Башня вавилонская

Вечернюю — по флоридскому времени — передачу пятого канала напрямую транслируют по всей планете. Пятый канал всерьез собирается стать первым, общенародным. Конкуренты от зависти и беспомощности должны лопнуть и уступить. Предприимчивая эфиопская дама с двадцатилетним опытом военного корреспондента не только оказалась первой и единственной три раза за сутки, но и сейчас затащила в свою студию всех, кто хоть что-то значит во Флоресте. И докопалась по телефону и через сеть до остальных.

Первая сенсация — подлинная картина событий в первичной реконструкции. Два снайпера, а не один — и именно на второго, незамеченного, который ждал открытия машины после аварии, и рухнул вертолет корпорации. Кстати, пилот выжил, но валяется в реанимации. Первому снайперу удалось скрыться, оставив оружие, второму не удалось. Записи с борта вертушки: они засекли первого, передали вниз, стали заходить на позицию для выстрела. Далее люди с гранатометом и парой машин для тарана приняли это на свой счет и вертолет пропал с картины.

Гротеск, гиньоль, комедия положений. Из каждой точки есть множество равновероятных неудачных развитий события — а все несколько раз пошло в пользу Деметрио. Сам герой дня, разумеется, в студии. С напоказ перевязанной головой. И, разумеется, его спрашивают о такой удаче. Это все еще разминка, подогрев аудитории.

Теперь Амаргон — почищенный и заклеенный Амаргон — уже не злится, просто пожимает плечами.

Удача? В каком-то смысле да. Сцепление чужих ошибок. Но любая война состоит из этого. И политика. Характер ошибок зависит от обстоятельств на месте. Где-то забывают убрать шапку с документа, где-то неправильно применяют гранатомет. А наша задача здесь и сейчас сделать так, чтобы ошибки второго типа сменились ошибками первого. И чтобы умение правильно просчитывать дальние последствия социальных реформ стало весить больше, чем привычка не выскакивать наружу, не убедившись, что вокруг чисто.

Очень своевременная врезка выступления Сфорца «по поводу сегодняшнего инцидента». Сделана еще днем, но гармонирует необычайно; и это заметят, особенно при таком подчеркивании.

Глава оккупационного режима смотрит чуть мимо камеры, щурясь на источник света, и говорит с таким презрением, словно покушение на избранного депутата и члена законного правительства совершено где-нибудь в его родной Флоренции, и он естественным образом изумленно негодует. В очень своем и даже слегка утрированном стиле.

— Решение политических разногласий при помощи гранатомета, э-ммм, глубоко безвкусный, знаете ли, метод вести беседу. Демонстрирует крайнюю слабость аргументов. Фактически, это капитуляция перед чужой правотой, да? К тому же неуместная и несвоевременная. Пострадали, э-ммм, люди, горожане. Омерзительно!

— Кстати, вы, бригадир… — улыбается прекрасная дама, чьи зубы и белки глаз подобны ледникам, — в свое время не стеснялись применять подобную аргументацию.

— Если вам придет в голову попытаться залить жилые кварталы горчичным газом, я еще и не то применю. И, боюсь, не смогу обеспечить мало-мальской избирательности, хотя постараюсь, конечно. — Амаргон смотрит на нее, чуть склонив голову к плечу. — Но мне казалось, что вопрос о том, кто такой я, даже не стоит на повестке дня.

Не стоит. Просто ведущая — как она все успевает, и репортер, и директор не из худших, и аналитические репортажи у нее неплохи, и вот ведет еще, и выглядит великолепно, — слегка подыгрывает герою дня. Подмасливает. Значит, далее следует ждать неприятных сюрпризов и откровений.

Первая неприятность — в опросе. Примерно 22 % поддерживают версию о том, что Лим сам на себя организовал покушение в целях придания убедительности своему заявлению. Еще 50 с хвостом — и вот это уже куда опаснее, мистер Грин, не глядя на клавиатуру, отбивает сообщение для нескольких адресатов, — уверены, что это ответный ход МСУ. И только меньше четверти считают, что это и вправду дело рук здешних политических конкурентов.

