Записки уцелевшего (Воспоминания о детстве)

Записки уцелевшего

Лето в Бучалках (Воспоминания о детстве)

Публикация М. С. и Г. С. Голицыных, Е. М. Перцовой

В пятидесятых годах в нашем доме оказалась книга «Хочу быть топографом», которую мой отец, человек увлекающийся, демонстрировал всем знакомым, обязательно поясняя:

— Вот как надо писать для детей!

Возможно поэтому вскоре у нас появился и ее автор, Сергей Михайлович Голицын, высокий, худощавый, с темными вьющимися волосами и длинным с горбинкой носом. Говорил он монотонным, тихим, слегка гнусавым голосом, комкая слова, склонив голову вниз, отводя взгляд куда-то в сторону.

А жили мы тогда на втором этаже в обширной коммунальной квартире в районе Арбата на Большой Молчановке, в доме, перестроенном в советские годы из городской усадьбы Глебовых-Стрешневых.

— В том зале, — князь указал длинным пальцем в щербатый пол нашей комнаты, — я выпил первый в своей жизни фужер шампанского, — и ровно, без ожидаемых эмоций, связанных с трепетной юностью, добавил: — это было в четырнадцатом году.

Я сфокусировал сознание на так называемом нижнем зале — загаженном, застроенном в двадцатые годы темном пространстве, которое мы вынуждены были миновать по дороге к себе на второй этаж, однако представил его ослепительно светлым, заполненным дамами и кавалерами в офицерской форме (возможно, в этом повинен был Толстой, которого как раз «проходили» в школе). Среди публики я увидел юного темноволосого длинного и гибкого нашего гостя в эполетах, опустошившего бокал искристого вина и небрежно бросающего его через плечо.

Позже, когда мой отец и князь подружились, я узнал, что видения эти ложны: в 1914 году ему, пятилетнему, позволено было, вероятно, лишь пригубить коварного напитка на детском празднике у Глебовых.

Относился Сергей Михайлович Голицын к сломанному поколению русской аристократии, многие из которых стали «талантливыми дилетантами», людьми, не имеющими специальных знаний (власть Советов, как правило, не давала им возможности совершенствоваться в высших школах), однако за счет накопленного веками генетического капитала, способными взяться и с достоинством выполнить практически любую работу.

В «Записках уцелевшего» Голицын сознается, что главной мечтой его жизни с юности было желание состояться писателем. Трудно однозначно ответить сейчас, что он имел в виду: потребность писать, быть признанным или необходимость донести до потомков тот ужас, который пришлось пережить. Скорее всего — все вместе. В первом ему не откажешь: только опубликованная часть «Записок уцелевшего» содержит более сорока авторских листов. А относительно признания вспоминаю такой факт: в конце шестидесятых годов князь заглянул на Молчановку пригласить родителей в Дом литераторов на юбилейный вечер. Узкие его губы непривычно растянулись в мстительную улыбку и, как всегда глядя в сторону, он сообщил:

— Меня, князя Голицына, будет чествовать Союз советских писателей!

При наших встречах и даже в последний раз, буквально за неделю до кончины, Сергей Михайлович повторял:

— Вы должны вступить в Союз писателей, и я вам буду помогать, — всегда при этом добавляя: — в память дорогого Александра Сергеевича.

Так звали моего отца.

К нему Сергей Михайлович относился весьма трогательно, называл своим ближайшим другом, и лишь позже, прочтя «Записки», я понял почему: отец напоминал князю арестованного и погибшего в сороковых годах старшего брата Владимира, которого он боготворил. В книге «Сказание о белых камнях», которую Голицын с отцом делали вместе (Сергей Михайлович писал, а отец фотографировал), князь, рассказывая о том, как готовилось издание, не раз упоминает об их внешнем сходстве, близости мыслей и увлечений, культуре.

Не могу при этом не отметить, что меня всегда поражала разность воспитания представителей двух дворянских семей. Отец, старше Сергея Михайловича всего на семь лет, страдал болезненным пристрастием к канонам поведения (помню, как он сбежал из санатория, потому что человек, сидевший с ним за столом, не умел держать вилку), князь же многих правил не придерживался да, видимо, их просто и не знал.

