В круге последнем

По всей обнаженной сути вторая мировая война была сурова и жестока и половинчатого измерения в смертельной борьбе не было. В непримиримом столкновении враждующих сторон все измерялось категориями «да» и «нет», «или-или», «быть или не быть». Это относилось и к судьбе Советского государства, к судьбе России и к судьбе каждого человека в отдельности. Подобно бедствию и горю, война нравственно объединяет людей, готовых защищать, отстаивать свой уклад жизни, своих детей, свой дом, но война объединяет людей и безнравственно, если эти люди вторгаются на чужую землю с целью порабощения и захвата ее. Стало быть — сталкиваются нравственность и безнравственность, не говоря уже о политической стороне дела.

Измена, двоедушие или предательство общности людей в моменты обостренной борьбы всегда безнравственны. Человек, предавший в тяжкие для народа дни землю отцов, предает в конце концов и самого себя. Он становится духовным самоубийцей. Он опустошает собственную душу и превращается в живой труп, какими бы политическими мотивами он ни прикрывался. Примеров этому в истории немало.

В связи с моим последним романом «Горячий снег» и кинофильмом «Освобождение», в которых речь идет и о предателе Власове, я переворошил многие документы и выслушал многие мнения несхожих людей, знавших когда-то этого человека в быту и на войне.

Какой же я сделал вывод? Власов был человеком высокомерных манер, честолюбив, обидчив, с карьеристскими наклонностями. Он не очень любил общаться с солдатами, не любил часто бывать на обстреливаемом снарядами наблюдательном пункте. Он предпочитал глубокий блиндаж командного пункта, подземный свет аккумуляторных лампочек, уют временных квартир, где располагался удобно, сыто, даже несколько аристократично.

Военачальник средних способностей, он не обладал острым тактическим мышлением, но так или иначе звезда удачи светила ему по началу войны. И, видимо, тогда казалось Власову, что успех будет сопутствовать ему постоянно и непреложно: он чересчур одержимо желал его.

Но окружение и разгром 2‑й ударной армии, которой он командовал на Волховском фронте в 1942 году, представились мнительному Власову бесславным концом карьеры, закатом счастливой звезды — и он сделал роковой шаг. Ночью, бросив еще сражавшиеся части, он вместе с адъютантом сдался немецким солдатам: «Не стреляйте, я — генерал Власов!». Так это было в реальности.

Однако же Солженицын трактует сдачу в плен и измену Власова как сугубо осознанный антисталинский акт: мол, Власов за совершенное предательство денежного куша не получил, а сделал это по твердому политическому убеждению, не согласный с деятельностью Сталина. Я легко предполагаю, конечно, что данные сведения Солженицын почерпнул и тщательно запомнил из немецких листовок (их читал и я на фронте) или же из брошюрки самого Власова (мы ее тоже иногда находили на полях войны), где генерал объяснял свою сдачу в плен неприятием политики Сталина в 1936—37 годах и т. д.

Предательство, разложение личности, безнравственность от века живы только потому, что, камуфляжно прикрываясь знаменами апостолов, оправдывают себя, принимая то обличье страдальцев за истину, то лик «политического мессии». Деятельность Власова, отдающую малоароматическим свойством, решительно подтасовывает Солженицын под собственную концепцию, беззастенчиво приглашая из Леты генерала к сотрудничеству, предварительно надев на его главу терновый венец борца за справедливость.

Не могу пройти мимо некоторых обобщений, которые на разных страницах делает Солженицын по поводу русского народа. Откуда этот антиславянизм? Право, ответ наводит на очень мрачные воспоминания, и в памяти встают зловещие параграфы немецкого плана «ОСТ».

Великий титан Достоевский прошел не через семь, а через девять кругов жизненного ада, видел и ничтожное и великое, испытал все, что даже немыслимо испытать человеку (ожидание смертной казни, ссылка, каторжные работы, падение личности), но ни в одном произведении не доходил до национального нигилизма. Наоборот — он любил человека и отрицал в нем плохое и утверждал доброе, как и большинство великих писателей мировой литературы, исследуя характер своей нации. Достоевский находился в мучительных поисках бога в себе и вне себя.

