Портрет неизвестной в белом

– Понимаешь, ведь Нита говорит – на похоронах никто не фотографировал.

– А может, следователи? – предположил Денис. – Еще до похорон…

– Возможно, – задумчиво сказала Женя, – возможно… Но как они к девочке-то попали? А вообще – ты не думаешь, что такие снимки могли сделать убийцы?

Теперь и Денис ответил:

– Возможно…

Но ехать в Москву решительно отказался, сказав загадочно: «У меня здесь дела». Был он все-таки новенький. Все остальные очень даже прислушивались к Жениным – ну уж никак не приказам, а, скажем, рекомендациям. Причина проста – аналитические свойства ее ума, прирожденные или развившиеся посредством постоянных тренировок, всем были очевидны. И это еще больше повышало ее авторитет среди друзей.

Услышав такую многозначительную фразу, Женя обеспокоилась. Но виду не подала, не желая задевать самолюбие и стеснять свободу личности. Успев заметить, что Денис о чем-то шептался с Нитой, она тоже потихоньку переговорила с ней. Поручила, как старшей, присматривать за ним, чтоб не наделал глупостей. О том же попросила и Витька, проницательно полагая, что тот глупостей не любит и в случае чего найдет способ их пресечь.

…В то самое время, когда расстроенная Нита поливала цветы, Скин и Славик сидели в березняке в пяти километрах от Оглухина, а точнее – вблизи Заманилок и сосредоточенно рассматривали некий блестящий предмет. Точнее, рассматривал Скин, потому что Славик давно рассмотрел его во всех деталях.

Было безветренно, хотя страшный ураган прошумел по лесу всего неделю назад. Кипенно-белоснежные березы, высоченные и стройные, как на подбор, застыли, будто любуясь своею же красотой. Тишина стояла в сквозном березняке, и гулко раздавался мерный стук в глубине рощи. Это пестрый дятел стучал своим длинным клювом, вцепившись крепкими коготками в ствол и упершись хвостом.

Ветви берез, с едва-едва тронутыми желтизной листочками, свисали сквозной завесой, щедро пропуская солнечные лучи. Августовское солнце разливало мягкое тепло по лужайке, где виднелись из травы не замеченные никем три замшевых головки подберезовиков, и нежно пригревало стриженые затылки Дениса и Славика.

Им сегодня было не до березок и птичек. Даже не до грибов.

Они склонились над маленькой пулей на ладони Славика. Верхняя половина ее необычно блестела не то серебром, не то никелем, а нижняя была медной. Тот самый вещдок, который еще в марте Славка-байкер нашел в снегу. Он тогда специально вернулся утром на то место, где ночью на полном ходу разглядел в свете фар двух мужчин и мертвую девушку. Вернулся, чтобы что-нибудь найти. И нашел.

Поступок был, прямо скажем, рискованный. Если бы кто-нибудь его увидел там или же позже, когда появилась милиция, идентифицировал на рыхлом и влажном снегу отпечатки его обуви – вряд ли удалось бы доказать, что он к убийству Анжелики совсем непричастен. Но Славик поступил с умом – он туда пошел на лыжах. А лыжи у большинства оглухинских одинаковые – в одном месте куплены. И вообще – шел по лесу на лыжах, нормально. Это другое дело, чем неизвестно зачем топтаться на месте убийства по колено в снегу.

Скин рассматривал пулю, а Славик пояснял:

– Это афганский такой сувенир. Мне дядька мой рассказывал. Они там брали патрон и вытаскивали осторожно пулю из гильзы…

– Взорваться ж могло!

– Это если по капсулю бить – он в гильзе, посередке дна. По пуле бить вообще никогда нельзя! А если гильзу с боков пальцами держать и пассатижами пулю тянуть – ничего. Вот, значит, пулю вынимают, высыпают из нее порох. А пустую гильзу, ближе ко дну, высверливают тоненьким сверлом и вдевают проволочку или сразу – кольцо. Потом пулю обратно в гильзу вставляют. Пуля – медная. А гильза – зеленой краской покрашена. И вот они иголкой чистят-чистят – и головку пули, и гильзу – пока она вся вот такая не станет: видишь, как блестит!

