Маленький человек (История одного ребенка)

— А Жак?

— Жак-осел!.. То-есть Жак, в сущности, добрый малый… Да не раскрывайся же, чорт возьми!.. Положение его недурно. Но он вечно плачет. Впрочем, он очень доволен. Директор взял его в секретари… Он должен только писать под его диктовку… Довольно приятная работа.

— Так он всю свою жизнь будет писать под диктовку, бедный Жак!..

И Маленький Человек смеется от всей души. Глядя на него, Эйсет смеется, продолжая бранить проклятое одеяло, которое вечно сползает…

О, благодатная больница! Какие восхитительные часы Маленький Человек проводит под голубыми занавесками своей кровати!.. Эйсет не оставляет его, он проводит с ним весь день, сидя у его изголовья, и Маленькому Человеку хотелось бы, чтобы он всегда сидел тут… Увы! это невозможно. Общество Виноторговцев требует своего приказчика. Надо ехать, продолжать путешествие по Севеннам.

После отъезда отца юноша остается совершенно одиноким среди тишины больницы. Он проводит дни, читая в большом кресле, придвинутом к окну. Утром и вечером желтая мадам Касань приносит ему еду. Маленький Человек выпивает чашку бульона, съедает крылышко цыпленка и говорит: «Благодарю вас, мадам». И ничего более. От этой женщины веет лихорадкой, и она не нравится ему. Он даже не смотрит на нее.

Но однажды утром, когда он по обыкновению сухо произносит свое: «благодарю вас, мадам», не отрывая глаз от своей книги, он, к удивлению своему, слышит мягкий голос, спрашивающий: «Как вы чувствуете себя сегодня, господин Даниель?»

Маленький Человек поднимает голову и — угадайте, кого он видит?.. Черные Глаза, да, Черные Глаза, неподвижные и улыбающиеся, смотрят на него!

Черные Глаза объявляют Маленькому Человеку, что желтая женщина больна, и что они заменяют ее. Они добавляют, опускаясь все ниже, что очень радуются выздоровлению господина Даниеля. Затем они удаляются с почтительным поклоном, заявляя, что вернутся в тот же вечер. Они действительно приходят вечером, приходят и на следующее утро и вечером следующего дня. Маленький Человек в восторге. Он благословляет свою болезнь, болезнь желтой женщины, все болезни в мире. Если бы никто не заболел, он не наслаждался бы близостью Черных Глаз!

О, благодатная больница! Какие восхитительные часы Маленький Человек проводит в большом кресле для выздоравливающих, пододвинутом к окну!.. Утром в Черных Глазах под длинными ресницами множество искр, светящихся на солнце; вечером Черные Глаза горят мягким светом, точно звезды на темном небе… Маленький Человек грезит о них всю ночь, они не дают ему спать. На рассвете он просыпается, чтобы приготовиться к их приходу. Ему так много нужно сказать Черным Глазам!.. Но, когда они приходят, он не говорит ничего.

Черные Глаза точно удивляются этому молчанию. Они приходят и уходят, находят тысячу предлогов, чтобы оставаться при больном, надеясь, что он заговорит. Но Маленький Человек не решается говорить.

Иногда, правда, он собирается с духом и храбро начинает: «Мадемуазель»…

Черные Глаза вспыхивают, смотрят на него, улыбаясь. Но от этой улыбки несчастный теряется и бормочет дрожащим голосом: «Благодарю вас за внимание ко мне», или: «Сегодня бульон превосходен».

Тогда Черные Глаза делают хорошенькую гримасу, которая означает: «Как! И больше ничего?» И они удаляются со вздохом.

Оставшись один, Маленький Человек приходит в отчаяние. «О, завтра, завтра я обязательно скажу им!»

И завтра повторяется то же самое.

