Инстинкты человека

Эволюционная среда обитания, она же — среда эволюционной адаптации, СЭА (в англоязычной литературе употребляется аббревиатура EEA) — среда, в которой происходила большая часть эволюции наших предков после их отделения от прочих приматов. Другими словами, это среда, в которой мы стали людьми. Природно-климатически, это совокупность условий, имевших место на Земле, конкретнее — в восточной Африке, в основном, в плейстоцене — предпоследнем отделе кайнозойской эры, начавшемся 2.6 миллиона лет назад, и закончившимся незадолго до наступления «истории» человечества в её узком смысле — 12000 лет назад. Далее наступил голоцен, в котором мы сейчас живём. Но для нашей темы время как таковое не слишком важно: важна природная обстановка тогдашних африканских саванн, с их животным миром, особенностями питания, размножения, межвидовой, и отчасти межгрупповой конкуренцией (и т. п.) так или иначе отразившаяся на врождённом поведении людей.

Впрочем, многие природные факторы действовали на наших предков гораздо дольше — например, необходимость что-то искать (поисковое поведение) имело место всегда, уже у архидревних одноклеточных.

Инстинкты, входящие в данную группу, отражают приспособленность именно к СЭА; и поскольку многие аспекты СЭА сейчас не актуальны, то и инстинкты эти сейчас в значительной степени атавистичны.

1. Территориальность

Территориальность широко распространена в животном мире. Её физический смысл заключается в каком-то, условном или нет, закреплении за особью (семьёй, группой) более или менее фиксированной территории, предоставляющий ей кормовые и прочие ресурсы. И хотя практически любому виду имело бы смысл ограничить доступ чужаков к имеющейся вблизи него территории (с её ресурсами), как таковая территориальность характерна далеко не всем биологическим видам. То есть — далеко не все виды «полагают» некую территорию «своей», и как-то осознают её отграниченность от других. Человек это осознаёт прекрасно. Даже если это не его дом, а скажем, офис, который ему не принадлежит. В этом случае он всё равно как-то отграничивает своё рабочее место от не своего.

Есть мнение, что именно благодаря территориальности человек выработал способность к абстрагированию (мысленно представлять себе отдалённые уголки своей территории), и способность так хорошо ориентироваться в пространстве. Впрочем, это мнение уязвимо для критики: территориальных видов на Земле очень много, но интеллектуалов среди них не больше, чем среди прочих.

В современном мире территориальность у людей проявляется в следующем:

Стремление к обособлению от прочих индивидов или групп постановкой искусственных, или использованием естественных разграничивающих преград.

Стремление увеличить свою территорию (или улучшить её качество), или хотя бы не допустить ухудшения существующей.

Территориальный патриотизм (любовь к родине). Не равносилен любви к членам своей группы, рассмотренной нами в разделе социальных инстинктов.

Стремление к порядку и сохранности среды на своей территории (в т. ч. путём порчи чужой; например — подбросить мусор к соседу).

Стремление пометить свою территорию; считается, что приматы метят свои владения тремя способами: выделениями, голосом, и ломкой веток. В современном мире метка выделениями почти не практикуется, хотя и не исчезла совсем — в маргинальных условиях с ней можно столкнуться вполне. Зато широко практикуется нанесение различных надписей и знаков — от простых каракулей, почти всегда как-то резонирующих на инстинктивных струнах (непристойных, ксенофобных и т. п.), до высокохудожественных граффити. Ломка же веток расширена до ломания самых разнообразных предметов, что часто воспринимается как бесцельный вандализм. Помечание своей территории возможно также и в созидательной форме, форме возведения на своей территории оригинальных конструкций, отличающих её от чужой.

Получению удовольствия от прогулок по известному или полуизвестному маршруту

2. Ландшафтных предпочтений

Большая часть нашей эволюции после отделения от прочих приматов проходила в саванне, на берегах водоёмов, и вообще тесно связана с водой. Есть даже теории (необщепризнанные, впрочем), что развитие прямохождения вызвано необходимость ходить по мелководью, собирая моллюсков и прочих водных обитателей. На то указывают как многие телесные особенности (в частности — способность произвольно задерживать дыхание, чем обладают далеко не все плавающие виды; например, лошади плавать умеют, а задерживать дыхание — нет), так и поведенческие, проявляющиеся в форме ландшафтных предпочтений. Предпочтения таковы:

Предпочтения для пребывания (или жизни) ландшафтов, как-то напоминающих восточно-африканскую саванну: по большей части открытых пространств с травянистой растительностью, в которые вкраплены рощицы и отдельные деревья. Ласкает взор также наличие умеренно-высоких гор на отдалении, что тоже было характерно для нашей «доисторической родины». Если в данной современной местности преобладает лес, то для поселения, или просто пикника предпочитается поляна, если степь — то рощица.