Чувство злой неприязни, как будто он сводит счеты с целой нацией, обидевшей его, клокочет в Солженицыне, словно в вулкане. Он подозревает каждого русского в беспринципности, косности, приплюсовывая к ней стремление к легкой жизни, к власти и, как бы в восторге самоуничижения, с неистовством рвет на себе рубаху, крича, что сам мог бы стать палачом. Вызывает также, мягко выражаясь, изумление его злой упрек Ивану Бунину, только за то, что этот крупнейший писатель XX века остался до самой смерти русским и в эмиграции. Но Солженицын, несмотря на свой серьезный возраст и опыт, не знает «до дна» русский характер и не знает характер «свободы» Запада, с которым так часто сравнивает российскую жизнь.

«Архипелаг Гулаг» мог бы быть «опытом художественного исследования», как его называет Солженицын, если бы автор осознавал всякое написанное им слово и осознавал формулу: критерий истины — нравственность, а критерий нравственности — истина. Если бы он отдавал себе мужественный отчет в том, что история, лишенная правды, — вдова.

Любому художнику любой страны противопоказано длительное время находиться в состоянии постоянного озлобления, ибо озлобление пожирает его талант и писатель становится настолько тенденциозным, что тенденция эта пожирает самую истину.

Ю. БОНДАРЕВ

«Г‑н Солженицын нам надоел»

«Советская культура» публикует интервью Сергея Михалкова западногерманскому журналу «Шпигель», обратившемуся к писателю с просьбой ответить на ряд вопросов.

Интервью было напечатано в №6 этого журнала от 4 февраля 1974 года.

«Шпигель»: Господин Михалков, советская печать, радио и телевидение резко критикуют Солженицына. Что волнует вас в его новой книге «Архипелаг Гулаг»? Он оскорбил Советский союз или, может быть, исказил исторические факты?

С. Михалков: Ничто не может меня волновать в книге господина Солженицына «Архипелаг Гулаг». Я не вижу в ней художественных достоинств, но вот оскорбить мою страну и исказить историческую действительность ему удалось. Как, впрочем, это удавалось Солженицыну во многом, что выходило из-под его пера в последние годы.

Но я не могу оставаться равнодушным, молчаливым свидетелем того, как г‑н Солженицын издевается над советским обществом и советским строем. Он не видит в истории моей страны ничего, кроме тюрем и лагерей. И изображает Советский Союз как одну большую тюрьму, а народ — в виде толпы бессловесных, покорных рабов. Г‑н Солженицын заливает одной лишь черной краской все, во имя чего совершалась Октябрьская революция 1917 года, во имя чего советский народ понес такие неслыханные жертвы во время второй мировой войны. По моему убеждению, делает он это сознательно, ибо сам стоит в одном ряду с теми, кто не принимает наш социалистический строй, с теми, для кого Октябрьская революция явилась личной трагедией, а не великой народной победой.

У каждого народа есть свои герои и свои предатели. Встав на путь предательства, г‑н Солженицын, как мне кажется, понял, что только этот путь, а не подлинная литература, которая всегда служит народу, может привлечь к нему внимание, надеть на него терновый венец «мученика» и «пророка», бесстрашно и безнаказанно вещающего на весь мир о несостоятельности советского образа жизни.

Г‑н Солженицын добился своего. Прежде всего он привлек к себе внимание реакционных кругов. И скоро стало ясно, что означенный «мученик» является всего-навсего политической марионеткой, и я хорошо себе представляю, кто держит в руках те ниточки, которые приводят в движение язык и перо г‑на Солженицына.

«Шпигель»: В книге ведь в первую очередь критикуются злодеяния Сталина, которые были разоблачены вашими коллегами-писателями, и они, писатели, не стали оппозиционерами Советского Союза. Вы предпочитаете умеренную критику и не хотите полного расчета с прошлым?

С. Михалков: Начну с того, что Коммунистическая партия Советского союза сама во всеуслышание осудила серьезные ошибки, допущенные в период культа личности Сталина. Многие советские литераторы действительно писали в своих произведениях о нарушениях социалистической законности, имевших место в те времена. И они не стали врагами Советского союза, потому что исходили из верной, объективной оценки и прошлого, и настоящего. И даже трудная судьба некоторых писателей, на себе испытавших тяжесть несправедливых обвинений, не заслонила от них правду нашей жизни — не озлобила их, не сделала их «солженицыными», ибо они, как и весь народ, верят, что то, что было, никогда больше не повторится. И у нас нет никаких оснований снова и снова возвращаться к самобичеванию.