– И что с ней делают?

– Да что хочешь! Проволочка если – то с двух концов загибают – кольцо получается. И цепляй на него что хочешь.

– Брелок, что ли?

– Ну да. Дядька говорит – там многие это делали. Такой получался настоящий афганский сувенир. По нему «афганцы» даже друг друга в первые годы узнавали. Ну, потом многие их порастеряли, конечно, – сейчас это уже редкость. Вот у этого мужика, видно, гильза-то разболталась с годами – и пуля выпала. Если он, когда заметил, выбросил гильзу, – тогда ничего не докажешь. А если пожалел брелок – память все-таки, – то это улика серьезная. Я тебе главное забыл сказать – в прошлом еще году я у него этот брелок видел. И уж наверно не я один. Так что вещдок законный.

Оба замолчали, думая об одном.

А вернее – о трех вещах сразу.

Во-первых, как бы узнать, носит ли «афганец» подпорченный брелок. И если носит – как устроить, чтоб он сохранился у него до тех пор, пока на него не наденут наручники, – это во-вторых.

Было и в-третьих. Слава-байкер видел убийцу в лицо и узнал его. Скин после его рассказа полностью поверил в виновность владельца брелока. И теперь оба ломали голову: как произвести всю проверку так, чтобы убийца не почуял опасности и куда-нибудь не свалил: Россия – страна большая.

Им не приходил, видимо, в голову другой вариант возможной реакции на опасность – они не думали, что человек, совершивший одно убийство, может ради спасения своей шкуры совершить второе. И даже третье.

Глава 19

Как социализм потерпел поражение

Что же происходило за двое суток до этого в ста километрах от Омска, в совхозе «Победа социализма»? Там, где эта его победа выразилась в рабстве на маковых плантациях?

После быстрой схватки у ворот и молниеносного отъезда джипа с двумя пленниками (причем Леша сел к ним в кузов, а Саня – за руль) постепенно просыпался поселок.

Вышла заспанная тетка и стала с грохотом снимать засов с заржавленной дверцы киоска, когда-то выкрашенного зеленой краской. На нем было написано «Продукты», причем после утраты двух букв вывеска бурчала нечленораздельно: «Пр д кты». На открывшейся же взорам витрине ничего не обнаружилось, кроме спичек, пачек соли и бутылок с этикеткой «Уксус».

Женя, Том и Мячик уже вышли из «Волги» и двинулись к киоску. Ключи от «Волги» Саня с Лешей, уезжая, оставили Часовому. Он начал осторожно выводить машину из переулка поближе к шлагбауму – туда, где несколько часов назад произошла его встреча с однополчанами, встреча, которая привела к революционному перевороту, совершенному в поселке на его глазах и с его прямым участием. Он не мог еще от этого опомниться.

– Молока у вас можно купить? – спросила Женя у тетки, водрузившейся в глубине киоска за деревянным некрашеным прилавком.

Тетка воззрилась на нее с таким видом, будто Женя сказала: «Алмазов грамм пятьдесят не взвесите?»

– Чего? Молоко не продают! Его на производстве выдают, по талонам.

– По каким талонам?

– По маковым, по каким же еще! Кто сколько маку собрал…

Часовой потянул Женю от киоска.

Том, который уже понял все обстоятельства, сказал озабоченно:

– Наверно, надо людям объяснить все-таки что-то?..

– Политинформацию хочешь провесть? – ухмыльнулся Часовой.

Том хоть и не знал толком, что это такое, но на знакомую часть слова – «информация» – согласно мотнул головой.

– Давай! – Часовой приходил понемногу в себя. – Сейчас соберем людей. Я и сам не против узнать что к чему. А то все годы больше слухами питаюсь. Только витрины да рекламу вижу, когда в город эти, – он мотнул головой в сторону дороги, по которой джип умчал этих, – меня берут, сеструху навестить. Или когда Харону ехать лень, сторожить поселок остается – тогда я сопровождающим. Вижу, что город весь другой, а только же мимо едем, нигде не останавливаемся, не говорю ни с кем. И все равно непонятно – что за жизнь-то теперь? От сестры тоже много не узнаешь – только о здоровье ее поговорить успеваем. А сюда вернусь – так через неделю уже кажется, что вся Россия так и живет еще при Брежневе…

Часовой все еще говорил про разворачивавшуюся много лет здесь, в поселке, жизнь (если это слово сюда подходит) в настоящем времени. Хотя сегодня утром она совершенно определенно перешла во время навсегда прошедшее.