Притягательность водоёмов. При прочих равных условиях для пребывания или жизни предпочитается берег водоёма, даже если воду из него не предполагается использовать для питья, готовки пищи, или иных целей (моря и солёные озёра).

Притягательность процедур купания и брожения по лужам (мелководью), особенно ярко проявляющаяся у детей.

Среди ландшафтных предпочтений стоит упомянуть такой, в значительной степени атавистичный модуль, как модуль брахиации. Брахиация — способ передвижения в пологе леса, когда передвижение осуществляется в основном на руках, под ветками. Характерен именно для человекообразных обезьян; мартышки бегают по ветвям на всех четырёх конечностях. Как правило, сопровождается раскачиванием на ветвях, в манере, близкой к катанию на качелях. Поскольку предки человека переселились в саванну (т. е. окончательно «слезли с деревьев») давно, порядка 2–4 млн. лет назад, причём начался этот процесс ещё раньше — 20–30 млн. назад, то этот модуль уже малоактивен, хотя и проявляется в виде удовольствия от раскачивания на качелях, успокоения младенцев при качании их на руках, тяги (особенно — детей) к лазанию по деревьям, привлекательности «вида с высоты» и так далее.

Важно отметить, что ландшафтные предпочтения проявляют себя не только в непосредственном предпочтении тех или иных природных условий для пребывания, но и в изобразительном искусстве. Подавляющая часть картин и фотографий пейзажного жанра включает в себя так или иначе саванно-подобные сюжеты с какими-то, пусть едва заметными или подразумеваемыми водоёмами, и очень часто — горами или высокими холмами на отдалении.

3. Собирательство и поисковое поведение

По своей изначальной экологической специализации человек является видом-собирателем. Основой пропитания было то, что удавалось найти и подобрать — коренья, плоды, мелкие животные. Охота стала входить в число «базовых отраслей экономики» относительно поздно, а изначально практиковалась лишь эпизодически. Следовательно, инстинкт собирательства является для нас одним из базовых. Однако, ныне он по существу атавистичен, и проявляется в форме самого разнообразного коллекционирования, любви к сбору даров природы (грибов, проч.), и так далее. Заметим, что этот инстинкт находится в известной оппозиции понятию частной собственности, и примыкает к инстинкту клептомании: лежит, и никого нет — значит моё.

В составе этого инстинкта можно выделить такие модули, как:

Модуль поискового поведения

Любому виду собирателей поисковое поведение присуще автоматически — ведь собрать можно лишь то, что удастся найти. Изначально, поисковое поведение предполагало поиск лишь съестного, но, как и многое другое врождённое поведение, поиск стал применяться гораздо шире. Искать можно не только пищу, но и собратьев по виду (например, для спаривания), потерявшихся детей, материалы для строительства жилища, орудий, пути перемещений, и т. п.

Немаловажно, что поисковое поведение поощряет развитие способностей к решению в той или иной мере нестандартных задач: многообразие возможных условий и задач поиска для видов-собирателей обычно бывает слишком велико, чтобы его можно было свести к жёстко заданной последовательности движений. Хотя многие примитивные существа (например, ручейник) вполне успешно осуществляют поиск по достаточно простым алгоритмам, позволяющим уйти от совсем уж хаотического метания наугад [34], тем не менее, поиск — это та сфера деятельности, где преимущества высоких ментальных способностей проявляются весьма ярко. Во всяком случае, наиболее интеллектуальные виды — это виды собирателей и хищников (где тоже очень важно развитое поисковое поведение). Тот поиск, который производят, например, травоядные — не чета поиску у собирателей и хищников; травоядным вполне можно обойтись бессистемным перемещением с места на место.