Пробелы в воспитании князя отец прощал и объяснял тем, что до революции получить его он не успел, а позже родители Сергея Михайловича сознательно внедряли дома стиль поведения рабоче-крестьянского типа. По всей видимости, чтобы не выделяться из общей среды. (В известной мере, Голицыну еще повезло — один мой добрый знакомый, нынешний Предводитель Санкт-Петербургского дворянства князь Андрей Гагарин почти четверть века вообще вынужден был жить под чужой фамилией.)

Невзирая на некоторую парадоксальность суждений, Сергей Михайлович Голицын являл собой пример последовательного русского патриота в традициях русского дворянства, которое, по словам Петра, «ради службы благородно и от подлости отлично». Результатом его неутомимого интереса к исследованию русской культуры, в частности белокаменной архитектуры, древней живописи и народных промыслов, оказались популярные книги, выдержавшие несколько переизданий, множество статей и выступлений для разных аудиторий.

А основной своей аудиторией князь считал подростков, которым посвятил книги «Полотняный городок», «За березовыми книгами», «Страшный крокозавр и его дети», «Тайна Старого Радуля» и целый ряд других. Рассказчик Сергей Михайлович был немного утомительный, возможно, из-за монотонной, в нос, манеры говорить, но его детские книги отличаются живостью и юмором. Библиотекари утверждают, что книги Голицына дети зачитывают «до дыр».

При том, что Сергей Михайлович печатался в советских издательствах и состоял в Союзе советских писателей, он оставался убежденным монархистом. Вспоминаю, как во время грустной встречи друзей, связанной с первой годовщиной смерти отца, одна из присутствующих дам сообщила:

— А я никогда не уважала Николашку!

Князь встал и с трудом (у него болела тогда нога) стал пробираться к выходу.

— Я не желаю, чтобы при мне его так называли, — сообщил он твердо, — я же не зову так вашего Ленина!

Дама пыталась что-то объяснить в оправдание, однако князь, гремя тяжелой палкой, отбыл. Вскоре моя мать получила письмо, где Голицын извинялся за свою несдержанность.

«С того времени я как бы зажил двойной жизнью, — писал князь в “Записках уцелевшего” о трагических событиях 1918 года. — Ничего тут нет удивительного, таков весь строй в нашей стране — все мы живем двойной жизнью». И в этой жизни в одном человеке вполне могли ужиться монархист и советский писатель.

В шестидесятом князь приобрел дом в селе Любец на берегу Клязьмы под Ковровом во Владимирской области. Как-то, путешествуя на байдарках в майские праздники по Клязьме, мы с друзьями оказались в Любце. На берегу появился человек из другого времени в старом тяжелом черном пальто — это был С.М.Голицын. Он показал нам дом, свой рабочий кабинет «Парнас» — отдельную избушку, фронтон которой был расписан его племянником, художником Илларионом Голицыным. Потом мы осматривали старинную церковь Любца, реставрированную хлопотами неутомимого князя, белокаменные резные надгробия сельского кладбища. Перед сном была банька и чтение последних написанных глав «Записок уцелевшего».

Голицын считал, что оставляет наследство, которое может быть опубликовано (в лучшем случае!) лишь в XXI веке. Вышла книга через год после его смерти. Создается впечатление, что ради нее Голицын и собирался стать писателем, остальное казалось разминкой.

Поразительно, что умер князь 7 ноября, в годовщину события, которое сломало его жизнь. А впрочем, не будь той революции, знали бы мы писателя Сергея Голицына? Он попал как раз в ту редкую временную нишу, где писатель, соблюдая принцип «двоемыслия», мог успешно жить литературным трудом.

Владимир Потресов

По замыслу С. М. Голицына (1909-1989) его роман «Записки уцелевшего», написанный в жанре семейной хроники, должен был начинаться с «поклона предкам», то есть с исторического экскурса, упоминания наиболее выдающихся представителей рода, а затем — рассказа о его прямых предках по линии отца и матери. Число предков с каждым поколением удваивалось, включались новые имена, у которых были свои родственники, и возникала целая панорама общества в контексте истории России.