Наконец, обессиленный внутренней борьбой, чувствуя, что у него никогда не хватит мужества высказать Черным Глазам все, что он чувствует, Маленький Человек решается написать им… Однажды вечером он требует бумаги и чернил, чтобы написать важное письмо — о, чрезвычайно важное!.. Черные Глаза, повидимому, угадали содержание этого письма, — они улыбаются так лукаво, эти Черные Глаза… Живо бросаются они за бумагой и чернилами, кладут их перед больным и убегают со смехом.

Маленький Человек принимается писать. Он пишет всю ночь, но, когда наступает утро, он замечает, что это нескончаемое письмо содержит только три слова… понимаете ли, три слова! Но это самые красноречивые слова в мире, и он рассчитывает на их силу.

Черные Глаза сейчас придут… Маленький Человек очень взволнован; он приготовил свое письмо и твердо решил передать его Черным Глазам, как только они придут… Он видит уже, как это произойдет. Черные Глаза войдут и поставят бульон и цыпленка на стол. «Здравствуйте, господин Даниель!..»: Тогда он скажет: «Прелестные Черные Глаза, вот письмо для вас…»

Но, тсс! Легкие шаги в коридоре… Черные Глаза приближаются… Маленький Человек держит письмо в руке. Сердце его бьется, ему кажется, что он сейчас умрет…

Дверь отворяется… О, ужас!..

Вместо Черных Глаз входит старая волшебница в очках.

Маленький Человек не осмеливается спросить о Черных Глазах, но он ужасно опечален… Почему они не пришли?.. Он с нетерпением ждет вечера. Увы! Черные Глаза не показываются вечером, нет их и в следующие дни… не будет никогда…

Их прогнали, отослали в воспитательный дом, где их продержат четыре года, до совершеннолетия… Черные Глаза крали сахар!..

Прощайте, чудные дни в больнице! Черные Глаза ушли, и в довершение несчастья ученики возвращаются… Неужели начинается учение?.. О, как скоро пролетели каникулы!..

В первый раз после шести недель Маленький Человек сходит вниз, во двор, бледный, исхудалый, в полном смысле слова — маленький человек… Коллеж точно просыпается от сна. Его моют сверху донизу. Коридоры залиты водой. Ключи Вио попрежнему неистово бренчат. Этот ужасный человек воспользовался каникулами, чтобы прибавить несколько статей к своему уставу и несколько ключей к своей связке. Берегись, Маленький Человек!

Каждый день прибывают ученики… к подъезду то-и-дело подъезжают кареты и шарабаны… Несколько прежних учеников не явилось, вместо них поступили новые. Снова образуются отделения. Как и в прошлом году, Маленькому Человеку предоставляется средний класс. Бедная пешка дрожит при одной мысли об этом. Впрочем, как знать? Быть может, дети будут не так злы в этом году.

В день открытия классов в церкви — торжественное богослужение, обедня святому духу… Вон, директор в прекрасном черном фраке с серебряным значком в форме пальмы в петличке. За ним профессора в парадных мантиях; профессор второго курса вздумал явиться в светлых перчатках и причудливой шляпе. У Вио недовольный вид. Стоя среди учеников в глубине церкви, Маленький Человек с завистью смотрит на величественные мантии, на серебряные значки. Когда же он-то будет профессором?.. Когда удастся ему восстановить домашний очаг? Увы! сколько еще придется потратить времени и труда! Маленького Человека охватывает тоска; звуки органа так сильно действуют на него, что он готов заплакать… Вдруг, в том углу, где находится хор, он замечает прекрасное, обезображенное лицо, которое смотрит на него с улыбкой… Эта улыбка успокаивает Маленького Человека, встреча с аббатом Жерманом ободряет и освежает его.

Два дня спустя — новое торжество: именины директора… Весь коллеж с незапамятных, времен празднует святого Феофила на траве, захватив холодные закуски и лиможское вино. В этот раз, как и в прежние годы, директор не щадит ничего, чтобы обставить по возможности торжественно семейный праздник, который удовлетворяет великодушным порывам его сердца, не причиняя вреда интересам коллежа. На рассвете учителя и ученики усаживаются в большие телеги, украшенные пестрыми флагами, и едут, таща за собой два фургона, нагруженные корзинами с шипучим вином и съестными припасами… Впереди, в первой телеге — генералитет и музыка. Раздается приказание музыкантам играть погромче. Бичи хлопают, бубенчики звенят, груды тарелок стучат, ударяясь о жестяные кастрюли. Все горожане в ночных колпаках бросаются к окнам, чтобы увидеть процессию.