Модуль стремления к новизне

Стремление к новизне находится в очевидном противоречии с инстинктом самосохранения, включающего в себя избегание чего-то неизвестного, а следовательно — нового тоже. Но собирательство с полным избеганием новизны практически несовместимо — ведь в хорошо известном месте уже всё, скорее всего, найдено, и поживиться чем-нибудь будет сложно. Модуль стремления к новизне — один из наиболее перспективных в долгосрочном плане; по сути дела, именно ему человечество обязано большей части своих достижений. Исследования космоса, будучи, казалось бы, прагматически бесполезным занятием (вернее — хаотически отклоняющимся от ближайшего оптимума), могут способствовать открытиям новых технологий, и даже, в конце концов — открыть возможность колонизации других планет. А это — и есть суть эволюционного успеха нашего вида; а ведь изначально стояла лишь задача поиска новой, и ещё не «прочёсанной» территории…

Модуль накопительства

Поскольку собиратель «клюёт по зёрнышку», а многое из найденного удобно использовать большой массой (например, складируя про запас), то собирательский инстинкт включает в себя модуль накопительства, выражающийся в отнюдь не возвышенной привычке захламлять своё жилище и примыкающее к нему пространство. По идее, это предметы, имеющие хотя бы какую-то, но часто весьма сомнительную полезность. Наиболее цивилизованная форма этого модуля — различного рода коллекционирование; впрочем, коллекционироваться могут вещи, под определение «цивилизованный» едва ли подходящие — например, скальпы противников.

Накопительство — безусловно долгосрочный модуль; однако, как и многое другое инстинктивное поведение, бывает весьма и весьма бестолковым. На этот счёт было очень верно кем-то замечено: «Хлам — как идеальный газ. Заполняет весь предоставленный ему объём». Однако в форме упорядоченной коллекции хлам может весьма способствовать повышению эффективности какой-то деятельности, и даже познанию каких-то новых истин.

4. Конструктивистские инстинкты

Конструктивистская деятельность присуща очень многим видам, даже весьма далёким от человека. И в том числе — очень сложная. В большинстве случаев — это постройки гнёзд и их функциональных аналогов (соты пчёл и ос, коконы шелкопрядов, и т. п.). Но не только. Пауки и муравьиные львы строят приспособления для лова добычи, а бобры и вообще занимаются весьма глобальным, очень сложным, и очень многоцелевым переустройством окружающих ландшафтов. Надо сказать, что деятельность бобров уже вполне сопоставима по сложности с человеческой — оставаясь при этом почти полностью инстинктивной. Разумеется, если человек замыслит построить плотину — подобную бобровой, то он будет вынужден привлечь свой мощный ассоциативный рассудок, пространственное воображение, и прочие, явно не инстинктивные механизмы. Нет у человека столь узко специализированного инстинкта, как инстинкт строительства плотин. Однако начнётся вся эта рассудочная деятельность именно с замысла, т. е. желания. Сам созидательный настрой — есть следствие работы именно инстинкта.

Конструктивизм человека, как инстинкт, видимо берёт начало в инстинкте территориальности, предполагающей маркировку своей территории какими-то рукотворными конструкциями. О конструктивизме наших предков в форме строительства гнёзд надёжных данных не имеется, хотя исключать это нельзя. Следующим этапом развития конструктивной деятельности, уже в небольшой части рассудочным, было видимо изготовление орудий, которое по мере роста рассудочности и привело в конце концов к современным величественным сооружениям технологической цивилизации.

5. Миграции

Миграция — пространственное перемещение, обычно, но не обязательно, групп особей, вызванное либо особенностями жизненного цикла (например, сезонные миграции птиц или китов), либо непредсказуемыми изменениями в окружающей среде, снижающими её пригодность для обитания. О циклических миграциях наших предков ничего доподлинно неизвестно, и вероятно, их не было. Однако, широко практиковались миграции, вызванные исчерпанием ёмкости среды обитания. Адаптивный смыл такого мигрирования хорошо поддаётся изучению математическими методами, и неплохо объясняет случаи ухода с, казалось бы, далеко не исчерпанной территории (как и вообще, среды). Главный вывод, сделанный на основании теоремы о маргинальных значениях, гласит: уходить нужно тогда, когда темп потребления ресурсов данной среды достиг максимума [41]. Ну и тем более — когда он пошёл вниз.