Однако эта часть «Записок» осталась неопубликованной: изданный текст (М.: Орбита, 1990) начинался с главы «Восемнадцатый год». Понять же, как в условиях преследований, отказов в приеме на работу, выселений, арестов и гибели, в ожидании, что все это вот-вот случится (а это, собственно, и составляет сюжет хроники после 1918 года), герои романа Голицына сохранили чувство собственного достоинства, отзывчивость и доброжелательность, воспитывали детей в духе любви к Отечеству, — можно, только зная, какую роль играли в их семьях традиции, веками воспитываемые понятия о долге, чести и ответственности.

Об этом и шла речь в первой части «Записок уцелевшего», автор которых — писатель Сергей Михайлович Голицын — прожил насыщенную драматическими событиями жизнь.

А начиналась она безмятежно и довольно типично для русских дворянских детей из семей среднего достатка. Родился он в 1909 году в селе Бучалки Епифанского уезда Тульской губернии, где его отец был уездным предводителем дворянства, активно занимавшимся земской деятельностью. В 1913 году семья переехала в Москву, и с 1922 года Голицын учился в бывшей Алферовской женской гимназии, ставшей школой с «землемерно-таксаторским уклоном», неожиданно пригодившимся в жизни будущему писателю. После окончания школы он два года проучился на Высших государственных литературных курсах до разгрома их из-за «засоренности чуждым элементом». В 1929 году Голицын был арестован, но через одиннадцать дней отпущен; следователь посоветовал ему уехать подальше от Москвы. После нескольких лет странствий и работы землемером Голицын вернулся к родителям, оказавшимся тогда в Дмитрове, и устроился рабочим на опытную станцию института мелиорации в Яхромской пойме. Там, в очередной раз уволенный «по сокращению штатов», он и написал свою первую книгу «Хочу быть топографом» (1936). Название предложил писатель Борис Житков, друг его старшего брата — художника Владимира Михайловича Голицына. Он же позже рекомендовал два рассказа Голицына в журнал «Чиж», напечатавший их в 1937 году, и их же и еще пару рассказов — в Детгиз, который хотел все вместе издать так называемой «Книжкой-малышкой». Но этого не произошло из-за того, что все руководство Детгиза было арестовано. Так кончилась довоенная литературная деятельность Сергея Михайловича. При содействии близкой знакомой Голицыных, «семейной благодетельницы» — как ее называет Сергей Михайлович в «Записках», Екатерины Павловны Пешковой он устроился в 1935 году в Дмитрове на строительство канала Москва-Волга. Но и оттуда летом 1937 года ему было предложено уйти «по собственному желанию». Осенью Голицын уехал на строительство Куйбышевской ГЭС, где проработал около трех лет, пока осенью 1940 года не пришло решение о прекращении строительства. Вместо этого решили строить средние гидроэлектростанции на Оке, Клязьме и Верхней Волге. Голицына направили под Ковров Владимирской области, оттуда он попал на фронт. Всю войну Сергей Михайлович прослужил в строительных частях, дошел до Берлина, восстанавливал потом разрушенную Варшаву и был демобилизован лишь в конце 1946 года. С декабря этого года он стал работать инженером-геодезистом в Текстильпроекте, выбирал и разбивал площади под строительство текстильных фабрик и комбинатов в Серпухове, Ташкенте, Гори, Ашхабаде, Сталинабаде, Херсоне, Камышине, Озерах на Оке. Попытки писать Сергей Михайлович возобновил с 1947 года; он начал с записи воспоминаний о войне, закончив их в 1949 году. (Из них опубликованы в 1995 году в журнале «Наш современник» в № 7-8 несколько глав, посвященных осени 1941 года, Сталинградской битве и февралю 1943 года.) После издания книги для детей «Сорок изыскателей» в 1959 году Сергей Михайлович оставил службу и стал заниматься исключительно литературным трудом. В начале шестидесятых годов им было написано несколько повестей для детей. Затем Голицын пишет «Сказание о белых камнях» (1969) — повесть об истории и архитектуре Владимиро-Суздальской Руси XII-XIII веков, а в восьмидесятых годах еще одну книгу об архитектуре — «Село Любец и его окрестности» (1989). В семидесятые и восьмидесятые годы писатель много работал над историческими книгами для детей.

