Госпожа Смерть

Е. А. Салиасъ

III. Госпожа Смерть

Давно тому назадъ проживалъ около Севильи, въ маленькой деревушкѣ, нѣкто Родриго Гомесъ, человѣкъ бѣдный отъ своей безпечности и лѣни. Работать онъ не хотѣлъ, въ торреросы [1] итти боялся, потому что въ тѣ времена на бояхъ быковъ бывало опаснѣе, чѣмъ теперь; въ монахи итти ему не хотѣлось — не весело все Богу молиться; въ солдаты итти пора прошла, да и тоже страшно — пожалуй воевать придется.

И такъ, жить Гомесу было нечѣмъ, а семья его все увеличивалась. Что ни годъ, новый сынъ у него рождался — и такъ дошло дѣло до 18-го. И всѣ-то 18 ѣсть просятъ.

Прослышалъ Родриго Гомесъ, что если онъ доложитъ королю, что у него полторы дюжины сыновей, одинъ краше другого, а ѣсть нечего, — то ему выдадутъ пенсію.

Собрался онъ ко двору въ столицу.

Кому незадача въ жизни, то все на свѣтѣ — и самое умное — кверху ногами выйдетъ.

Пришелъ Гомесъ въ столицу, велѣлъ объ себѣ доложить королю, что «такъ и такъ, молъ, у меня полторы дюжины сыновей, одинъ краше другого, а ѣсть нечего. Дайте пенсію».

Король было обѣщалъ, но въ тотъ-же самый день заболѣлъ молодой королевичъ (а у короля только и былъ одинъ единственный сынъ и наслѣдникъ престола); захворалъ королевичъ объѣвшись фигъ, слегъ и умираетъ совсѣмъ — и все въ столицѣ стало вверхъ дномъ; а вмѣстѣ съ другими важными дѣлами и обѣщанная пенсія пошла къ чорту. Созвали докторовъ со веей Испаніи, но доктора объявили, что ничѣмъ помочь нельзя и что королевичъ Богу душу отдастъ чрезъ три дня.

Гомесъ, видя, что королю и двору не до него, грустный собрался домой съ пустыми руками. Только и было у него въ рукахъ что колбаса да апельсянъ.

Выйдя за городъ, онъ съ горя сѣлъ надорогѣ и собрался съѣсть свою провизію. Грустно ему стало.

— Вотъ, думаетъ, — королевичъ умираетъ, а ему ли не жить. У меня вотъ полторы дюжины сыновей и ни одинъ, поди, не умретъ. Хоть бы мнѣ ужъ самому умереть! Такъ нѣтъ — и за мной смерть, поди, не скоро придетъ.

Только успѣлъ Гомесъ подумать это, какъ видитъ — подходитъ къ нему грязная и противная старуха-нищенка, какъ есть вѣдьма, и говоритъ:

— Кушать изволите, донъ-Родриго Гомесъ?

— Да-съ! вамъ не угодно ли?

Извѣстно, что всякій благовоспитанный кавалеръ, когда ѣстъ, долженъ поневолѣ предложить присутствующему раздѣлить съ нимъ хлѣбъ-соль; но извѣстно тоже, что всякій благовоспитанный кавальеро или дама должны отказаться, когда имъ предлагаютъ раздѣлить пищу.

Какова же была досада Гомеса, когда старая вѣдьма въ мгновеніе ока плюхнулась около него на траву и сказала:

— Ахъ, съ удовольствіемъ! Я уже давно не ѣла.

Взяла она колбасу, отрѣзала оба кончика, гдѣ торчали веревочки, для Гомеса, сама зацѣпила всю колбасу своими зубищами — и не успѣлъ Гомесъ мигнуть, какъ старуха сожрала ее всю. Какъ бы и не бывало ее никогда.

— Ахъ, чортъ тебя побери! подумалъ Гомесъ.

— А это, говоритъ старуха, — что у васъ? Апельсинъ? Съудовольствіемъ.

И, взявъ сама изъ рукъ Гомеса апельсинъ, старая вѣдьма, не обчищая его, угрызла съ кожей въ одну секунду.

— Нѣтъ, какова чертовка! подумалъ Гомссъ. про вебя: — Нужно мнѣ было тутъ располагаться ѣсть, на дорогѣ, гдѣ всякій чортъ таскается.

— А знаете, колбаса-то и апельсянъ превкусные! говоритъ старуха. — Я съ удовольствіемъ ихъ скушала.

— Оно и замѣтно, сердито сказалъ Гомесъ.