Тут Амаргон вздыхает, разводит руками, отбрасывая тень на результаты опроса, и говорит, что генерал Пелаэс и компания вкупе кое с кем из товарищей, не будем плохо о мертвых, видно, крепко сбили прицел жителям страны. Потому что покушение для популярности номер старый и, как тут уже было сказано, ээээ безвкусный, но действенный, а то бы не применяли его с невесть каких времен. Но ему, Лиму, для достижения нужного эффекта, с покушением следовало бы подождать хотя бы недельку, чтобы выработать ресурс от выступления. А уж потом, если волна станет спадать, можно и о покушении подумать. А вот так сразу — это глупо и бездарно… у нас тут много глупого и бездарного делалось последние пятьдесят лет, люди, конечно, привыкли. Но вообще-то, — разворачивается прямо в камеру, — я этого не поэтому не делал. Я этого вообще не делаю. А МСУ было просто не успеть.

Врезка: начальник полиции Флориды. В камеру помещается с трудом. Говорит, что пока еще личности всех участников двойного покушения не установлены, но работа ведется. Тем более, что двое на машине уцелели, их допрашивают — и они заявили о своей принадлежности к нелегальному крылу одной из зарегистрированных партий, нет, ее название не может быть сейчас оглашено, и вообще это заявление мало о чем говорит — бывает самодеятельность, провокация, предательство…

На вопросе корреспондента о том, есть ли что-то, свидетельствующее о причастности Совета к покушению, начальник полиции оживляется:

— Ой, ну я вас умоляю! Какой Совет? Они свой нос на лице без зеркала не найдут в наших условиях! — потом слегка сбавляет энтузиазм. — Организация преступления заставляет предположить, что подготовка велась давно и мастерски. Я вообще предполагаю, что причину следует искать в деятельности господина замминистра в аграрных округах.

— А я был неправ… — слегка растерянно говорит Амаргон в студии, — более того, я дурак дураком. Надо было мне и правда на себя устроить покушение. Еще два месяца назад, если не раньше. Может, что-нибудь сдвинулось бы… А то кооперативы кооперативами, но запад-то весь не только беден смертно, он еще и недонаселен. Я знаю, что у нас основной жалобой было, наоборот, сельское перенаселение, но это потому что если землю мотыгой обрабатывать — так и будет. А если менять ситуацию, то рабочих рук не хватает. И хозяйств мало. А технику в рассрочку покупать, то с тамошними доходами век не расплатиться, по каким угодно льготам. Благотворительности на всех не хватит и при благотворительности связи не образуются. Вот, возьмем, например район Фе, он кукурузный…

— Спасибо, господин замминистра, — широко улыбается ведущая, пытаясь вежливо заткнуть фонтан. — Мы подготовили небольшое обозрение…

По компоновке материалов, по интонации отлично видно, что обозрение деятельности Амаргона в деревне готовили давно, неспешно и не как сенсацию, а теперь быстренько покрошили в салат и преподнесли городу и миру. До сегодняшнего дня деятельность эта интересовала только страну и отдельные органы Совета, а теперь, пусть на несколько часов, но половина планеты, отвесив челюсти, смотрит как растут показатели на диаграммах. Прибыль аграрных коммун и кооперативов. Понятно, что 700 % от почти нуля — не очень много, но звучит как выстрел пробки от шампанского.

Корзины, напитки, плетеная мебель, сизалевые ковры и… игрушки для животных, необыкновенно популярный товар, оказывается. И — мистер Грин с восхищением посмотрел в собственный стол: нет, не обознался. Эта самая красно-желтая упаковка гуараны в порошке, которые появились пару месяцев назад, неожиданно, везде — оказывается, тоже оттуда же. Ай да Деметрио. Ни одной идеи не забыл, не пропустил мимо ушей.

Грин ведь тут не чужой. Отслеживал, проверял регулярно, а на подборку все равно взглянуть приятно. И аудитории полезно. Посмотрит аудитория на эти графики и поймет, что даже если красная линия под углом в 75 градусов и врет… а она почти не врет, то все равно за эту линию могут убить раз двадцать. За половину этого угла могут. За треть. Даже если сбросить со счета стоящую за этим власть… Настоящую, ощутимую. Сотни тысяч людей, чей заработок, чья поилка для скота, новое платье из городской ткани, школа для детей, упираются сейчас — как им кажется — в одного человека.

Главное везение Лима — не в том, что он уцелел при покушении, а в том, что именно сейчас стрелками и диаграммами, графиками и сегментами на круге его благополучие и активность тесно связываются со всем этим. Доход, успех, возможность вылезти из бесконечной, безнадежной непроглядной нищеты. Кто покушается на него — покушается на все это. Госпожа Бати на редкость благосклонна к гостю студии. Она действительно независимый журналист, самый настоящий, и вытаскивает сейчас Одуванчика к политическим высотам именно потому, что прошла с микрофоном половину планеты.