Что касается умеренной критики, то считаю, что таковой вообще нет. Есть критика объективная и есть критика тенденциозная, злобная, клеветническая. Я — за объективную критику, за критику позитивную. По поводу полного расчета с прошлым скажу, что это — не чье-нибудь, а наше прошлое со всеми его достижениями, победами и недостатками. И советский человек вовсе не собирается его перечеркивать, потому что он горд тем, чем стала сегодня его страна, его Родина.

Я, к примеру, хорошо понимаю чувства истинного немца, который гордится своей землей, несмотря на то, что на ней происходило в разные времена. Вряд ли ему пришлась бы по душе книга, в которой о его народе было бы написано столь пренебрежительно, столь желчно, как это сделал, например, г‑н Солженицын в своей пьесе «Пир победителей» о русском народе.

«Шпигель»: Сводится ли возмущение также к тому, что Солженицын утверждает, что террор во времена Сталина якобы начался в СССР еще при Ленине?

С. Михалков: Любая революция, как известно, — дело не бескровное. Народ, берущий в руки власть, действует тем же оружием, каким действует его враг, защищающий свои интересы. Русская революция 1917 года дала народу не только идеи, но и право защищать эти идеи с оружием в руках.

Г‑н Солженицын называет террором революционную классовую борьбу трудящихся. А как тогда назвать методы, которыми действовали интервенты четырнадцати держав, Деникин, Колчак, Махно, Петлюра, Корнилов и прочие враги новой рабоче-крестьянской власти? Не они ли, объявив белый террор, сжигали в паровозных топках и закапывали живьем в землю свои жертвы, не они ли вешали беззащитных на городских фонарях; выкалывали глаза, расстреливали без суда и следствия, пытали людей только за то, что эти люди решили на век покончить с царским самодержавием?

Читая сегодня Солженицына, невольно приходишь к мысли, что на заре Советской власти красное знамя было бы не его знаменем.

Бесспорно, что молодая Советская республика не могла бы отстоять себя одними лозунгами. И нас не может не возмущать провокационная оценка революционных событий в России, к которой прибегает г‑н Солженицын.

«Шпигель»: Хрущев, который сам осудил злодеяния Сталина, разрешил Солженицыну напечатать в Советском Союзе его первую книгу «Один день Ивана Денисовича». Почему ему не разрешают издавать его последующие произведения на его родине?

С. Михалков: Мне думается, что и Хрущев, если бы ему довелось читать последующие произведения г‑на Солженицына, воздержался бы от их публикации. Если первая повесть Солженицына еще представляла некоторый интерес новизной темы, попыткой автора раскрыть характер невинно осужденных простых людей, безропотно подчинившихся своей судьбе, то последующие произведения Солженицына от одного к другому все откровеннее давали понять о непринятии автором самого существа советского общества. Встав на этот путь и подкрепляя свою позицию всевозможными открытыми письмами и заявлениями, дискредитирующими советскую действительность, г‑н Солженицын в конце концов откровенно перешел в лагерь реакции, в антисоветский лагерь.

Естественно, что произведения такого автора было бы по меньшей мере странно издавать в нашей стране, в народных издательствах, на народные деньги.

«Шпигель»: В «Литературной газете» Солженицын был назван литературным власовцем и антисоветчиком. Эти упреки оправданны?

С. Михалков: Генерал-предатель Власов возглавляя отряды, сражавшиеся на стороне гитлеровской армии против советского народа во время второй мировой войны. Этих изменников, сменивших форму солдат Советской Армии на мундиры «освободителей России», народ прозвал «власовцами».

Солженицын сегодня фактически находится в рядах подобных «освободителей». И, на мой взгляд, он с полным основанием может быть назван литературным власовцем.

«Шпигель»: С советской стороны Солженицын и западная печать подвергаются критике за то, что они опубликованием книги «Архипелаг Гулаг» и статьями в связи с этим опубликованием хотят помешать политике советского Союза в деле разрядки международной напряженности. Эта логика нам непонятна. Одно другое не исключает?