Местом для торжества избрана поляна. По прибытии расстилаются скатерти на траве; дети помирают со смеха при виде профессоров, сидящих на земле, среди фиалок, как школьники… Раздают куски пирога; пробки выскакивают. Глаза разгораются, говорят очень много… Только Маленький Человек имеет озабоченный вид среди всеобщего возбуждения. Вдруг он сильно краснеет… Директор поднимается с места, держа какую-то бумагу в руках.

— Господа, мне только что передали стихи анонимного поэта. Оказывается, что наш Пиндар, господин Вио, имеет в этом году соперника. Хотя стихи эти слишком лестны для меня, я прошу у вас позволения прочесть их.

— Да, да… читайте! читайте!..

И директор начинает читать своим звучным голосом.

Стихи эти являются довольно ловким восхвалением директора и всех профессоров. Каждому из них — по цветочку. Даже волшебница в очках не забыта; она названа «ангелом трапезной», и это звучит прелестно.

Раздаются продолжительные аплодисменты. Несколько голосов требуют автора. Маленький Человек встает, красный, как гранат, и робко кланяется. Все шумно приветствуют его. Маленький Человек сделался героем дня. Директор хочет обнять его, профессора жмут ему руку. Профессор второго класса просит у него копию его стихотворения для напечатания его в журнале. Маленький Человек очень счастлив; весь этот фимиам бросается ему в голову вместе с парами вина. Только — и это несколько отрезвляет его — ему слышится среди шума голос аббата Жермана: «Болван! Болван!» Да ключи Вио особенно свирепо бренчат.

Когда взрыв всеобщего энтузиазма успокаивается, директор призывает к тишине.

— Теперь ваша очередь, господин Вио! После веселой музы — серьезная муза.

Вио вынимает из кармана переплетенную тетрадь, многообещающую по внешнему виду, и начинает читать, бросив ожесточенный взгляд на Маленького Человека.

Произведение Вио — идиллия в честь устава. Два ученика, Менальк и Дорильяс, беседуют друг с другом… Менальк — ученик школы, где процветает устав; Дорильяс — ученик другой школы, в которой нет устава… Менальк перечисляет суровые блага строгой дисциплины, Дорильяс — бесплодные радости сумасбродной свободы.

В конце концов, Дорильяс разбит. Он вручает победителю приз, и оба, соединяя голоса, поют радостный гимн в честь устава.

Поэма кончена… Гробовое молчание!.. Во время чтения дети унесли свои тарелки на противоположный конец поляны и спокойно уплетают свои пироги, нисколько не заботясь о Менальке и Дорильясе. Вио смотрит на них с горькой улыбкой… Профессора выслушали со вниманием, но ни у одного из них не хватает мужества аплодировать… Злосчастный Вио! Это настоящий провал!.. Директор старается утешить его:

— Тема очень сухая, господа, но поэт прекрасно справился с ней.

— Я нахожу идиллию прекрасной, — говорит, не краснея, Маленький Человек, которого теперь пугает собственный успех.

Совершенно бесполезная подлость! Вио не нуждается в утешении. Он молча кланяется; горькая улыбка не сходит с его лица… И вечером, возвращаясь среди пения учеников, звуков музыки и грохота телег по мостовой уснувшего города, Маленький Человек слышит в темноте бренчанье озлобленных ключей своего соперника: «Дзинь! двинь! двинь! Вы поплатитесь за это, господин поэт!»

IX. ДЕЛО БУКУАРАНА

День святого Феофила был последним днем каникул.