— Нѣтъ ли у васъ еще чего съѣсть?

Гомесъ на такое невѣжество, еще и невиданное въ Испаніи, ничего и отвѣчать не захотѣлъ, а всталъ и сказалъ:- Прощайте, сударыня.

— Погодите, донъ-Гомесъ. Вы меня угостили — и я хочу отплатить вамъ добромъ. Хотите ли вы быть богаты?

Гомесъ поглядѣлъ на старую вѣдьму въ дырявомъ балахонѣ, босоногую, нечесаную, и понялъ, что отъ этой обжоры и хвастуньи ничего путнаго не дождешься. Лучше уйти.

— А вы не спѣшите. Присядьте-ко.

Нечего дѣлать. Гомесъ, какъ благовоспитанный кавальеро, сѣлъ опять и, глядя на животъ старухи, поневолѣ опять подумалъ:

— Эка обида — куда моя колбаса съ апельсяномъ пошли!

— Позвольте имѣть честь прежде всего вамъ представиться! сказала старуха, дѣлая ручкой. — Я сама госпожа Смерть — собственной, такъ сказать, своей персоной.

Гомеса такъ и отбросило отъ собесѣдницы.

— Вы, вѣроятно, слыхали обо мнѣ, хотя въ вашъ домъ давненько я уже не навѣдывалась.

Гомесъ вскочилъ и хотѣлъ было удрать что было мочи, да вспомнилъ, что вѣдь отъ смерти не уйдешь, смерть вездѣ тебя найдетъ. Такъ что-жъ бѣгать? Да при томъ дѣла его были такъ плохи, что онъ самъ за полчаса предъ тѣмъ звалъ ее къ себѣ.

— Сударыня, если я васъ звалъ, тому назадъ минуту… Если вы потому явились, что я… Началъ заикаться Гомесъ. — Я могу васъ увѣрить, что я пошутилъ. Я бы не посмѣльвасъ безпокоить. У васъ столько дѣла на свѣтѣ, что такую важную и занятую особу я не рѣшился бы безпокоить.

— Сядьте, не бойтесь, донъ-Гомесъ. Я пришла съ вами познакомиться, а не за вами. За вами я такъ невзначай не приду, а пошлю васъ предупредить о себѣ, когда наступитъ. время.

— Не могу ли я, сударыня, узнать, когда и кого вы пришлете ко лмнѣ, чтобы быть готовымъ васъ принять?

— Я пришлю кого-нибудь изъ моей прислуги, у меня ихъ несколько сотенъ.

— Эко счастье! подумалъ Гомесъ. — А унасъ одна старая Хосефа, горничная, да и та хромая.

— Чаще всѣхъ я посылаю предупредить о своемъ прибытіи мою любимицу Холеру.

— Холеру?! Такъ вотъ у васъ какая прислуга-то! привскочилъ Гомесъ.

— Вы ее знаете?

— Нѣтъ, нѣтъ. Да и Христосъ съ ней! Упаси меня Матерь Божія отъ нея!

— А то носылаю Подагру, Параличъ. Этихъ я посылаю задолго до своего прихода. Они ужъ очень медленны, лѣнивы, старые слуги; имъ лѣтъ по тысячѣ. А вотъ Холера — молоденькая; ей ста лѣтъ нѣтъ, такъ ее я посылаю предъ тѣмъ какъ итти самой. Кромѣ того, я ее посылаю ужъ заразъ предупредить нѣсколько человѣкъ. Знаете, чтобы не гонять по пусту. Есть у меня еще Чума. Это старуха тоже старая, хоть и моложе много меня самой. Я ровесница Адаму. Съ Чумой мы ходимъ въ одно время, вмѣстѣ; куда она — и я сейчасъ за ней. Да много вообще у меня слугъ. Есть молоденькій мальчикъ, славный такой, — Тифомъ звать. Много надеждъ подаетъ.

Гомесъ, разумѣется, ротъ разинулъ, слушая госпожу Смерть, и все думалъ только, какъ бы отъ нея удрать поскорѣе.

— Ну-съ, донъ-Гомесъ, такъ хотите вы разбогатѣть?

— Еще бы не хотѣть! Да вы-то тутъ, извините, при чемъ же?

— Ну, слушайте. Идите вы въ доктора.

— Какъ-съ?

— Объявите себя докторомъ и начните лѣчить.

— Помилуйте, я по-латыни ни бельмеса не знаю.

— Это не нужно совсѣмъ.

— Я ни писать, ни читать не учился, потому что уменя въ молодости палецъ все болѣлъ, да одинъ глазъ косилъ! совралъ Гомесъ.