С. Михалков: Возня на Западе вокруг Солженицына и его новой книги, судя по ее масштабам, явно подготовлена и организована. Это видно невооруженным глазом. А раз это так, значит, она кому-то нужна.

Я не думаю, что все солженицыны вместе взятые могут существенно помешать процессу разрядки международной напряженности. Но некоторым политическим кругам, по-видимому, выгодно привлечь внимание к произведению человека, живущего в СССР и якобы правдиво рисующего картину жизни в стране, где «попраны человеческие права» и миролюбивые отношения с которой якобы противоречат интересам западных государств. Я не думаю, чтобы «Шпигель», публикуя отрывки из книги «Архипелаг Гулаг», стремился вызвать симпатии у своих читателей к Советскому Союзу и тем самым, к примеру, увеличить приток туристов из ФРГ в СССР.

Советские писатели вместе со всеми гражданами моей страны отлично видят провокационный характер нового выступления г‑на Солженицына. И наше возмущение этой очередной антисоветской провокацией вполне оправданно.

«Шпигель»: Какие цели преследуют журналисты и литераторы вашей страны, остро критикуя Солженицына? Великий Советский Союз может не бояться какого-то Солженицына.

С. Михалков: Поскольку западные средства информации широко пропагандируют клеветнические взгляды Солженицына, живущего в СССР, постольку советские писатели и журналисты считают своим долгом дать свою оценку и произведению, и поведению Солженицына.

Если бы автор «Архипелага Гулаг» жил где-нибудь в Цюрихе, где имеет контору его адвокат, то вряд ли его фигура привлекла бы внимание советской общественности. В кругу себе подобных по ту сторону советской границы он не был бы более заметен, чем другие литераторы-антисоветчики. Подозреваю, что в этом случае г‑ну Солженицыну пришлось бы долго обивать пороги издательств со своими рукописями. И цена им была бы другая.

Вы спрашиваете, боимся ли мы Солженицына. Мы его не боимся, но он нам надоел.

«Шпигель»: Вы думаете, Солженицын отвергает все, что дала Октябрьская революция. Как могло произойти, что убежденный коммунист превратился в антикоммуниста? Может быть, исключение его из Союза писателей и его изоляция были ошибкой?

С. Михалков: У меня нет сомнений в том, что советский строй и политика нашей Коммунистической партии чужды Солженицыну. Вот почему он отвергает или не замечает, или не хочет видеть то, что дал Великий Октябрь нашему народу. Убежденный коммунист не может стать антикоммунистом. Коммунистом Солженицын никогда не был… Об этом убедительно говорит его истинное лицо. Ошибкой было не исключение Солженицына из Союза писателей СССР, а его преждевременный прием в члены союза.

«Шпигель»: Солженицын убежден, что его «Архипелаг Гулаг» будет когда-нибудь издан и в Советском Союзе. Вы верите в это?

С. Михалков: А зачем?

* * *

На вопрос «Советской культуры» об отношении к Указу Президиума Верховного совета СССР о лишении А. Солженицына советского гражданства Сергей Владимирович Михалков ответил:

«Как известно, 13 февраля с. г. Солженицын был выдворен за пределы Советского Союза и попал наконец в ту питательную среду, которая его в течение ряда лет последовательно подстрекала и активно поддерживала. В нынешних условиях на реакционном идеологическом рынке этот политический отщепенец представляет собой в определенном смысле уже «уцененный товар». Мы были свидетелями его морального и гражданского падения, и нет сомнения в том, что рано или поздно мы явимся очевидцами его неминуемого, бесславного забвения: он так или иначе будет вынужден разделить судьбу многих иждивенцев международного антисоветизма».

«Советская культура» 19 февраля 1974 г.

Солженицын «цитирует»

В недавно опубликованной книге «Архипелаг Гулаг» ее автор Солженицын, пытаясь придать видимость правдоподобия своим домыслам, ссылается на труды и документы Владимира Ильича Ленина. Некоторые читатели могут не знать досконально истории СССР. На это и надеется Солженицын, произвольно и извращенно толкуя ее. Но он забывает о том, что Ленина во всем мире не только чтят, но и читают. А это дает возможность показать на фактах, которые любой заинтересованный человек может легко проверить, насколько лживы и искаженны утверждения, содержащиеся в «Архипелаге Гулаг».