За ними наступили печальные дни, точно пост после масляницы. Все как-то чувствовали себя не в своей тарелке, — и учителя, и ученики. После двухмесячного отдыха коллеж не сразу принял свой обычный вид. Машина действовала плохо, как механизм старых, давно не заведенных часов. Мало-по-малу, однако, благодаря усилиям Вио, все вошло в прежнюю колею. Каждый день в одни и те ше часы, при звуках одного и того же колокола отворялись маленькие двери в разные дворы коллежа, и дети выходили попарно, точно деревянные солдатики, проходили рядами в тени деревьев и затем, когда снова раздавался звон колокола «динь-динь-динь!», исчезали в маленьких дверях. «Динь-динь-динь! Вставайте! Динь-динь-динь! Ложитесь! Динь-динь-динь! Занимайтесь! Динь-динь-динь! Играйте!» И так в течение целого года.

Устав торжествовал. Как был бы счастлив ученик Менальк под руководством Вио в образцовом сарландском коллеже!

Я один составлял темное пятно на светлом фоне. Класс мой шел плохо. Эти ужасные «средние» возвратились из своих гор еще более отвратительными, более грубыми, более дерзкими, чем когда-либо. Я тоже был ожесточен; болезнь сделала меня нервным и раздражительным… Слишком мягкий в прошлом году, я был слишком строг в настоящем… Я надеялся таким образом смирить этих буянов, и за малейшую шалость я наказывал весь класс, задавая дополнительные работы или оставляя всех без отпуска…

Эта система не привела ни к чему. Наказания, щедро расточаемые, потеряли свое значение и пали так же низко, как ассигнации IV года. [5] Однажды я даже совершенно растерялся. Класс мой взбунтовался, и я не мог усмирить его. Помню себя на кафедре отбивающимся, как бешеный, среди криков, слез, хрюканья, свистков. «Вон!.. Кукуреку!.. ксс!.. ксс!.. Долой тирана!.. Это несправедливо!..» Чернильницы и комки бумаги летят на мой пюпитр, и все маленькие чудовища, под предлогом протеста, цепляются за кафедру, издавая дикие звуки.

Иногда, доведенный до отчаяния, я призывал Вио на помощь. Вио! Какое унижение для меня! После праздника святого Феофила он относился ко мне очень строго, и я чувствовал, что он рад моей неудаче… Когда он неожиданно с ключами в руках входил в класс, его появление было точно падением камня в пруд, наполненный лягушками: моментально все были на местах, уткнув носы в книгу; водворялась глубокая тишина. Вио ходил несколько минут взад и вперед по классу, потряхивая ключами среди наступившей тишины, и затем, иронически посматривая на меня, уходил, не говоря ни слова.

Я был очень несчастлив. Мои товарищи-учителя смеялись надо мной. Директор относился ко мне дурно; без сомнения, это было дело Вио… К довершению всего, явилось дело Букуарана.

Ах, это Букуарановское дело! Я убежден в том, что оно записано в летописях коллежа и что о нем толкуют еще теперь в Сарланде… Хочу и со своей стороны выяснить эту гнусную историю. Пора обществу узнать правду…

Пятнадцать лет, большие ноги, большие глаза, большие руки, низкий лоб и манеры конюха — таков был маркиз де Букуаран, пугало двора «средних» и единственный представитель севенской аристократии в сарландском коллеже. Директор очень дорожил этим учеником в виду аристократического блеска, придаваемого заведению его именем. В коллеже его звали «маркизом» и побаивались его. Я сам был под влиянием общего настроения и всегда говорил с ним очень сдержанно.

Некоторое время мы были с ним в довольно хороших отношениях.

Правда, маркиз позволял себе иногда смотреть на меня или отвечать дерзко, но я делал вид, что не замечаю этого, чувствуя, что имею дело с сильным противником.

Но раз этот негодяй позволил себе при всем классе отвечать мне так дерзко, что я вышел из себя.

— Господин де Букуаран, — сказал я ему, стараясь сохранить хладнокровие, — берите ваши книги и выходите из класса.