Миграционное поведение более свойственно молодым особям, что может быть связано:

с программами распадения выводка и избегания инбридинга. Сказанное справедливо лишь для неженатого молодняка. В брачном смысле всё-таки преобладала патрилокальность — переход жены в группу мужа после заключения брака, а не мигрирование незнамо куда. Впрочем, если группа мужа мигрирует, то переход в группу мужа автоматически означает начало (или продолжение) миграций.

невозможностью встроиться в существующую иерархию, и занять в ней место, адекватное самооценке (если, например, это геронтократия, при которой высшие ранги в ВК структурам традиционно отдаются лицам очень пожилого возраста).

На базе инстинкта миграции возможно формирование устойчивого миграционного образа жизни, какой ведут например, скотоводы-кочевники, классические цыгане, а в прошлом — вели викинги. Но эти миграции, так или иначе, обусловлены исчерпанием ёмкости среды обитания.

6. Самоограничения численности вида

Один из наиболее спорных инстинктов человека, так как довольно сложно представить себе формирование столь долгосрочно-ориентированного, и вместе с тем — инстинктивного поведения посредством естественного отбора, протекающего на уровне индивидов. Наиболее правдоподобным объяснением появления такого инстинкта был бы так называемый «групповой отбор» — то есть — отбор не на уровне индивидов, а на уровне групп и популяций (процветают не наиболее приспособленные индивиды, а наиболее приспособленные группы), но сама концепция группового отбора в наше время считается необщепринятой, а многие считают её даже опровергнутой из-за необходимости признать высокий уровень долгосрочности поведенческих целей, вряд ли достижимый неразумными существами.

И тем не менее, поведение, направленное на самоограничение численности вида, носит слишком выраженный инстинктивный характер, и наблюдается не только у людей, и поэтому его нельзя просто сбрасывать со счетов. Известным сторонником наличия таких инстинктов у человека является В.Р. Дольник [39].

Адаптивный смысл этого инстинкта состоит в недопущении роста численности популяции при ограниченности ресурсов. Он срабатывает при превышении плотности популяции выше определённых пороговых норм и заблаговременно, плавно снижает численности популяции в очаге перенаселенности. Этим предотвращается катастрофическое падение численности, неизбежное при полном исчерпании возможностей среды. Проявляются в форме:

усиления депрессивного мироощущения, снижающего активность инстинктов самосохранения.

падении активности родительских инстинктов — нежелание иметь детей, падение интереса к уже рождённым, снижение заботы о них и т. д.

Разумеется, ужесточение условий существования сопровождается активизацией также и других инстинктивных проявлений, таких, как усиление миграционной активности, рост внутригрупповой агрессивности, и т. п., но они не представляют собой столь специфического феномена, как инстинкт самоограничения численности — явления, по меньшей мере, неординарного.

7. Охотничий

Для эволюционного прошлого нашего вида охота, и в меньшей степени — рыбалка, были не очень характерны — мы в основном были собирателями. Однако всё же иногда практиковались с незапамятных времён; сходным образом ведут себя ныне шимпанзе — по крайней мере — в смысле охоты.

Мы уже упоминали охоту в первой части книги как пример адаптивно-архаичного поведения, т. е. поведения, однозначно адаптивного в СЭА, но в подавляющем большинстве случаев неадаптивного ныне. Сюда же можно отнести и рыбалку, хотя её адаптивную архаичность доказать сложнее — хотя бы в силу меньшей стоимости снаряжения и прочих издержек. Тем не менее, для жителей крупных городов, удалённых от рыболовных водоёмов, покупка рыбы в магазинах обходится дешевле даже в денежном смысле, не говоря уж о затратах времени и хлопотах. Однако, и сам процесс рыбалки, и радость рыбацкой удачи приносит специфическое удовлетворение, которое просто так не измеришь в денежном эквиваленте. И именно это удовлетворение и позволяет говорить о глубинной инстинктивности этого поведения. В случае рыбалки сюда можно приплюсовать тягу к воде, о которой мы говорили при описании ландшафтных предпочтений.