Особняком в его творчестве стоят две повести о художниках: о В.Д.Поленове, который был близким знакомым родителей писателя, «Солнечная палитра» (1967), и о В.А.Фаворском — «Слово о мудром мастере» (1977). Фаворского он хорошо знал сам.

Но самый большой труд своей жизни, над которым он работал в течение 10 лет, увидеть изданным писателю не привелось — 7 ноября 1989 года он умер, в первой половине этого своего последнего дня занимаясь правкой машинописного экземпляра «Записок уцелевшего».

Настоящая публикация наконец завершает издание всего этого произведения. Память автора возвращает забытые имена людей, неизвестные исторические факты, вроде похищения в заложники дочери шефа жандармов А.А.Лопухина; жизнь семьи Голицыных и родственных им семей проходит перед читателем. При этом следует иметь в виду особые свойства творческой памяти, безупречно фиксирующей дух и атмосферу времени при невольных (а, возможно, и вольных) фактографических неточностях. Таковы особенности автобиографической прозы писателя. Что касается неточностей, то — при обращении исследователей к существующей ныне откомментированной мемуаристике — они легко могут быть исправлены. Именно по этой причине уточнены только те обстоятельства, о которых С.М.Голицын еще не мог знать, или те, которые можно отнести к разряду мифотворческих — ad majorem familiae gloriam (к вящей славе семейства) — как в случае с М. Ф. Голицыным и некоторых других.

Текст печатается по авторизованной машинописи, предоставленной сыновьями писателя, Г. С. и М. С. Голицыными. При публикации сохранена нумерация глав, отсутствующая в издании основного корпуса «Записок», а также авторское написание прописных и строчных букв и отдельные грамматические особенности речи.

Глава первая Мои предки со стороны отца

1

Каждый человек вне зависимости от социального происхождения должен интересоваться своими предками и вправе гордиться ими. Отсутствие такого интереса, по моему мнению, означает отсутствие элементарной культуры.

Я принадлежу к одному из самых знатных и старинных княжеских родов, многочисленные представители которого верой и правдой служили России в течение шести веков. Князья Голицыны происходят от сына великого князя Литовского Гедимина — Наримунда, который был князем в Новгороде в середине XIV века и при крещении получил имя Глеб. Его внук Патрикей в 1408 г. поступил на службу к великому князю Московскому Василию Дмитриевичу, а сын Юрий женился на дочери великого князя Анне. Кроме Голицыных, от Патрикея происходят князья Куракины и Хованские.

В очень редкой книге Н.Н.Голицына «Род князей Голицыных» (1892) имеется таблица, в которой называются 2 фельдмаршала, 22 боярина, 16 воевод, 37 высших сановников, 14 павших на поле брани принадлежавших к этой фамилии, еще в XVII веке разделившейся на четыре ветви. В этой же книге перечисляются около двухсот князей Голицыных мужского пола, которые были живы в год выхода книги. Много ли их теперь — не знаю. Сколько-то погибло в тюрьмах, сколько-то было расстреляно, но многие народились, большое число разъехалось по всему свету. В нашей стране сейчас живут, насколько мне известно, Голицыны — только внуки, правнуки и праправнуки моего деда, всего 15 человек [Потомство деда автора, Владимира Михайловича Голицына (1847-1932), насчитывает более 100 человек. К началу 2000 г. его потомков мужского пола, носящих фамилию Голицын, — 17 человек.].

Назову наиболее выдающихся представителей нашего рода.

Князь Василий Васильевич (? — 1619). В смутное время начала XVII века боролся против Дмитрия Самозванца и царя Василия Шуйского, являлся одним из претендентов на царский трон (слава Богу, что не избрали).