Это приказание поразило маркиза своей неожиданной смелостью. Он остановился, изумленный, и устремил на меня, не двигаясь с места, свои большие глаза.

Я понял, что ввязался в прескверное дело, но отступать было поздно.

— Выходите, господин де Букуаран, — повторил я.

Ученики ждали, притаив дыхание… В первый раз в моем классе была полная тишина.

После второго приказания маркиз, уже пришедший в себя от своего смущения, произнес — и надо было слышать, каким тоном! — «Я не выйду!»

В классе пронесся шопот одобрения. Я встал в негодовании.

— Вы не выйдете?.. Посмотрим!

И я сошел с кафедры…

Клянусь богом, в эту минуту мысль о каком-либо насилии была очень далека от меня. Я хотел только показать маркизу твердость моего характера. Но видя, что я схожу с кафедры, он расхохотался так презрительно, что у меня невольно протянулась рука, чтобы схватить его за шиворот и вывести из-за стола…

Негодяй спрятал под одеждой длинную железную линейку. Как только я поднял руку, он с такой силой нанес мне удар по руке, что! я закричал от боли.

Весь класс захлопал в ладоши.

— Браво, маркиз! Браво!

Тут я окончательно потерял голову. Одним прыжком я очутился на столе, схватил маркиза за горло и, пустив в ход ноги, руки, зубы, стащил его с места и вышвырнул из класса с такой силой, что он докатился до середины двора… Это было делом одной секунды… Я никогда не предполагал в себе столько силы.

Ученики были ошеломлены. Они не кричали более: «браво, маркиз!» Они боялись. Букуаран, сильнейший в классе, был побит этой сухопарой пешкой! Какое чудо!.. Я выиграл в их мнении столько же, сколько проиграл маркиз.

Когда я снова взошел на кафедру, еще бледный и дрожащий от волненья, все головы быстро склонились над пюпитрами. Класс был усмирен. Но что скажут директор и Вио? Как! Я осмелился поднять руку на ученика, на маркиза де Букуарана! На аристократа! Без сомненья, я буду выгнан из коллежа.

Эти размышления, несколько запоздалые, смутили мое торжество. Страх охватил меня. «Маркиз, — говорил я себе, — наверное пошел жаловаться». И с минуты на минуту я ожидал появления директора. Я дрожал до конца урока, но никто не приходил.

Во время рекреации я был крайне удивлен, увидав Букуарана смеющимся и играющим с другими учениками. Это несколько успокоило меня, и, так как весь день прошел совершенно мирно, я подумал, что маркиз будет молчать, и я отделаюсь одним страхом.

К несчастью, следующий день — четверг — был днем отпуска. Вечером маркиз не вернулся в дортуар. Я предчувствовал что-то недоброе и не мог спать всю ночь.

На другой день ученики во время первого урока перешептывались, глядя на пустое место Букуарана. Стараясь казаться спокойным, я умирал от беспокойства.

Около семи часов дверь с шумом отворилась. Все дети встали.

Я чувствовал, что погиб…

Первым вошел директор, за ним Вио и, наконец, высокий старик в застегнутом до подбородка длинном сюртуке и в галстуке шириною в четыре пальца. Я не знал его, но тотчас догадался, что это должен быть де Букуаран-отец. Он крутил свои длинные усы и по временам ворчал что-то сквозь зубы.

У меня не хватило духа сойти с кафедры и поздороваться с посетителями. И они, входя, не поклонились мне. Они стали все трое посредине класса и до самого ухода ни разу не взглянули на меня.

Директор начал первый.

— Господа, — сказал он, обращаясь к ученикам, — мы пришли исполнить тягостную обязанность, крайне тягостную… Один из ваших учителей так тяжко провинился, что мы обязаны сделать ему публично выговор.

Затем он стал делать мне выговор, который длился около четверти часа. Все факты были извращены: маркиз был лучший ученик коллежа, я обошелся с ним грубо без всякого повода к этому — одним словом, я нарушил свои обязанности.