С точки зрения Солженицына, главной и определяющей всю историю СССР, чертой, начиная с 1918 года, было господство террора, направленного против всех слоев общества — и против рабочих, взявших власть в свои руки (см. «Архипелаг», стр. 40), и против кулаков, называемых Солженицыным «лучшими хлеборобами» (см. там же, стр. 67), и против интеллигенции, т. е. против всех, в том числе и трудящихся социальных групп. Этот террор, по Солженицыну, характерен для всей истории Советского государства, в которой «поток 37‑го — 38‑го ни единственным был, ни даже главным» (там же, стр. 37).

А у истоков этого террора, как утверждается в «Архипелаге Гулаг», стоял не кто иной, как… Владимир Ильич Ленин, якобы не только санкционировавший, но и теоретически обосновавший его необходимость в новом обществе. Солженицын даже приводит «цитату» из Ленина: «Террор — это средство убеждения» — и дает ссылку: 39 том, стр. 404—405.

Посмотрим, что в действительности пишет. Ленин в указанном месте.

Он пишет о войсках интервентов и контрреволюционеров, действовавших тогда на территории России: «Если бы мы попробовали на эти войска, созданные международным хищничеством, озверевшие от войны, действовать словами, убеждением, воздействовать как-нибудь иначе, не террором, мы бы не продержались и двух месяцев, мы были бы глупцами». И дальше: «Террор навязан нам терроризмом Антанты, террором всемирно могущественного капитализма… И всякий шаг в наших победах над этой первопричиной и причиной террора будет неизбежно сопровождаться тем, что мы будем обходиться в своем управлении без этого средства убеждения и воздействия» (т. 39, стр. 404—405). Значит, убеждение и воздействие на открытых врагов революции и Советского государства (а отнюдь не на трудящихся), на тех, для кого иное «убеждение», кроме насилия, не только бесполезно, но и вредно. Такова подлинная сущность ленинских слов, сознательно извращенных Солженицыным.

Далее, в обоснование той же клеветнической идеи, Солженицын приводит две записки Ленина народному комиссару юстиции Д. Курскому (у Солженицына значится: Л. Курскому). В этих записках идет речь о содержании статей Уголовного кодекса РСФСР, трактующих применение смертной казни. Солженицын заявляет, что эти записки одни «из последних, земных распоряжений еще не охваченного болезнью Ленина, важная часть его политического завещания» (см. «Архипелаг Гулаг», стр. 357). Посмотрим же, в каком ряду среди других работ находятся в деятельности Ленина в мае 1922 г. эти документы. Здесь и вопросы внешней торговли (т. 45, стр. 188), и Генуэзская конференция (т. 45, стр. 192), и развитие радиотехники (т. 45, стр. 194), и сокращение численности армии (т. 45, стр. 202). А всего, после этих «последних земных» документов, Ленин написал (имеется в виду только опубликованное) более 80 работ. Так что с «политическим завещанием» ничего не выходит. Эти записки — малая часть огромной деловой переписки, ведшейся тогда Лениным.

Если рассмотреть содержание этих записок, то самая простая добросовестность должна была бы побудить Солженицына сообщить читателям, что применение смертной казни (с заменой высылки за границу) Ленин предлагал установить за подкуп печати и вербовку агентов, за подготовку войны (см. т. 45, стр. 189), т. е. за весьма тяжкие преступления, караемые во многих странах точно так же. В то же время Ленин предлагал дать «политически-правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы» (т. 45, стр. 190). Однако как раз эти ленинские положения Солженицын оставляет без всяких комментариев. Это — еще одно свидетельство его недобросовестности.

Наконец, он идет на откровенный подлог уже в отношении целой, сравнительно большой работы Ленина. Он, ни много ни мало, утверждает, что Ленин еще в 1918 г. «провозгласил общую цель» очистки земли российской от всяких вредных «насекомых»! А под насекомыми, по мнению Солженицына, Ленин понимал не только всех классово-чуждых, но также и «рабочих, отлынивающих от работы», например, «наборщиков питерских типографий» («Архипелаг», стр. 40). И далее: «Усматривая и подсказывая основные направления кары, Владимир Ильич предлагал нахождение лучших мер очистки сделать объектом соревнования «коммун и общин» (там же). Таким образом, по Солженицыну, не было у Ленина другой задачи, как борьба не только против «классово-чуждых», но и против самих рабочих, пришедших в России к власти.