8. Агро- и веткультурный

Каких-то достоверных данных о культивировании растений и домашних животных нашими предками в плейстоцене и более далёких эпохах археология нам не предоставляет, вместе с тем, способности к симбиотическому сосуществованию наблюдаются у очень многих видов, и представляется вероятным, что на основании симбиотических инстинктов вполне могло развиться приручение домашних животных, далее перешедшее в животноводство и растениеводство.

Агроветеринарная деятельность довольно широко распространена в живой природе, и далеко не только у людей. Некоторые термиты, муравьи и жуки-короеды разводят грибы, которые употребляют в пищу; другие муравьи разводят тлей, чьи выделения едят; есть чем-то похожие примеры из мира рыб ухаживающих за плантациями водорослей, и так далее. Поэтому возникновение подобных инстинктов у человека никак не представляется невероятным. Особенно, если учесть глубокую эмоциональность и очень часто — иррациональность стремления к такой деятельности. Также довольно показательным в этом смысле представляется тот факт, что «тяга к земле» особенно активизируется у современных городских жителей ближе к старости, когда, с одной стороны, все остальные инстинкты (главным образом — репродуктивные, но также и в значительной степени социальные) уже свое отработали, с другой — начавшееся возрастное угасание функций неокортекса выводит на передний план деятельность подкорковых структур, более стойких в этом смысле. Это угасание выводит на передний план инстинктивные модели поведения, такие, как иерархическую (приход к Богу), но также и агрокультурные инстинкты.

Отсутствие археологических данных можно объяснить, лишь предположив, что подобные инстинкты сформировались в течение последних нескольких десятков тысяч (не более 30 000-40 000, а возможно — не более 10 000) лет, по которым уже есть археологические данные.

9. Тяга к огню

Известно, что все позвоночные боятся огня. Однако человек к нему стремится, находит свет костра уютным и притягательным, и готов смотреть на огонь часами, получая при этом вполне иррациональное удовлетворение. Широко известна, в общем-то справедливая поговорка, что можно бесконечно смотреть на горящий огонь и бегущую воду (а как мы уже знаем, водоёмы входят в ландшафтные предпочтения человека). И именно это иррациональное удовлетворение, доходящее даже до патологии, известной в психиатрии как «пиромания», является наиболее веским доводом в пользу инстинктивности стремления к огню.

Археология свидетельствует, что огнём пользовались уже Homo erectus порядка 700–800 тыс. лет назад; этого времени совершенно достаточно для формирования достаточно прочного инстинкта.

V. Коммуникативные инстинкты

Коммуникативные инстинкты реализуют деятельность, по обмену той или иной информацией между особями вида. В этом смысле они примыкают к социальным инстинктам, но не являются их частью, так как, в общем случае, не обуславливают консолидацию индивидов. Сама по себе коммуникация особей, как обмен информацией, имеет место практически во всех группах живых существ. Шире всего она используется для поиска партнёров по спариванию. При этом чаще всего используются ольфакторные (запаховые) и звуковые сигналы. Например, испускание феромонов насекомыми, пение птиц и стрёкот сверчка. Зрительный канал информирования используется реже: можно упомянуть светлячков, или изменение окраски половых органов у обезьян. У человека обоняние развито намного хуже, чем у многих других животных, поэтому обонятельное информирование им не используется совсем. Впрочем, справедливости ради следует упомянуть о существовании так называемого «вомероназального органа» — особого отдела обонятельной системы всех наземных позвоночных (и человека тоже), предположительно улавливающего феромоны, и управляющего поведением минуя сознание. Однако важность этого органа не общепризнана; в любом случае — по этому каналу вряд ли передаётся сложная информация.

Зато, как и у всех приматов, великолепно развито зрение — едва ли не лучше, чем у любой другой группы живых существ. Имеется в виду — по совокупности параметров: острота зрения птиц конечно выше, но имеются большие проблемы с цветовосприятием и стереоскопией. И именно поэтому зрительный канал коммуникаций появился у предков людей одним из первых.