— И это не нужно. Слушайте. Объявитесь докторомъ и начните лѣчить, вотъ хоть съ королевича. Тамъ теперь у меня Холера сидитъ, я къ ней туда собираюсь сейчасъ, только не за королевичемъ, а за другими. Слушайте уговоръ. Когда васъ позовутъ къ больному, то смотрите: Сижу я около него или нѣтъ. Коли я сижу, уходите, говоря, что дѣлать нечего, больной умираетъ. Если мѣня нѣтъ, то какъ плохъ больной ни будь — давайте лѣкарство и беритесь вылѣчить.

Гомесъ даже обидѣлся.

— Какія же лѣкарства я буду давать, когда я, милостивая государыня, говорю вамъ, что я по-латыни не знаю ни слова?

— Ахъ, Создатель мой! Вотъ оловянная-то башка!… воскликнула смерть въ нетерпѣніи. — Да воды-то въ рѣкѣ развѣ мало? Не всю же ее доктора вычерпали, чтобъ людей-то морочить. Охъ, ужъ эти мнѣ доктора! То ли дѣло было, когда, люди медицину еще не выдумали. Бывало пошлешь кого изъ прислуги предупредить человѣка, потомъ придешь сама — и въ одну минутку дѣло обдѣлаешь. А теперь хлопочи да возись отъ этихъ проклятыхъ докторовъ, да время теряй. Вѣдь ужъ когда я къ кому приду, то какъ ты тутъ ни вертись, а не отвертяшься отъ меня — только возня! А когда я за кѣмъ не пришла, а только кого изъ прислуги послала напомнить о себѣ, что есть, дескать, на свѣтѣ смерть, — тогда эти проклятые доктора только мою прислугу задерживаютъ зря и человѣка зря мучаютъ… Ну, однако, довольно. Я заболталась. И такъ, донъ-Родриго Гомесъ, господинъ докторъ, желаю вамъ быть здоровымъ и разбогатѣть. До свиданья.

— Охъ, лучше бы до несвиданія, сударыня! Хоть я и очень вамъ благодаренъ за совѣтъ и за открытіе мнѣ таинства медицины — а все-таки я бы не желалъ, чтобы вы ко мнѣ пожаловали когда-либо.

— Я васъ предупреждать пожалуй не стану, чтобъ не пугать, а приду за вами вдругъ во время свадьбы вашего сына. Прошайте.

— Котораго? закричалъ что было мочи Гомесъ. Но Смерть пропала — и слѣдъ простылъ.

— Ахъ чертовка эдакая, подумалъ Гомесъ. — Вѣдь у меня сыновей полторы дюжины. На свадьбѣ сына? Да котораго же? Вотъ одолжила-то! Ужъ лучше бы держала языкъ за зубами, старая шатунья!

Прійдя въ себя отъ всего случившагося, Гомесъ рѣшилъ немедленно приняться за дѣло. Онъ вернулся въ столицу.

Всюду только и было говору, что про больного королевича, кончину котораго ожидали съ часу на часъ. Кромѣ того, въ городѣ было много больныхъ, нѣкоторые уже умерли въ нѣсколько часовъ. Говорили, что это новая чума посѣтила городъ. Гомесъ пошелъ прямо во дворецъ и велѣлъ доложить королю, что онъ докторъ и возьмется вылѣчить королевича. Извѣстіе это поставило во дворцѣ, да и въ народѣ, все вверхъ дномъ… т. е. лучше сказать, поставило все внизъ дномъ, такъ какъ всѣ придворные ходили уже какъ потерянные, а теперь обрадовались и успокоились — и дѣло пошло своимъ дорядкомъ.

Гомеса встрѣтилъ самъ король и обѣщая ему за спасенье сына половину своего королевства и титулъ маркиза Касторкина. Гомесъ вошелъ въ опочивальню королевича и нашелъ тамъ полсотни докторовъ — старыхъ и молодыхъ. Вся комната была завалена лѣкарствами, и смрадъ отъ нихъ шелъ такой, что Гомесъ чуть не задохнулся. Королевичъ лежалъ безъ чувствъ, потому что изъ него доктора выпустили ужь третье ведро крови и собирались выпустить еще три. Доктора такъ и окрысились на новаго доктора Гомеса, а одинъ такъ даже его ловко укусилъ сзади за локать.

— Ну что-жъ, — вылѣчишь мнѣ оына? спрашиваетъ король, а самъ чуть не плачетъ.