Цитата, приведенная Солженицыным, взята из ленинской статьи «Как организовать соревнование?» (январь 1918 г.). Чему же посвящена эта статья? Ленин пишет в ней о соревновании, как той новой движущей силе общественного развития, которая в условиях власти рабочих и крестьян дает возможность «втянуть действительно большинство трудящихся на арену такой работы, где они могут проявить себя, развернуть свои способности, обнаружить таланты, которых в народе — непочатый родник…» (т. 35, стр. 195). Что это за работа? Ленин отвечает ясно и четко: «…работа на себя, и притом работа, опирающаяся на все завоевания новейшей науки и техники» (т. 35, стр. 196). Именно в этой работе «может проявить себя человек труда, может разогнуть немного спину, может выпрямиться, может почувствовать себя человеком» (т. 35, стр. 196).

Но революция в России произошла не в безвоздушном пространстве. Россия была окружена кольцом враждебных ей сил. Начиналась гражданская война. И в этих условиях молодая Советская республика была вынуждена вести жестокую борьбу со всеми враждебными ей элементами. Ленин не раз говорил, что принуждение и террор не характерны для самого социализма, а навязаны ему противником. Если контрреволюционеры «практиковали террор против рабочих, солдат и крестьян в интересах кучки помещиков и банкиров…», то «Советская власть применяет решительные меры против помещиков, мародеров и их прислужников — в интересах рабочих, солдат и крестьян» (т. 35, стр. 186).

Против кого же направлены ленинские слова, сознательно искаженные Солженицыным? Вот что пишет Ленин: «Война не на жизнь, а на смерть богатым и их прихлебателям, буржуазным интеллигентам, война жуликам, тунеядцам и хулиганам» (т. 35, стр. 200). Вот каких «насекомых» имеет в виду Ленин. И вот кого тщится взять под защиту Солженицын. Важно отметить, что Ленин, призывая к борьбе с ворами и тунеядцами, отнюдь не исключает возможности «быстрого исправления исправимых элементов из богачей, буржуазных интеллигентов, жуликов и хулиганов» (т. 35, стр. 204). Но об этом Солженицын молчит. Вырвав из текста ленинской статьи кажущиеся ему «подходящими» слова, он совершает самый тривиальный подлог, ни слова не говоря о том, о чем же в действительности говорится в статье, за кого и против кого она направлена.

Субъект, совершивший подлог в деловых бумагах, карается по закону во всех странах мира. Подлог в литературном опусе неизбежно влечет за собой презрение к совершившему их со стороны честных людей. Солженицын уже снискал себе презрение советских людей. Несомненно, что люди доброй воли других стран мира, увидев подлинный смысл писаний этого сочинителя, испытают по отношению к нему то же чувство.

Лев СУВОРОВ, доктор философских наук, профессор. (АПН)

Если подходить с меркой социалиста…

Здравую мысль высказал на днях читатель одной лондонской газеты. «Настала пора, — заметил он, — взглянуть на Солженицына с решительностью социалиста».

Именно настала пора.

Тем более, что автор сам максимально облегчил такую задачу. В последней книге «Архипелаг Гулаг» Солженицын предельно откровенен, если не считать нескольких мест, когда он не решается высказать до конца свою мысль и останавливается на полуслове.

Так, рассуждая о «благословенности» военных поражений, он называет «несчастьем для России» победу Петра I над шведами, победу русской армии над Наполеоном и… на этом замолкает. Солженицыну не хватает духа продолжать перечень побед и дать прямой ответ на главный вопрос: разгром нацистской Германии — тоже несчастье для советского народа? Содержание книги не вызывает сомнений: на этот вопрос. Солженицын отвечает: «Да, и победа над нацизмом тоже несчастье». Его симпатии на стороне власовцев — предателей, служивших в годы войны нацистам.