Князь Василий Васильевич (1643 — 1714) — боярин, возлюбленный царевны Софьи, возглавлял Посольский приказ в течение тринадцати лет, был сторонником реформ. Трагедия истории, что он и царь Петр оказались в разных лагерях, с 1689 г. был в ссылке в Архангельском краю.

Князь Дмитрий Михайлович (1665 — 1737) был одним из правителей России («верховников») после смерти царя Петра II (1730). Он собрал редчайшую библиотеку, в которой находились древние русские летописи, после его опалы в 1736 г. исчезнувшие; ими пользовался историк В.Н.Татищев.

Князь Михаил Михайлович (1675 — 1730), его брат, был фельдмаршалом, победителем шведов в битве при Лесной. Он осаждал шведскую крепость Шлиссельбург, царь Петр приказал ему отступить, он ослушался, повел войска на штурм и взял крепость. Петр, получив донесение, сказал: «Победителей не судят».

Князь Дмитрий Михайлович (1721 — 1793), дипломат, более тридцати лет был послом в Вене, где играл большую роль в культурной жизни города, его именем названа там улица. Будучи бездетным, завещал большую часть своего имущества на строительство и содержание первой в Москве больницы. Она была открыта в 1802 г. И была известна как Голицынская больница до 1917 г., а ныне — Первая Градская.

Князь Дмитрий Алексеевич (1734 — 1803) известен как выдающийся ученый и дипломат, академик Российской Академии наук и многих академий Европы, посол во Франции и Нидерландах, друг Вольтера и Дидро, автор трудов по естествознанию и философии, сторонник смягчения крепостного права, покупал для Екатерины II картины, в том числе приобрел Рембрандта — «Данаю» и «Блудного сына».

Князь Александр Николаевич (1773 — 1844) был государственным деятелем, обер-прокурором Священного Синода, позднее министр просвещения. Он посоветовал Александру I, воспитанному атеистом Лагарпом, прочитать Евангелие, которое полностью переменило мировоззрение царя. В советской историографии считается реакционером.

Князь Борис Борисович (1862 — 1916) — академик Академии наук, крупнейший ученый физик, изобретатель сейсмографа, его теоретические научные труды только теперь по достоинству оценены. В его честь названы кратер на обратной стороне Луны, горный хребет в Антарктиде, научно-исследовательское судно.

Я принадлежу к третьей, самой многочисленной ветви Алексеевичей, ведущей свое начало от князя, боярина, Алексея Андреевича (1632-1694). Эта ветвь в свою очередь разделилась на две подветви. Из них старшая — это потомки Бориса Алексеевича (1654 — 1714) — первого боярина, который перешел на сторону юноши царя Петра, за что получил в награду подмосковное имение Вяземы и другие. Позднее он разочаровался в чересчур крутых реформах царя и постригся в монахи в отдаленной Нижегородской Флорищевой пустыни, где и похоронен. Среди его потомков нужно отметить двух сыновей княгини Натальи Петровны — «Пиковой дамы» — князей Бориса Владимировича (1769 — 1817) и Дмитрия Владимировича (1771 — 1844) — генералов Отечественной войны 1812 года, чьи портреты находятся в галерее Эрмитажа. Князь Дмитрий Владимирович в течение 26 лет был Московским генерал-губернатором и немало «способствовал украшению Москвы» после пожара 1812 года, за что к своему титулу получил в награду добавление — «Светлейший». Его потомки называются «Светлейшими князьями» по женской линии, среди них числится и Сергей Михалков — талантливый поэт и долголетний весьма искусный «лукавый царедворец».

Вторая подветвь, младшая — это потомки князя, стольника, Ивана Алексеевича Голицына (1658-1729) и его жены Анастасии Петровны, урожденной княжны Прозоровской. Супруги прославились не столько своей сравнительно скромной службой при Петре, сколько портретами кисти выдающегося художника начала XVIII столетия Андрея Матвеева. Их бережет сейчас мой племянник Илларион Голицын, и хочу надеяться будет со своими потомками их беречь как самую драгоценную реликвию нашего рода до Страшного Суда или до взрыва водородной бомбы.