Через час в доме под выгоревшим красным полотнищем с еле различимыми белыми буквами «Агитпункт» сидели и слушали Тома все жители поселка, включая малых детей. С утра они уже, как обычно, нажевались маку и были под легким кайфом. Никто из здешних жителей не представлял себе, что там, на воле, в любом месте любого города или поселка можно пойти в магазин и купить все, что хочешь, – были бы деньги. В том году, когда их отгородили от мира, купить почти ничего было нельзя – только с большими трудами достать. Человека, идущего с полной авоськой или прозрачным пакетом продуктов, провожали завистливыми взглядами: вот мужик – где-то еды достал! Рассказ Тома они воспринимали как сказку и весело смеялись выдумке симпатичного подростка. Артисты к ним никогда не приезжали, и они были рады неожиданному развлечению, тем более что Часовой сказал: сегодня – выходной, работать никто не будет.

А Женя, хоть ей и интересно было посмотреть, как будут люди, попавшие в доисторический период, реагировать на пришельцев из современной цивилизации, выскользнула из «агитпункта» с ковриком, бутылкой воды и полотенцем в пакете. Она искала какой-нибудь тихий закоулок. Ей казалось – уже все тело ноет без привычных ежедневных тренировок.

Устроившись под тенистым деревом за чьим-то невысоким заборчиком, постелив коврик на мягкую, все еще сочную траву, Женя быстро разулась и, вытянув руки по швам, поклонилась воображаемому гимнастическому залу. Встав в позицию «фудо дачи», она вращала головой, затем – попеременно одной и другой стопой, голенью – горизонтально, голенью – вертикально, на пятках – колени прямые, на носках – колени согнутые, и наклоны, наклоны, касаясь земли всей ладонью и даже локтями. Женя радовалась, что это ее любимое упражнение дается по-прежнему легко. Она улеглась на коврике на живот, оперлась обеими ладонями и стала распрямлять руки, откидываясь спиной назад. И это шло легко, как и пружинистые движения на одной ноге, а другая – на довольно высокой, выше ее пояса, ветке. И самые разные наклоны сидя с вытянутыми ногами, и отжимания от земли кулаками и пальцами. И главное – на растяжку мышц внутренней стороны ног. И вот тут Женя прямо-таки с ужасом почувствовала, что, когда качает на широко расставленных ногах эти мышцы, то они натягиваются с легкой болезненностью! Она мстительно подумала про себя: «Скоро буду, как Ниночка, охать и стонать, будто мне укол делают!» Р-раз – и не на коврике, а прямо по шелковистой траве скользнула Женя на шпагат. Получилось все-таки легко. Не все еще потеряно.

Потом, снова усевшись на коврике и расставив ноги циркулем, она долго колотила себя костяшками пальцев и ребрами ладоней по внутренней стороне ног – расслабляла мышцы. Горячего же душа здесь не было!

Впрочем, и холодного тоже. Но это у Жени было предусмотрено. Оглядевшись по сторонам, она мгновенно разделась до пояса, облилась из бутылки, растерлась полотенцем, натянула так же мгновенно свою любимую темно-зеленую маечку с маленьким дракончиком и побежала в «агитпункт» будто заново родившись, по одному из любимых бабушкиных выражений.

Том как раз в это время рассказывал, как многие российские школьники ездят за границу, живут там в семьях англичан или итальянцев, чтобы лучше изучить язык, а те приезжают потом в Россию, живут тоже в наших семьях. Мячик сидел в первом ряду, приоткрыв рот. Из их Оглухина никто пока к итальянцам не ездил, и из Италии в Оглухино никто не наезжал. Он, конечно, в отличие от жителей поселка, много чего видел по телеку, но все равно слушать Тома ему было жутко интересно.