Солженицына называли на Западе антисталинистом, утверждали, что он лишь против извращений культа личности, обходя при этом молчанием, что культ личности осужден XX съездом КПСС. Солженицын никогда не обладал монополией на разработку этой темы в нашей литературе. Достаточно назвать «Крымские записи» Георгия Шелеста или «Повесть о пережитом» Бориса Дьякова, людей, испытавших куда больше Солженицына. Однако к этим книгам западные пропагандисты отнеслись прохладно. Показывать извращения культа личности само по себе еще недостаточно, чтобы получить похвалу от наших недоброжелателей за рубежом. Ради чего показывать? Вот в чем вопрос. Г. Шелест, Б. Дьяков и другие советские авторы ставили перед собой одну цель: вытравить из нашей жизни все, что мешало двигаться вперед, сковывало, силы и возможности социалистического общества.

Иную цель преследует в последней книге А. Солженицын. Желчно отвергает он все советское — со дня революции по сегодняшний день. Социалистическая революция 1917 года, с удовольствием цитирует он, «историческое несчастье» (опять те же слова!). Пятилетние планы? — «…взбалмошные, нереальные проекты». В своей озлобленности он договаривается до того, будто Сталин склонял нацистскую Германию к объявлению войны СССР: Гитлер, выходит, и не виноват! Чего здесь больше? Личной обиды на Советскую власть и советский народ? Или потомок крупных северокавказских землевладельцев сводит классовые счеты с рабочим государством?

Классовая слепота не дает Солженицыну осмыслить простейшие, казалось бы, факты. 1921‑й год. Рабочий митинг в Ярославле. Представитель ЦК, как пишет автор, критикует рабочих за их разболтанность, требует сверхурочной работы и строгой трудовой дисциплины (шла гражданская война, страна была в кольце врагов). «Это вызывало восторг митинга и аплодисменты», — презрительно замечает Солженицын. Не способен понять, что рабочие трудятся не на хозяина, а на себя. Это их предприятие. Солженицын подходит к ним с узкой меркой частного владельца и не видит, как безнадежно устарела она.

Если подходить к самому Солженицыну с меркой социалиста, то следует совершенно определенно сказать: он выступает против социализма и в СССР, и в других странах. Общеизвестно его одобрение реакции в Чили, его поддержка американской агрессии во Вьетнаме.

Солженицын уверяет: «Хуже всего на земле быть русским». Весь остальной мир, судя по всему, так не думает. Иначе почему к нам, русским, такое внимание?

Скажите, какая газета «свободного мира» заметила расправу над чилийским поэтом и певцом Виктором Хара? Прежде чем расстрелять, его зверски пытали. И ни одного протеста в западной прессе. Какой из журналов рассказал о недавних арестах уругвайских писателей?

Контрасты, не правда ли?

О нас, русских, «заботятся» на каждом шагу — и Би-би-си, и империя Шпрингера, и всякие «дейли». С нас сдувают каждую пылинку. Быть русским — значит постоянно находиться в центре внимания. Но как ни лестно для нашего национального чувства, дело все же, как мы понимаем, не в национальности. До 1917 года, до социалистической революции, мы тоже были русскими, но сверхинтереса к нам не замечали.

Мы сразу попали в фокус, как только приступили к строительству социалистического общества, как только бросили вызов старому миру. Чего только не было: и фальшивые письма Коминтерна, и фальшивые мемуары, и книги, наконец, подлинные, но с не менее фальшивым содержанием.

Случай с Солженицыным не является исключительным. Рабочему движению во многих странах приходилось расставаться с теми или иными перебежчиками. В частности, британское рабочее движение выдворило из своих рядов известного Р. Макдональда за его антисоциалистические взгляды, за его антирабочую деятельность.

С Солженицыным произошло похожее.

Николай ЕФИМОВ, (АПН)

Коллективизация и кулачество

В 1967 году мне пришлось побывать в селе Красавка Саратовской области. Старый колхозник Иван Ковалев мне сказал: «Когда проводили коллективизацию, одни шли в колхоз сознательно, другие шли потому, что все шли, но в душе было жалко отдавать в колхоз и лошадь, и борону, и т. п. Но сейчас если сказать любому: даем тебе лошадей, весь инвентарь, землю, выходи из колхоза и веди сам свое хозяйство — все равно теперь из колхоза уже никто не пойдет».

И вот, спустя 40 лет после коллективизации сельского хозяйства в СССР, выступает Александр Солженицын с книгой «Архипелаг Гулаг», претендующей, по заявлению автора, сделанному иностранным корреспондентам, на объективное, общечеловеческое освещение событий. На самом же деле он пишет сугубо субъективистски.