Будучи единственной дочерью князя Петра Ивановича Прозоровского, Анастасия Петровна принесла своему мужу в приданое подмосковное имение Петровское Звенигородского уезда, тульское Епифанского уезда село Бучалки и орловское под Ливнами село Сергиевское; несколькими имениями владел и Иван Алексеевич, затем они были разделены на две части между его двумя сыновьями, причем старшему — князю Федору Ивановичу (1700-1759), генерал-лейтенанту при императрицах Анне и Елизавете, достались Петровское, Бучалки и Сергиевское. Внук его князь Федор Николаевич (1751-1827) получил в качестве приданого за женой тульское Ефремовского уезда небольшое имение Шипово. А от своего холостого дяди — известного фаворита Елизаветы и основателя (вместе с Ломоносовым) Московского Университета Ивана Ивановича Шувалова, получил обширные лесные угодья во Владимирской губернии возле сел Мыт на реке Лух и Второво, а также построенный в 1764 г. каменный дом в Москве на Покровке, сохранившийся до наших дней — (№38). По этому дому потомки князя Федора Николаевича получили прозвание «Голицыны с Покровки».

В Петровском (теперь Петрово-Дальнее) Федор Николаевич построил в 1807 г. дом в стиле Empire — каменный, двухэтажный, с шестью колоннами, уцелевший до наших дней. Там теперь санаторий, изредка я вожу своих знакомых, его показываю. Узнавая, что я Голицын, привратники всегда любезно открывают двери.

У Федора Николаевича было пять сыновей и ни одной дочери, двое старших — Иван и Николай, служили офицерами во времена наполеоновских войн, третий Федор служил дипломатом, посланником в Неаполитанском королевстве и великом герцогстве Вюртембергском. Все трое были холостяками. Четвертый — Александр, женатый на графине Н.И.Кутайсовой, служил в Третьем Отделении у Бенкендорфа; небезызвестная Анна Вырубова приходилась ему правнучкой и, следовательно, была троюродной племянницей моему отцу, но он ее никогда не видел. Дед мой о своем дяде Александре Федоровиче всегда отзывался неохотно и говорил, что каждый порядочный человек должен презирать служащих Третьего Отделения, полиции и жандармерии.

Единственный сын князя Александра Федоровича — Евгений, был морским офицером и утонул возле Кронштадта при испытаниях какого-то морского изобретения. Его портрет в детстве, так называемый «Хинный мальчик», то есть улыбающийся весьма кислой улыбкой, хранится у моего племянника Иллариона.

Пятый, младший сын князя Федора Николаевича, Михаил (1800-1873) был моим предком. В молодости он служил в Лейб-гвардии Конном полку, хорошо знал декабриста Одоевского и «за недоносительство» шесть месяцев просидел в Петропавловской крепости, после чего с тем же чином был переведен на Кавказ. Этот его проступок столь тщательно скрывался в семье, что мой дед, к своему большому изумлению, узнал о нем лишь в глубокой старости, когда прочел опубликованный в 1923 году список декабристов, хранившийся в письменном столе царя Николая I . И только тогда он понял, почему его отец дослужился только до поручика [В действительности, М.Ф.Голицын просидел шесть месяцев на гауптвахте при полку, пока велось следствие по подозрению о его участии в заговоре. Был признан невиновным и освобожден с «высочайшей» резолюцией: «Освободить без всякого дальнейшего взыскания». Впоследствии имел несколько орденов и дослужился до чина полковника. По выходе в отставку был назначен шталмейстером Двора Ее Императорского Величества.].

Вернувшись в Петербург, прадед определился в тот же Лейб-гвардии Конный полк и женился на немке, графине Луизе Трофимовне Барановой (1810-1887), вернее, фон Баренхоф. Ее мать Юлия Федоровна, рожденная графиня Адлерберг, была фрейлиной, а позднее статс-дамой супруги Николая I, который, согласно семейному преданию, случалось по ночам «ошибался дверью» и оставлял императрицу в одиночестве. Ее дядя Владимир Федорович граф Адлерберг был министром Императорского двора при Николае I и Александре II, как после него и его сын Александр.