Что мог я сказать в ответ на эти обвинения?

Несколько раз я порывался защищаться: «Позвольте, господин директор!..» Но директор не обращал на меня внимания и продолжал говорить.

После него заговорил де Букуаран-отец и как заговорил!.. Это был настоящий обвинительный акт. Несчастный отец! У него чуть не убили сына. На это бедное маленькое, беззащитное существо набросились, как… как… как бы выразить это?.. как набрасывается буйвол, дикий буйвол. Ребенок два дня лежит в постели; два дня его мать в слезах ухаживает за ним…

Конечно, если бы пришлось иметь дело о настоящим мужчиной, то отец сумел бы отмстить за своего ребенка! Но здесь имеешь дело с мальчишкой, который возбуждает жалость. Но пусть он помнит, что если когда-нибудь еще он дотронется до одного волоска этого ребенка, то ему отрежут оба уха…

Во время этой прекрасной речи ученики исподтишка посмеивались, а ключи Вио трепетали от удовольствия. Стоя на кафедре, побледнев от накипевшей злобы, он должен был молча принимать эти оскорбления, выносить это унижение беспрекословно. Если бы он ответил, его немедленно выгнали бы из коллежа. Но тогда куда деваться?

Наконец, через час, истощив все свое красноречие, все трое вышли. В классе поднялся страшный шум. Напрасно я старался восстановить тишину. Дети смеялись надо мной. Дело Букуарана окончательно подорвало мой авторитет.

Да, это было возмутительное дело!

Весь город был взволнован… В «маленьком клубе», в «большом клубе», во всех кафе, на музыке только и говорили об этом деле. Люди, близко знавшие это дело, передавали такие подробности, что волосы становились дыбом. Этого учителя рисовали каким-то чудовищем, людоедом. Он истязал ребенка с утонченной, неслыханной жестокостью. Говоря о нем, его называли «палачом».

Когда молодому Букуарану надоело лежать в постели, его усадили в большое кресло, в гостиной, и в течение восьми дней масса народа перебывала в этой гостиной. Интересная жертва была предметом общего внимания.

Двадцать раз сряду его заставляли рассказывать эту историю, и каждый раз негодяй сочинял какую-нибудь новую подробность. Матери содрогались, старые девы восклицали: «бедный ангел!» и пичкали его конфетами. Оппозиционная газета воспользовалась этим случаем и разгромила коллеж в резкой статье, в которой превозносилось другое заведение, при соседнем монастыре…

Директор был взбешен, и только благодаря протекции ректора он не выгнал меня из коллежа. Увы! было бы лучше для меня, если бы меня тогда же выгнали. Жизнь моя в коллеже сделалась невыносимой. Дети не слушались меня; при малейшем замечании они угрожали мне, что пойдут жаловаться родителям, как Букуаран. Кончилось тем, что я перестал заниматься ими.

Одна мысль всецело овладела мною в это время — мысль о мести Букуаранам. Я постоянно видел перед собою надменное лицо старого маркиза, уши мои краснели, когда я вспоминал брошенную им угрозу. Впрочем, если бы даже я желал забыть нанесенные мне оскорбления, то мне не удалось бы. Два раза в неделю, в дни прогулок, я мог быть заранее уверен, что увижу де Букуарана-отца стоящим у дверей кафе в группе гарнизонных офицеров без шапок, с киями в руках. Завидев нас издали, они встречали нас насмешками; затем, когда мы приближались, маркиз кричал громким голосом, окидывая меня вызывающим взглядом:

— Здравствуй, Букуаран!

— Здравствуйте, папа! — визжал отвратительный мальчик.

И офицеры, ученики, прислуга кафе, — все громко смеялись…

Это «здравствуй, Букуаран!» сделалось для меня пыткой, избегнуть которой я не имел возможности. Дорога на поляну вела мимо этого кафе, и ни разу мучитель мой не забывал притти на свидание со мною.