Гомесъ оглядѣлъ комнату, видитъ — дѣйствительно его новой знакомой, т. е. Смерти, нѣтъ нигдѣ.

— Вылѣчу, ваше королевское величество. Это, дѣйствительно, трудная болѣзнь — и кромѣ меня вылѣчить никто не можетъ.

— Ну, донъ-Гомесъ, слушай: вылѣчишь — отдамъ тебѣ полъ-королевства и будешь ты герцогъ Касторкинъ. Не вылѣчишь — я тебя казнить велю на площади. Согласенъ?

Гомесъ опять оглядѣлъ горницу, чтобы не ошибиться — боялся онъ на первыхъ порахъ — но, не найдя положительно нигдѣ Смерти, храбро и важно отвѣчалъ, что не пройдетъ трехъ дней, какъ онъ вылѣчитъ королевича. Доктора совсѣмъ остервенились на Гомеса и одни стали надъ нимъ насмѣхаться, ругаться, другіе начали даже драться. Гомесъ прежде всего велѣлъ выкинуть въ окошко всѣ лѣкарства и принести сто ушатовъ воды. Кромѣ того приказалъ подать бутылку самой лучшей малаги, да бутылку перваго сорта лиссабонскаго, потомъ полъ-теленка жаренаго съ каштанами и дюжину апельсиновъ. Все это онъ велѣлъ себѣ подать въ отдѣльную комнату и никому туда не входить.

Докторовъ онъ велѣлъ разогнать палками и не пускать во дворецъ. А за женой своей и за дѣтьми выпросилъ у короля послать золотую карету, чтобы привезти ихъ въ столицу. Безъ нихъ ему, видите ли, стало скучно, а ходить пѣшкомъ они, видите ли, не привыкли.

Король былъ какъ мальчикъ на побѣгушкахъ у Гомеса. Все обѣщалъ, только сына вылѣчи.

Вышелъ Гомесъ въ отдѣльную горницу, гдѣ было все приготовлено, заперся и сталъ будто составлять лѣкарство. Во всякомъ случаѣ, жареная телятина съ каштанами, апельсяны, малага и лиссабонское — сами составились вмѣстѣ въ желудкѣ Гомеса.

Плотно поѣвъ и выпивъ, Гомесъ, радостный, вышелъ къ больному и вынесъ миску съ водой, въ которую подлилъ рюмочку малаги. На счетъ ста ушатовъ воды онъ распорядился, чтобы ихъ по одному и по два держали придворные у окошезсъ — и каждый разъ, что ко дворцу сунется кто-либо изъ докторовъ — то воду выливать имъ на голову.

Вешелъ Гомесъ въ опочивальню королевича, далъ ему лѣкарство свое и, сѣвъ на кровать, началъ хвастать. Откуда что у него бралось съ сыта. И султана-то турецкаго онъ спасъ отъ смерти, и убитаго полководца французскаго воскресилъ. И всякую другую дичь понесъ новый докторъ.

Въ опочивальнѣ были только король, королева да королевичъ. Вдругъ, смотритъ Гомесъ, отворяется дверь и входитъ… кто жъ бы такой? Да сана она — госпожа Смерть… Вошла да и сѣла съ ними въ кружокъ. У Гомеса языкъ прилипъ къ нёбу, да такъ и остался. Хотѣлъ онъ было крикнуть:

— Батюшки свѣты! Надула!… но и этого языкъ его не былъ въ состояніи выговорить.

Король и королева не могли видѣть нежданную гостью. Могъ видѣть ее одинъ Гомесъ — и поэтому они не могли себѣ объяснить, что сдѣлалось вдругъ съ докторомъ.

— Ахъ, анаѳема! закричалъ, наконецъ Гомесъ, забывая всякое приличіе. — За что же ты меня, анаѳема, погубила? Не лѣзь я въ доктора — не быть бы мнѣ и казнену!

Король выпучилъ глаза на Гомеса — и смекнувъ, что докторъ, можетъ быть, съ ума спятилъ, отскочилъ отъ постели сына въ уголъ; королева прыгнула въ другой уголъ… А Смерть будто тоже испугалась, тоже отскочила, да за королемъ. И стоитъ около него — глазомъ не моргнетъ, проклятая; будто не ея дѣло.

Гомесъ поглядѣлъ-поглядѣлъ, да и треснулъ себя по лбу.

— Вотъ оно что! Эка я тетеря! сообразилъ онъ про себя. — Ну, хорошо! Спасибо Смерти. Сразу прославлюсь. Вишь штука-то какая!..