1. Мимика и жесты

Мимика и жесты — наиболее «классический» инстинкт человека. Имеется в виду, что это набор наиболее «жестких» поведенческих паттернов, по степени своей автоматичности близкий к безусловным рефлексам. Обычному человеку очень сложно подавить или изменить непроизвольную жестикуляцию и мимическое напряжение мышц лица; а уж натурально изобразить эмоции, которых нет, под силу только талантливым актёрам. Да и тем для этой симуляции нужно «войти в роль» настолько глубоко, что во время игры, они зачастую уже с трудом отличают себя от своего героя. Но даже в этих случаях большинство людей хотя бы подозревают о наличии той или иной наигранности или неискренности мимики. И не удивительно — ведь активное мимическое сигнализирование появилось у наших предков невообразимо давно — интенсивно гримасничают и кривляются, причём в манере, весьма сходной с человеческой, даже нечеловекообразные обезьяны (макаки и павианы), от которых наши предки отделились порядка 30 млн. лет назад. И кстати, сходство обезьяньей мимики с человеческой — наиболее раздражающий людей элемент обезьяньего облика.

Мы уже упоминали во вступлении о наличии исследований, подтверждающих врождённый характер мимических сигналов и их культурную универсальность. Собственно говоря, во врождённости мимики всякий может убедиться, наблюдая за новорождёнными детьми. Упоминаемые исследования [18,19], лишь привносят некоторые подробности: например, что визуализация позитивных эмоций более обусловлена культурой, чем негативных (гнев, ярость, агрессия). Тем не менее, врождённый компонент мимики остаётся существенным в любом случае.

2. Невербальная звуковая коммуникация

Невербальная звуковая коммуникация людей в чём-то сродни звуковой коммуникации других животных, и без сомнения, унаследована нами от обезьяньих предков.

В системе звуковых сигналов современных обезьян присутствуют десятки звуковых сигналов со значением разных явлений окружающего. Даже, возможно, таких отвлечённых, как «дождь»[42].

Все мы от неожиданности вскрикиваем, в ярости рычим, от боли стонем, от удивления охаем и издаём тому подобные звуки, практически идентичные во всех культурах. Более того — Г. В. Гершуни в 1970-е годы выяснил, что у обезьян имеется много звуковых элементов, сходных по звучанию с фонетическими элементами человеческой речи — гласными, согласными, слогами. Также выяснилось, что эмоциональное значение голосовых звуков обезьян практически полностью совпадает с человеческим [42]. И дело не ограничивается обезьянами — мы даже можем понять настроение собаки по издаваемым ею звукам: или она жалобно скулит, или угрожающе рычит, или радостно повизгивает. Конечно, это понимание может быть следствием достаточно длительной коэволюции, но поскольку мы можем более-менее адекватно оценить и звуки издаваемые совсем дикими животными, особенно — млекопитающими, то можно, видимо, говорить об унаследованности этого понимания. Оно может быть следствием как унаследованности от древних млекопитающих, так и длительной коэволюцией, но для нашей темы это не важно; важно, что это не есть результат прижизненного обучения.

Также можно привести примеры человеческого общения, использующего уже вполне продвинутый «дар речи» в манере, более подобающей невербальной звуковой коммуникации. Имеется в виду широко распространённое бессодержательное общение, вроде того, что поддерживают пожилые люди на скамеечках перед подъездами. Сколь-нибудь ценной информации в ходе такого общения не передаётся, но это и не нужно — нужен сам факт общения, и его интонации для информирования о настроении говорящего, подтверждения принадлежности к одной группе, и о формальной приверженности его к ГК-отношениям. Парадоксальность такого использования языка была неоднократно замечена наблюдательными людьми: «но разговор их милых жён гораздо меньше был умён» (А.С.Пушкин). Функционально, такое общение сходно с «грумингом» у шимпанзе и других высших обезьян, ибо служит той же цели — сигнализированию о достаточном дружелюбии.

3. Лингвистический

Лингвистический инстинкт — один из немногих, существование которого подтверждено на нейрофизиологическом уровне. Главным его исследователем по праву считается Стивен Пинкер [12], хотя более широко известны, и чаще цитируются работы его предтечи — Ноама Хомского.

Согласно воззрениям Хомского, грамматические принципы, называемые часто «универсальной грамматикой», и лежащие в основе языков, являются врождёнными и неизменными; различия между языками мира могут быть объяснены как различные «настроечные» установки мозга. Следовательно, ребёнку для освоения языка необходимо лишь выучить лексические и морфологические единицы (слова и их части), а также задать значения «установок», что происходит на основе нескольких ключевых примеров.