Есть люди, которые растут на том, что губят чужие шансы. Госпожа Бати не из них. Тоже приятно.

— Кооперативы — это прекрасно. А теперь посмотрите, как оно работает. — Линдерс, местный независимый эксперт по экономике. — Как вы только что сказали, господин Лим, Фе — район кукурузный. Как вы думаете, куда и по какой цене…

И дальше поплыли по экрану схемы и диаграммы, где мелкий кредит превращается в часть подвесного моста, а часть моста в сегмент цены на тонну, а сколько-то тонн, ушедших на сторону, в рабочие руки, а рабочие руки — в воду, а вода — в урожай и свет, и дорогу, а дорога в мелкие заводики, а заводики в денежный оборот и кредит — и дальше.

— Красиво, правда? Но знаете, что интересно? — говорит Линдерс. — Такую схему, правда не столь продуманную и не так тщательно подогнанную под мировой спрос, уже пробовали четверть века назад. И десять лет назад тоже начинали. Фонд Развития помните? И что получалось? Можно создать кооператив, можно слить ресурсы и решить какую-то задачу — но как только из этого пробуют сделать самодвижущуюся машину — не мне вас учить. Этот удрал с кредитом. Там сельский сход передумал и решил, что не нужна ему вода и те городские выдумки. Все равно толку не будет. Тут веками зарабатывали на том, что вязали веревки для мостов, а потому дорога им — что нож острый. А здесь все под себя подмял местный богатей со своими голубчиками. А тут завели плантацию листа на чай, да урожай на наркотики пошел — кокаин много больше денег приносит. Хочу ли я сказать, что на самом деле это же происходит и сейчас? Почти нет. Но за этим стоит внеэкономический фактор.

— Да, — кивает радостный Одуванчик, и в кои-то веки на клювастом ханьском лице написано что-то доброе, ласковое, признательное. Правда, с иронией. — Именно так. Раздавать деньги умеет любой фонд, любой генерал. А наши — брать и спускать, потому что когда настанет пора отдавать, кредиторов в очередной раз политикой смоет. Это мы проходили, верно. А я езжу по деревням, район за районом — и создаю инфраструктуру. Тот продает этому, этот продает тому. Заплаты ставлю, понимаете? Штопку. Это и есть мой внеэкономический фактор. Завязать людей друг на друга. Оно бы и само сложилось когда-нибудь, только нам ждать некогда. Никакого секрета тут нет. Наоборот, хотелось бы, чтобы моему примеру следовали почаще.

— Да, — кивает ему в ответ не менее радостный Линдерс. — И желательно, чтобы ему почаще следовали другие лица… недавно руководившие экстра-законными вооруженными формированиями и приобретшие соответствующую репутацию. Их, вероятно, реже будут пытаться ловить на слове. Ведь сейчас не менее половины сделок заключается под ваше прямое поручительство — и вряд ли стороны при этом имеют в виду вашу министерскую должность.

— Разве ж я против? — широко улыбается бригадир-3. — Места у нас на всех хватит, у нас работать некому — и репутации не у всех есть…

— Господа, — так же счастливо улыбается ведущая, — у нас еще будет время поговорить об экономике, напоминаю вам, что сегодня мы…

Прямой эфир сменяется короткой врезкой, резюме событий и первой половины передачи. Вторая возвращает зрителей к предыстории — к эпопее со звонком и письмом, и последовавшей за ними филиппикой в адрес Совета.

Дальше нарезка из комментариев старых — Франческо, Джастина, Максим, господин Матьё, господин ФицДжеральд, он сам, полдюжины европейских аналитиков, Моран — и комментариев новых, от тех же лиц и просто от значимых людей, сводящихся к… «даже паранойя должна быть сколько-нибудь реалистичной: невыгодно, глупо, и вдобавок неосуществимо».

Последнее не вполне точно, думает мистер Грин. Я, в той же Флориде, в свое время, сумел организовать покушение с люфтом в восемь часов. Без накладок оно, правда, не обошлось, мягко говоря, но преувеличивать все-таки не стоит. Можно, можно было бы и на Амаргона соорудить нечто за сутки. Но люди, посланные Советом, и люди, посланные Мораном, вели бы себя совсем иначе — даже в ситуации цейтнота пополам с непредвиденными обстоятельствами, вроде падающих на голову вертолетов.