Видя, что докторъ успокоился, король и королева опять подсѣли къ сыну, а Смерть опять за королемъ — и еще ближе, чуть не на спинѣ у него сидитъ.

— Ваше королевское величество! заговорилъ Гомесъ важно. — Вамъ бы лечь въ постель. Вы нездоровы.

— Что ты! Христосъ съ тобой! говоритъ король. — Типунъ тебѣ на языкъ.

— Сухо дерево! Тьфу, тьфу, тьфу!… три раза плюнула королева. — Ляжетъ король въ постель, некому править королевствомъ.

— Ей Богу, лягте, ваше величество! повторяетъ Гомесъ. — Вы очень даже опасно больны. Королевичъ будетъ здоровъ чрезъ три дня, а вы чрезъ три дня, а то и прежде того… капутъ можете быть.

Король разсердился — и забывъ, что Гомесъ хочетъ вылѣчить его сына, постращалъ его острогомъ; но этотъ не унялся.

— Соберите придворныхъ! важно скомандовалъ Гомесъ. — Созовите верховный совѣтъ, сенатъ и все войско. Всѣхъ зовите на площадь выслушать то, что я имъ объявлю. Народъ гоните въ шею. Это не его дѣло въ государственные дѣла мѣшаться.

Нечего дѣлать, собрали совѣтъ, сенатъ и войско на площадь, народъ по шеямъ разогнали и навострили уши слушать, что скажетъ новый докторъ королевскій.

Гомесъ объявилъ коротко и ясно, что чрезъ три дня королевичъ будетъ здоровъ и будетъ королемъ, потому что настоящій король боленъ, вылѣчить его нельзя и онъ чрезъ три дня будетъ уже на томъ свѣтѣ въ качествѣ ужъ не короля, а простой души.

— Если же этого не будетъ и я все вру, то на этомъ же мѣстѣ меня казните.

Какъ Гомесъ сказалъ, такъ и случилось. Королевичъ выздоровѣлъ, а король, котораго сенатъ насильно уложилъ въ постель и далъ лѣчить 50-ти докторамъ — Гомесъ, разумѣется, отказался, а тѣ взялись — король отправился на тотъ свѣтъ.

За то въ этотъ день Гомесъ и возрадовался несказанно и озлился неописуемо. Возрадовался Гомесъ потому, что слава о немъ дошла уже до французскаго короля и тотъ прислалъ за нимъ пословъ приглашать егь къ себѣ. А озлился Гомесъ потому, что при его напоминаніи объ обѣщанной ему поконымъ королемъ наградѣ, т. е. половинѣ королевства — королевичъ отвѣчалъ:

— Не хочешь-ли вотъ этого! и показалъ Гомесу шишъ.

Гомесъ сослался на королеву, какъ на свиѣтельницу. Королева отвѣчала, что ея изба съ краю — ничего не знаю! Что-жъ было дѣлать? Позлился Гомесъ и согласился взять мѣшокъ золота. И за то спасибо. Кромѣ того, онъ началъ уже величаться маркизомъ Касторкинымъ.

Во Францію онъ не захотѣлъ ѣхать.

Гомесъ зажилъ въ столицѣ, сталъ лѣчить и скоро прославился на весь міръ. Не было случая, чтобы онъ не вылѣчилъ, когда брался за дѣло, и не было случая, чтобы остался живъ больной, отъ котораго онъ отказывался.

Гомесъ сталъ страшнынь богачемъ и жилъ въ домѣ, который былъ не хуже дворца, и ѣздилъ въ золоченыхъ каретахъ. Только одна была у него забота. Онъ строго настрого приказалъ своимъ 18-ти сыновьямъ не смѣть и думать объ женитьбѣ. Когда кто изъ нихъ приходилъ просить позволенья жениться, то Гомесъ приходилъ въ такую ярость, что грозился убить родного сына, прежде чѣмъ дозволить ему эдакое безобразіе. Жена, сыновья и всѣ друзья не могли объяснить себѣ этой нелѣпости и говорили, что какъ у всякаго барона своя фантазія, такъ у всякаго великаго человѣка свой пунктикъ. А Гомесъ, конечно, считался великимъ человѣкомъ во всемъ королевствѣ.

И такъ, маркизъ Касторкинъ жилъ-поживалъ въ свое удовольствіе и нажилъ горы золота. Но вмѣстѣ съ деньгами и почетомъ голова у Гомеса пошла кругомъ. Хвастунъ и враль онъ сталъ уже давно, но съ каждымъ годомъ все увеличивалась его самонадѣянность.