Луиза Трофимовна по смерти мужа перешла в православие. Еще в 20-х годах я помню ее крестильные ажурные шелковые чулочки с дырочками на пятках для миропомазания, обшитыми в виде двух солнц. Куда делась эта музейная редкость — не знаю.

Ко времени свадьбы моего прадеда и прабабки относятся их портреты, ныне существующие в четырех парных копиях по числу Голицынских имений. Одна пара сейчас находится в семье моей сестры М.М.Веселовской, другая пара — в музее «Архангельское», я же ее и опознал, к большому удовольствию сотрудников музея, третья пара разобщена, портрет прадеда попал в Московский Исторический музей и числится там, как «Портрет неизвестного в мундире Лейб-гвардии Конного полка», а портрет его жены оказался в Тульском музее и долго висел там, как «Портрет неизвестной». После нескольких письменных заявлений моих и моих сестер истина была восстановлена. Куда делась четвертая пара — неизвестно.

Князь Михаил Федорович, выйдя в отставку, стал жить в Москве в своем родовом доме и в Петровском. Долгие годы он был Звенигородским предводителем дворянства, дослужился до чина тайного советника. В 1859 — 1873 гг. Михаил Федорович был Главным директором Голицынской больницы и много способствовал ее развитию и процветанию. Б.Н.Чичерин в своих воспоминаниях называет его «человеком недалеким», но зато всячески превозносит его жену — княгиню Луизу Трофимовну, рассказывает, что у нее бывала «вся Москва» и что она является самой важной дамой Москвы. Цари Александр II и Александр III , бывая в Москве, сперва делали визит генерал-губернатору, а затем ей.

У князя Михаила Федоровича было четыре сына и ни одной дочери. Старший Иван (1835-1897) бросил жену, был бездетным, служил гофмейстером у царицы Марии Федоровны и жил всегда в Петербурге. Второй — Александр (1838-1919) был холостяк, жил в Москве и в Петровском; он управлял всеми Голицынскими имениями. Третий — Михаил (1840 — 1916) в молодости служил в Лейб-гвардии Конном полку и, судя по фотографиям, представляется эдаким бонвиваном, весельчаком, общительным и симпатичным. Тайно от родителей он был женат на балерине и имел от нее дочь Надежду, о которой мой отец всегда высоко отзывался. Четвертый, младший брат, был мой дед князь Владимир Михайлович.

Иван, и в особенности Михаил, в молодости жутко играли в карты. Переписывая векселя, они задолжали ростовщикам огромные суммы.

При мне мой брат Владимир спросил деда:

— Дело прошлое. Скажи, сколько долгов было у твоих братьев? Миллион?

— Нет, побольше, — отвечал тот.

— Два миллиона?

— Нет, поменьше. — Однако дед отказался назвать сумму.

Чтобы покрыть долги, были проданы земли и леса в Мыте и Второве. Александр заставил брата Михаила на время выйти в отставку и поселиться в Петровском, где тот, от нечего делать занялся разборкой Голицынского и Шуваловского архивов, в результате чего написал очень хорошую книгу «Петровское», составляющую ныне библиографическую редкость; она вышла в 1912 г. Умер Михаил Михайлович в чине генерала от кавалерии, который был высшим генеральским чином в России того времени, и имел все Российские награды.

2

Князя Александра Михайловича — дедушку Сашу — я очень хорошо помню. В Москве изредка он приезжал к моим дедушке и бабушке и за обедом всегда садился рядом с бабушкой справа от нее. Был он маленьким, худеньким старичком, с белыми, скорее желтоватыми, длинными, зачесанными назад волосами и короткой белой бородкой. Нас — детей — к нему подводили, он небрежно окидывал каждого острым взглядом темных глаз и совал нам целовать свою руку. Вот эта рука с длинными пальцами и синими вздутыми склеротическими жилками мне особенно запомнилась.