Врождённость грамматики объясняет высокую скорость, с которой дети осваивают языки, схожесть этапов этого освоения, у всех языков мира, а также характерные ошибки, допускаемые (или, наоборот, не допускаемые, несмотря на возможность) детьми при этом. Это возникновение или невозникновение одинаковых типов ошибок у носителей всех языков вполне может свидетельствовать о врождённости основ языка.

Однако Хомский скептически относился к естественному отбору, как двигателю эволюции, а потому, не признавал наличие у человека инстинктов — в том числе — лингвистического.

Пинкер разработал тему значительно глубже. Кроме собственных этнографических исследований, в которых он подтвердил правоту Хомского, он привлёк обширные данные нейрофизиологии и невропатологии. Пинкер показал, что грамматически правильные конструкции могут строить даже глухонемые люди, и выражать их жестами, и что существуют специализированные зоны мозга, ответственные за распознавание и синтез речи: в первую очередь — зоны Брока и Вернике. Вообще-то, эти структуры мозга имеются и у шимпанзе, у которых вряд ли можно говорить о лингвистическом инстинкте. Однако повреждение этих зон у людей приводит к гораздо более заметным последствиям для психики — вплоть до полной потери способностей к словесному общению. И это, как нам представляется, говорит о врождённости языковых способностей просто неопровержимо.

Третья часть

В этой части мы рассмотрим вопросы, непосредственно не относящиеся к теме инстинктов (в узком смысле), но весьма тесно с нею связанные. Эти вопросы часто поднимаются в дебатах с противниками врождённости человеческого поведения, и от ясности ответов на них существенно зависит и понимание сути нашей книги, и согласие с идеями, в ней высказанными.

О сходстве внешнем и внутреннем

В принципе, генетическая обусловленность многих сторон человеческого поведения вполне общепризнана, и изучается в рамках многих академических дисциплин, например, психогенетики [16,17], по которым читаются курсы в ВУЗах и есть официально утверждённые учебники. Однако, щадя ранимое человеческое самолюбие, эти дисциплины, во-первых, не акцентируются на сходстве этого поведения с поведением иных видов животных, а во-вторых — уклоняются от утверждений о генетической обусловленности сложного поведения, такого, как например, социальное.

Научный термин

АНАЛОГИЯ, в биологии — какая-то особенность организма или его поведения, внешне похожая на нечто, имеющееся у другого организма, причём это сходство не является следствием происхождения этого «нечто» от общего предка. Хотя внешнее сходство аналогичных органов может быть весьма велико, а их функциональные цели очень близки, внутреннее их устройство и принцип действия могут очень сильно отличаться. Например, таковы крылья насекомых и летучих мышей.

ГОМОЛОГИЯ, опять же — в биологии — какая-то особенность организма, внешне могущая быть даже непохожей на «нечто» имеющееся у другого организма, но происходящая от одной структуры общего предка, и ка правило, выполняющее сходную функцию, хотя последнее не обязательно. Однако внутреннее устройство и стиль взаимодействия внутренних частей, как правило, очень близки. Гомологичны, например, роющие конечности кротов, крылья птиц и плавники дельфинов.

Отнесение органов и поведенческих особенностей к гомологичным или аналогичным — дело часто непростое и дискуссионное, и именно здесь проходит одна из «линий фронтов» в дебатах между сторонниками и противниками человеческой инстинктивности.

АНТРОПОМОРФИЗМ — буквально «по форме человека» — неоправданное наделение животных, и даже неживых объектов (напр. Солнца), человеческими качествами; главным образом — человеческими потребностями. Антропоморфны, например, многие религии, для которых характерно приписывание животным и прочим предметам человеческих качеств.

А зря! Ведь такое сходство является одним из основных доводов в пользу врождённости того или иного поведения человека. Благо наибольшее сходство наблюдается с эволюционными родственниками человека, его соседями по эволюционному древу. Но интерпретировать такое сходство можно по-разному: можно полагать, что это сходство сугубо поверхностно — «внутри» же у него совершенно другая «начинка», а можно — что это сходство отражает истинное сходство внутреннего устройства. Или, как говорят учёные, — как аналогию, или как гомологию (см. вставку).