Женя все, что Том рассказывал, знала не хуже его. Она сидела и думала о своем. А именно – о том, что же будет с детьми, которых в зале насчитала она десять человек. Было им лет по девять – двенадцать.

В школе они не учились. Про жизнь за пределами их поселка ничего не знали и сейчас вряд ли что поняли.

…А неугомонная бабка выкрикивала:

– Зачем это совецким детям к капиталистам-то ездить, а? Чего они там наберутся? Заразы только!

А Том продолжал рассказывать, что открыто множество частных магазинов, других же, государственных, больше нет вообще.

– Частники-то откуда взялися? По-о-осодют их! – пророчила бабка.

…Что за колбасой или детской обувью в Москву ни из Тулы, ни еще откуда никто больше не ездит – все везде есть.

Ну, этому и молодые не верили – махали рукой и отворачивались с видом «Чеши-чеши языком, если тебе делать нечего!»

– Ну правду же вам говорю! Везде и все продается – от сникерсов до компьютеров!

– Какие сникерсы? Юнкерсы, что ли? – выкрикнул старик. Немецкие самолеты «Юнкерсы» еще свежи были в его памяти – с военного детства. А про сникерсы он не слыхивал. Как и про компьютеры.

– Есть такие люди, их челноками называют, – повествовал Том, уже войдя во вкус социально-экономической лекции. – Как челнок в ткацком станке или в швейной машине, значит, снуют туда-сюда. Едут за границу с большими легкими складными сумками – сейчас такие делают. Там набивают их купленными дешевыми товарами – ну там майки, трусы, платья, халаты, свитера разные, ветровки, обувь, конечно, тоже, – кроссовки там всякие, и возвращаются домой. Ну, конечно, на таможне отстегивают сколько надо, чтоб весь товар не отобрали. Коррупция у нас есть, конечно, и очень даже большая… Приезжают – и в России всем этим торгуют.

– Где торгуют-то? – выкрикивали ошарашенные женщины, а мужики только сплевывали, нехорошо улыбаясь. Слово «коррупция» явно никто не знал, но и спрашивать не торопились.

– На огромных вещевых рынках. Подороже, конечно, продают, чем купили, но все-таки довольно дешево – моя мама все там покупает, – повествовал Том.

– Так это ж шпекулянты! За это ж сажают! – опять подала голос шепелявая бабка.

– Нет, теперь это слово – спекуляция – даже и не употребляется. У нас считается, что человек имеет право заработать на том, что он купил, перевез к покупателю поближе – и перепродает. Это ведь всем удобно. Мама моя сама в Китай за кроссовками для меня все равно не поедет. Что ж мне – без обуви оставаться? В магазинах дорого все-таки.

Слушатели уже ошалело молчали.

– Вообще кому заработать надо – те тоже едут за границу. Но и к нам в Москву, в Подмосковье на заработки приезжают из других стран – украинцы, белорусы, узбеки…

– Каки-таки другие страны? – выкрикнула неугомонная бабка. – Узбеки-то у нас живут! А белорусы – в Минске, тоже у нас!

– Да нет, не у нас. Украина с Белоруссией тоже отделились давно.

– Куда отделились? Кто им даст-то? Брешешь ты все!

– А со спортом как? – выкрикнул кто-то.

– Хоккеисты все в Канаде теперь играют. – Том хотел добавть «задрафтованные НХЛ», но вовремя сообразил, что этих слов здесь не знают, – И гонорары свои тоже там получают. Некоторые – по 50 миллионов долларов.

Кто-то оглушительно свистнул. И раздалось восклицание:

– Будет тебе не дело-то говорить!

И еще:

– А как он доллары-то на рубли поменяет? За фарцовку-то – вообще вплоть до высшей меры!

– Никаких фарцовщиков у нас больше нет, и «высшей меры» тоже нет, – продолжал осведомленный Том. Про то, как советская власть поступала с людьми, торговавшими долларами, он знал и от мамы, и от отца. – Доллары меняют официально – в сбербанках или в специальных пунктах обмена, в некоторых вообще круглосуточно.

– Быть того не может, – твердо сказал бородатый старик. – У меня младший брат чемпион по боксу был. Так его из-за десяти долларей сажать собирались, тренер спас.