А зритель пока в очередной раз узнает, что добрый друг и широкая душа Деметрио Лим решил вступиться за приятеля; что приятель подобное развитие событий в гробу видал — он вообще с господином полковником Мораном не желает иметь бесед иначе как перед лицом Конфликтной комиссии; что Сообщество тут вообще сбоку, но саму по себе инспекцию одобряет — а вот о реформе говорить рановато; что Деметрио Лим так себе представляет Совет по итогам событий прошлых лет (справка о событиях прошлых лет), что всех выпускников и студентов должны просто перебить, тихо или явно, и прочая красота неземная, наполовину знакомая, наполовину освеженная интервью, опросами и звонками в студию.

Разговор плавно переходит на политику Совета в отношении территорий вообще, залетает в Африку — и по ассоциации к Антонио да Монтефельтро, — набирает размах, накал и масштаб… эфирное время стремится к концу, и тут госпожа Бати достает из кармана припрятанную гранату.

— Вы, надеюсь, обратили внимание, что среди повторных интервью не было беседы с господином Матьё…

Мистер Грин улыбается. Не обратили. Беспокоить председателя МСУ из-за такой мелочи как покушение — неудачное покушение — на мелкого политика мелкой же концессионной территории, даже если эта территория — та самая Флореста? Кто же удивится отсутствию? Не рискнули. Или согласия не получили. Вот теперь удивляются.

— Поскольку я была первой, кто связался с канцелярией МСУ, и, как они выразились «во избежание утери корреспонденции», меня просили передать господину Лиму, что его официально вызывают в Лион. Для дачи объяснений по поводу его заявления. И выдвинутых в нем обвинений. Официальный документ соответствующего содержания уже направлен в министерство. — так, наверное, улыбаются бегемоты, наступив на голову особо надоедливому туристу. — Вы бы, наверное, уже получили его, Деметрио, если бы вас не задержали по дороге.

Деметрио возводит глаза к потолку студии с видом утомленного Сфорца.

— Пресвятая Дева Мария, — страдальчески, и даже без кокетства стонет он. — У меня же дел по горло. Год же кончается. Ладно, съезжу, уговорили.

«Занавес!», думает мистер Грин — и на экране действительно появляется заставка.

* * *

К вечеру, к раннему и медлительному северному закату Анаит стало казаться, что информационная блокада — наиболее разумное решение полковника Морана за этот день. Ей вполне хватало информации… у нее в избытке было информации — доносов, жалоб, сплетен, угроз, предложений, намеков и живых картин. Слухи и сплетни, словно эхо, носились между стенами, многократно умножались, пересекались, дробились и перемешивались. Предложения, угрозы и доносы меняли масштаб. Снаружи их, может быть, развеяло бы ветром — а тут они шелестели, страшные и ужасные бумажные тигры. Чувство защищенности, окруженности уютом постепенно сменялось чувством окруженности, едва ли не клаустрофобией.

В принципе, в славной обители не происходило чего-то экстраординарного. Дрязги, свары, величайшие драмы и грандиозные конфликты в стакане происходили в любом учебном заведении, да что там — в любом большом коллективе без них не обходилось. Здесь только чуть другой масштаб, чуть другой привкус.

Снаружи тем временем кого-то убивали, на кого-то покушались, все высказывались — пожалуй, телевизор или новостная лента уже были бы лишними; или новости, или инспекция — но ее никто не отзывал. Забыли или не видели повода?

Зная Джона, скорее, не видели повода. Джона с его логикой, с его чутьем, с его как всегда многосложными целями хотелось привести сюда и познакомить со здешним бульоном, которому только молнии с небес не хватало для зарождения жизни. Познакомить и спросить: и вот это ты собирался реформировать? Этих людей и их связи между собой? У нас же был здесь наблюдатель, даже два наблюдателя — как вышло, что мы ничего не знали?

Может быть, подумала она следом, эти наблюдатели были из тех, которых больше нет. Наверняка. Еще здесь активно присутствовал да Монтефельтро, из оценок которого нужно извлекать квадратный корень, а потом брать от результата синус; он не сообщал, не считал нужным — хотя и ему, в конце концов, надоело. Есть ли у господина да Монтефельтро понятия о лояльности к кому-либо, и если есть, и если Моран под них подпадал, то что он должен был сделать, чтобы выпасть? Или нет, и Моран — вместе с университетом — служил полигоном для отработки очередных теорий на практике?

