человеком, тогда как та женщина не была настоящей женщиной.

Он был высоким, круглолицым, с короткой, заостренной бородкой. Одежда на нем была странная, напоминающая костюм артиста пантомимы или сатирической пьесы: длинного покроя пиджак из материала, похожего на зеленый бархат, полупрозрачная жилетка из какого-то синтетического материала и белая рубашка с очень длинным воротником. Брюки не были видны, поскольку он стоял близко к каталке.

- Предполагалось, что меня позовут, как только вы придете в себя, сказал человек. - Похоже, эти чертовы андроиды думают, что могут справиться сами в любой ситуации... Кстати, меня зовут Брессинг.

- Андроиды! - произнес Маркхэм хрипло. - Андроиды! - Он снова был близок к истерике. - Черт побери! Что...

- Спокойно, - перебил Брессинг. - Вы перенесли несколько шоков. Хотите я сразу разгружу вас, или лучше сделать это постепенно? И как насчет успокоительного укола?

В ожившем мозгу Маркхэма бился вопрос.

- Как долго? - пробормотал он, и в его голосе чувствовался страх. Как долго я... как долго меня не было?

- До того, как вас нашли?

- Да. Ради Бога, сколько? Брессинг улыбнулся.

- Держитесь, - сказал он. - Это вас потрясет... Около ста пятидесяти годочков - плюс-минус несколько лет. Вы помните, в каком году вы попали в ловушку?

Ему понадобились все силы, чтобы не закричать:

- В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом.

- Значит, вы были условно живым сто сорок шесть лет. Сейчас две тысячи сто тринадцатый год.

Стало тихо. Страшно тихо. Маркхэм слышал удары собственного сердца, превратившиеся в громовые раскаты, - сто сорок шесть лет!

Он пытался представить эти десятилетия ледяной тишины, могильной неподвижности, далекое и неспешное движение времени, пока он лежал окоченевший и безжизненный, хотя и не совсем мертвый, в камере «К». Сто сорок шесть лет!

Это неправда. Это не может быть правдой. Бред, галлюцинация. Возможно, сейчас его пытаются откопать, и он вскоре очнется, а около его кровати окажется Кэйти.

...Сто сорок шесть лет!

Он посмотрел на Брессинга, пытаясь усилием воли прогнать видение. Но Брессинг оставался перед ним в трехмерном измерении, стоял и улыбался. Маркхэм закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что когда он их откроет снова, то окажется в Хэмпстеде, в обыкновенной больнице, или пусть даже в камере «К»! Да где угодно, только не там, где медсестры не являются человеческими существами, а доктора одеваются слишком экстравагантно... Сто сорок шесть лет!

Правда или неправда, но это была реальность; реальность или не реальность, но это была правда. Если только он не в сумасшедшем доме, где он сам, Брессинг и «женщина»-андроид - пациенты... Сто сорок шесть лет!

Он подумал о Кэйти, о Кэйти, малыше Джонни и Саре. Канун Рождества. Позавчера. Полтора столетия. Кэйти теплая и такая близкая. Потерянная в яме времени. Слезы потекли по его лицу. Плакать было чертовски глупо, по-детски, бесполезно. Просто проявление слабости. Но Кэйти и дети - милая, любимая Кэйти... Боже всемогущий! Сто сорок шесть лет!