В молодости он влюбился в знаменитую шведскую актрису Нильсен, приезжавшую на гастроли в Москву. Еще недавно у нас хранились ее многочисленные фотографии. Была она высокая, с огромными глазами и огромными косами блондинка. Он сделал ей предложение и получил отказ, который настолько его потряс, что он отдалился от всех, жил уединенно, то в Москве, то в Петровском. Его духовником был архимандрит Чудова монастыря, а затем викарный Московский епископ Арсений, с которым он вел нескончаемые беседы, а при разлуке деятельную переписку на духовные темы. После дедушки Саши остались интересные, в отрывках, воспоминания, которые я перепечатал и роздал родным.

Его пунктиком, его страстной любовью было Петровское, как место, где он родился, где должен прославляться Голицынский род. Та великолепная, исторически сложившаяся, накопленная несколькими поколениями обстановка парадных комнат Петровского, запечатленная на фотографиях в книге его брата Михаила, должна была оставаться незыблемой, неизменной, как символ незыблемости и благоденствия Голицынского рода.

А вещи в Петровском были действительно великолепными — богатая библиотека Шувалова, старинная мебель, несколько бронзовых часов, мраморные Шубинские бюсты Екатерины II и князя Федора Николаевича в молодости и портреты, портреты. Их было несколько десятков и совершенно бесценных, начиная от огромного портрета конца XVII века боярина князя Бориса Ивановича Прозоровского, который ныне украшает зал №1 Третьяковской галереи. Далее шла вереница портретов Голицыных, все парные, мужчины в париках, со звездами на груди, женщины с открытыми декольте. Были портреты И.И.Шувалова, М.В.Ломоносова, многих царей и цариц, множество акварельных портретов, серия картин Каналетто с видами Венеции, вывезенных из Италии Шуваловым…

В течение по крайней мере полувека дедушка Саша служил церковным старостой церкви села Петровского. Была она построена князьями Прозоровскими в XVII веке с галереей и послужила прообразом церквей Нарышкинского стиля в Уборах и Филях. Там был поразительной тонкости резной деревянный иконостас — и в главном храме, и в приделах. В XVIII веке церковь значительно перестроили, убрали галереи, растесали окна, тем самым сильно исказив ее облик. К правому приделу позднее было пристроено в стиле Empire помещение для мраморной гробницы князя Федора Николаевича, рядом похоронили его старшего сына Ивана Федоровича.

Особенно богато были изукрашены золотой резьбой оба придела, в синих, обрамленных золотом медальонах находились изображения святых, над ними как бы парили золотые голуби.

В 1934 году Сталин, укрывшийся за высокой кирпичной стеной имения Зубалова в четырех километрах от Петровского, но на другом берегу Москвы-реки (в конце поселка Калчуга по Рублевско-Успенскому шоссе), как-то заметил, что ему надоело видеть издали церковь. И храм был снесен за одни сутки. Современные искусствоведы нередко жалеют о гибели прекрасного памятника старины. В нем находилась икона Тихвинской Божьей Матери начала XVII века — моление князя Семена Васильевича Прозоровского, воеводы царя Михаила Федоровича, который возил ее с собой в походы, и в день праздника иконы 26 июня победил шведов. С тех пор во всех имениях, перешедших к Голицыным от Прозоровских, этот день отмечался как престольный праздник. А древняя икона сейчас неизвестно где, скорее всего, попала за границу в обмен на валюту.

В книге В.Я.Либсона «По берегам Истры и ее притоков» (1974) из серии «Дороги к прекрасному» говорится о Петровском и о том, что его владельцы были просвещенными и либеральными деятелями, в качестве доказательства приводится факт посещения Петровского знаменитой актрисой Марией Николаевной Ермоловой. Тут Либсон спутал. В Москве до 1930-х годов жила другая Мария Николаевна Ермолова — внучатая племянница генерала Ермолова и приятельница моей бабушки. Именно эта Ермолова — светская дама — постоянно бывала в Петровском.