– Боксеры тоже в других странах тренируются, валюту разных стран привозят, здесь у нас любую поменять можно, – невозмутимо продолжал Том. Его дело было – сообщить информацию. А там уж хочешь – верь, хочешь – не верь.

– Где «здесь»-то? – выкрикнул женский голос.

– Как – где? У нас, в России, где мы с вами живем.

– Не знаю, где ты живешь. Мы в Советском Союзе живем. Чего ты сказки-то нам рассказываешь?

А, например, какие книги сейчас выходят – вообще никто Тома не спросил. Похоже было, что здесь ничего не читают.

Глава 20

Немножко про цензуру

Но Том все-таки не удержался и сказал:

– Цензуры больше нет. Писатели пишут что хотят – и печатают. Солженицын давно вернулся в Россию, выступает по телевизору.

Двое, во всяком случае, из присутствовавших оторопели. Они явно вспомнили, что Солженицын – это такой предатель родины, который при Сталине долго отбывал срок (наверно, за дело!..), а потом его Брежнев «выдворил» (они это слово помнили) – в самолет запихнули, курс на Германию Западную, и дело с концом. И гражданства лишили. Так что вернуться обратно в Советский Союз он ни в коем разе не мог.

А что никакого Советского Союза давно нет, а Германия не поделена уже на «капиталистическую» и «социалистическую», жители поселка не знали и представить себе не могли.

Про цензуру же здешние люди вообще никогда не слышали. Что это за зверь такой – цензура – и с чем ее едят, они не представляли.

И не удивительно. При советской власти предварительная цензура была жесткая. Что значит – предварительная? А вот то: если цензор свой штамп на сверстанную и уже подготовленную к печати книгу или журнал не ставил – то есть не разрешал какое-то стихотворение, статью или роман печатать, – то ни одно издательство, ни одна газета это напечатать в Советском Союзе не могли. Разве только за границей опубликовать тайком – да еще потом за это в лагерь попасть, только не в пионерский…

Этого в ХХ веке ни в одной порядочной стране – ни во Франции, ни в Италии, ни в Швеции и так далее – конечно, давным-давно не было. Там автор и издатель печатали что хотели, и разрешения ни у кого не спрашивали. А если нарушили какой-то закон, готовы были отвечать по суду – точно так, как стало сейчас, уже после советской власти, и в России тоже.

В Советском Союзе не только на книгу – на каждую строчку печатную, на открытку даже, на маленький календарик или большую афишу – нужно было получить цензурное разрешение. А считалось-то, что никакой цензуры нет, даже слово это не произносилось. И в школе учили, что цензура только при царе была. А того, кто решался сказать: «В Советском Союзе есть цензура», сразу объявляли антисоветчиком и могли посадить в тюрьму.

Но если уж про это говорить, то подробно и основательно. И потому мы этот сложный разговор лучше пока вообще отложим.

…И тут снова заговорила вредная бабка, но совсем другим голосом. Будто кто-то вдруг дал ей пыльным мешком по башке – и до нее все сразу дошло.

Теперь она уже просила-молила Тома «отвезть» ее в город – к крестнице.

– Крестница-то моя сама уж штарая. Жива ли – не знаю. Годков пятнадцать уж писем-то нет.

А Часовой в это время на улице говорил по мобильному с Омском, вернее, не говорил, а кричал, поскольку только что узнал от Сани и Леши о побеге Харона.

– Три отделения милиции, Калуга, сразу вырубить надо! – кричал Часовой. – 3-е, 4-е и 8-е! Они в плотной с ним связке! Если не успеете – менты по трупам пойдут! Всех кровью умоют – у них шкура ведь задымилась! Как-как – сами сообразите – как!..Да ты что – я тебе про мочиловку, что ли?! У меня хоть крыша давно съехала с этими делами, но не насовсем ведь, держится краешком. Имею в виду – от дел их как-то отключить, обесточить! Если, говоришь, прокурор Сибирского округа прилетел, так он сам решит – как. Вы ему только ориентировку дайте! Но тут по-быстрому надо, слышишь? Харон спать не будет! Понял, понял – прямо сейчас выдвигаемся! У автовокзала, понял!