Методики, как и ожидалось, сертифицированы и апробированы Комитетом, в котором работала сама Анаит. Только пакеты и совокупности никто не тестировал, а тут, похоже, как в осточертевшей рекламе леденцов от кашля «Вся сила в сочетании!». Только не травок с корешками, а способов формирования… чего? Образа мысли?

Она только сейчас поняла, насколько неподготовленной приехала в филиал. Чистый лист. Непредвзятость, насколько это возможно с жалобой на руках и после личного знакомства с потерпевшим, конечно… но в очень, очень большой степени. Огромной просто. Вот это точно почерк Джона.

Шаги, звонок.

— Не заперто!

И что ж они не входят, не вампиры же, можно и без приглашения. А жаловаться, что пьют кровь, инспектору не с руки.

За дверью — вчерашняя пара. Здравствуйте, Петр и Тася, вернее Бутрос и Таиси. Александрийцы, христиане, копты, то есть, в переводе с греческого, просто «египтяне». Это если глубоко не копать. А если копать, то из коптской общины в Мали. И из коптской общины в Тимбукту. Первая стипендия у обоих — после начальной школы. Шаг за шагом по всем ступенькам. С самого что ни на есть дна. Африканского дна.

Анаит опускается на диван первой:

— Вы пришли не рассказывать, вы пришли просить. О чем?

— Мы хотели бы сказать, что вчера несколько погорячились. — Мальчик.

— И были слишком резки в оценках. — Девочка.

Впрочем, тут дифференциация не нужна, вежливые хорошо поставленные голоса сливаются в единый речитатив «мы». Устойчивая пара с первого курса. Пробовали разогнать, скорее для проверки — не преуспели.

— Мы сразу хотим сказать, что мы не хотели бы, чтобы нас привлекали как свидетелей.

— Но дело в другом.

— Нельзя ли, чтобы все происходящее как-то прошло мимо? — это ирония.

— Это стихийное бедствие вполне несвоевременно.

— Конечно, мы эгоистичны…

— …но господину Щербине уже и так неплохо, а в нашем положении остаться без дипломов…

Птицы? Две цапли? Не то.

— Кто вам сказал, что вы останетесь без дипломов?

По хоровому пению уже можно ставить «отлично».

— Письмо господина Лима.

— Выступление господина проректора.

— Этого так не оставят. Начнутся бодания, кончится ревизией.

— Ревизия здесь все разнесет.

Еще бы.

— Студентов раскидают по другим филиалам или во внешние заведения.

— Там будут просвечивать.

— Тех, кто успел нашуметь — особенно.

— А за нами есть и настоящие нарушения.

— Мы прекрасно понимаем, что тут происходит.

— Лучше чем вы думаете.

Интересно, насколько лучше?

— Но нам осталось доучиться год. И не только нам.

— Здесь ни у кого нет родственников в корпорациях или банках.

— Сюда таких не берут. Это все специально. Уже давно не берут.

— Но так нас только перевели бы на факультет управления, в худшем случае.

— Вы не представляете, что у нас дома.

Где вы не были с первого курса.

— Это наш единственный шанс.

Они ждут. Потом девочка тихо говорит:

— Нам нужна работа. И не просто работа.

— Нам нужна настоящая работа.

— Вы, — вздыхает Анаит, — не годитесь для настоящей работы. И не говорите мне «дайте нам закончить, а дальше мы сами разберемся». Сделайте лучше другое. Я пойду заварю чай. У вас есть… четверть часа. Я буду долго-долго заваривать чай. Когда я вернусь, вы расскажете мне, какую ошибку вы только что сделали. Не этическую, профессиональную. Если вы найдете хотя бы направление, я сделаю вам подарок.

Хотелось бы знать, что они поняли.

— Да, — добавляет она, — если кто-то будет стучать и звонить, меня нет дома. Так и говорите.

Она вернулась с большим заварочным чайником и тремя чашками ровно через шестнадцать минут.

— Самой серьезной ошибки мы не совершили, — спокойно сказал мальчик.

— Мы только могли ее совершить.

— Если бы начали подбирать ответ под вас.

— Под то, что вы считаете правильным, или под то, чего вы ждете от перспективного материала.

— Мы уже было начали мозговой штурм.

— Это чай с бергамотом?

— С бергамотом, — кивает инспектор. — Вы с молоком или по-русски?