Солженицын в своей книге представляет события, связанные с коллективизацией сельского хозяйства, следующим образом: в советской деревне в 1928 году, с одной стороны, были «крепкие в хозяйстве, крепкие в труде и даже просто в своих убеждениях» крестьяне, «чей хлеб Россия и ела в 1928 году», они были «самые физически ловкие и по своей независимости опасные для колхозного руководства». Эти люди, по словам автора, составляли «суть деревни, ее энергию, ее смекалку, ее трудолюбие, ее сопротивление и совесть», и им дали «кличку кулак». С другой стороны, существовали «неудачники», «бездельники», которые потому и бедствовали. И вот эти «местные неудачники и приезжие городские люди» стали «выбрасывать в северное безлюдье, в тундру и в тайгу» крепких мужиков, «их вывезли и коллективизация была проведена».

В утверждениях Солженицына, за исключением того, что кулаков действительно переселили в более отдаленные районы страны, нет ни доли истины. Как же происходила коллективизация на самом деле?

В деревнях дореволюционной России, наряду с помещиками, т. е. крупными землевладельцами, жили богатые крестьяне, или, как их называли уже тогда, — кулаки. Они имели много земли, скота и не обходились без наемной рабочей силы. Вторую группу составляли середняки, т. е. крепкие крестьяне, которые сами вели хозяйство и не прибегали к наемному труду. К третьей группе принадлежали крестьяне-бедняки, хозяйство которых было малым и скудным. Им приходилось работать у помещиков и кулаков, порой только за кусок хлеба. Из всех крестьянских хозяйства 65% составляли бедняки, 20% — середняки и 15% — кулаки («Сельское хозяйство СССР». Стат. сборник, 1960, стр. 8).

В результате социалистической революции 1917 года земля была национализирована и разделена между крестьянами по едокам (т. е. по количеству членов семьи). Но другое крестьянское имущество осталось в руках прежних владельцев.

Уже в 1928 г. на 25,6 млн. частных крестьянских хозяйств 60% составляли середняцкие, 35% — бедняцкие и только 4% — кулацкие.

Таким образом, те, кто, по словам Солженицына, «составляли суть деревни» были в абсолютном меньшинстве.

В период гражданской войны и иностранной интервенции кулаки саботировали поставку хлеба молодой Советской республике. Они выступали с оружием в руках на стороне белогвардейцев и интервентов против Советского государства, убивали сельских революционеров, их семьи, не щадили ни женщин, ни стариков, ни детей.

В конце двадцатых годов кормили страну хлебом главным образом крестьяне-середняки и бедняки. Кулаки же давали лишь ⅕ товарного хлеба. Они придерживали излишки хлеба, чтобы создавать затруднения и потом продавать их на черном рынке по спекулятивным ценам.

Стало очевидным, что только создание крупных социалистических хозяйств — совхозов и колхозов — могло вывести страну из продовольственных затруднений. Имевшиеся коллективные хозяйства проявили себя как высокотоварные. Уже в 1926—27 гг. товарность колхозов и совхозов по производству зерна составляла 47,2% против 20% в кулацких хозяйствах и 11,2% в единоличных хозяйствах середняков и бедняков.

В 1927 г. XV съезд Коммунистической партии взял курс на коллективизацию сельского хозяйства. Советское государство оказывало экономическую помощь крестьянским кооперативам. Были созданы товарищества по совместной обработке земли. В результате бедняки и середняки стали массами вступать в колхозы.

И если в 1928 году колхозы и совхозы производили товарного хлеба 95 млн. бушелей, то в 1929 г. они уже давали 212 млн., а в 1930 г. — 697 млн. бушелей, что составляло свыше 50% товарного хлеба в стране.

Сплошная коллективизация подрывала устои кулацких хозяйств. Поэтому кулаки выступали против коллективизации, поджигали колхозные поля, фермы, дома коммунистов, комсомольцев, активистов колхозного движения.

Своим переселением в отдаленные районы, о чем упоминает Солженицын, кулаки обязаны тем зверствам и бесчинствам, которые они чинили. Солженицын же пытается представить ход событий так, что якобы ни с того ни с сего «лучших хлеборобов стали хватать с семьями и безо всякого имущества, голыми, выбрасывать в северное безлюдье, в тундру и в тайгу».