Критик:

Этологи руководствуются догмой: если поведение людей и животных сходно, значит, в основе его лежат одни и те же биологические механизмы. Они почему-то упорно не хотят понять, что одно и то же поведение в человеческом обществе и в стаде животных может порождаться совершенно различными причинами, иметь совершенно различный смысл и содержание. Например, любовь. Самец какого-нибудь животного, обхаживая самку, ведёт себя очень похоже на мужчину, ухаживающего за женщиной. Но мужчина разумен, и действует осознанно, а животное — действует по механистической программе телесного влечения; ему недоступно всё богатство человеческих чувств, мотивов и помыслов.

Это — одно из типичнейших критических высказываний рассматриваемого рода. Разумеется, учёные — вовсе не «упёртые» фанатики; истинного учёного как раз и отличает способность выслушать аргументы другой стороны, и если они будут убедительны — изменить свою точку зрения. Конечно же, учёные прекрасно понимают разницу между аналогией и гомологией, а уж кому как не биологам знать, как часто внешнее сходство бывает обманчиво!

Действительно, наблюдая нежные, ласковые и иногда даже самопожертвенные отношения между котом и кошкой, очень похожие на отношения между влюблёнными мужчиной и женщиной, можно выдвинуть две гипотезы:

Сходство отношений между предположительно влюблёнными кошками и влюблёнными людьми, поверхностно (аналогично), а попытки провести параллели с поведением людей подпадают под определение «антропоморфизм» (см. вставку). Другими словами, брачные отношения кошек всего лишь похожи на отношения людей: при всём внешнем сходстве, отношения между кошками, по сути, не содержат ничего, кроме телесного влечения.

Сходство гомологично — т. е. это поведение является развитием поведения, имевшего место у нашего общего предка, поддерживается примерно теми же механизмами, выполняет примерно те же функции (то есть — не ограничивается лишь телесным влечением), и скорее всего, сопровождается сходными субъективными переживаниями.

Обратим внимание, что предположение критика о «сугубо внешнем сходстве» (аналогичности) — всего лишь гипотеза. И эту гипотезу нужно доказывать точно так же, как и ей оппонирующую! Действительно, откуда следует, что отношения между котом и кошкой в данном случае НЕ являются любовью, со «всем её богатством чувств, мотивов и помыслов»? Откуда следует, что это сходство иллюзорно? Недостаточная доказанность (вернее — неисчерпывающая убедительность) противоположной гипотезы? Но в науке, неисчерпывающая доказанность гипотезы А не может служить доказательством верности гипотезы Б! Выдвигать такую гипотезу безусловно можно, но нельзя полагать её априорно истинной, и не нуждающейся в доказательствах.

В то же время, этот факт внешнего сходства мы вполне можем рассматривать как пусть и небесспорное, но всё же свидетельство в пользу общности происхождения и сходства «внутреннего устройства». Да, это не исчерпывающее доказательство, но всё-таки довод, видимый «невооружённым глазом». Какие доводы — столь же видимые «невооружённым глазом», можно предложить за оппонирующую гипотезу? Более-менее веским доводом такого рода мог бы быть тот факт, что у людей НЕТ с кошками общих многоклеточных предков, однако этот «факт» не соответствует действительности. Остальные же подобные соображения в пользу аналогичности будут спекуляциями, ещё более шаткими, чем указание на внешнее сходство.

Как мы покажем ниже, в качестве главного «довода» в пользу первой гипотезы фактически выступает её несоответствие определённой идеологии: чисто эмоциональная и антропоцентричная «презумпция исключительности человека». Согласно этой презумпции, малейшие сомнения в фактическом сходстве человеческого поведения с поведением иных животных являются достаточным основанием для утверждения об обратном; доказывать же «отличность» не требуется, она полагается истинной априорно. С этих позиций, «животность» человеческого поведения действительно можно отрицать, не ссылаясь на тщательные исследования, которые только и могут провести достоверную грань между первым и вторым.

Историческая аналогия

Галилею, впервые применившему телескоп для наблюдений небесных светил, долгое время отказывались верить — дескать что истинного можно увидеть сквозь два кривых стекла, поставленных одно за другим? Да, если направить эту бесовскую трубу на наземные объекты, то можно увидеть совершенно правдоподобное изображение людей и других знакомых вещей, но корректно ли распространять результаты наблюдений греховных земных предметов на священные светила божественных небес? Действительно, в тот момент это было лишь гипотезой, для исчерпывающего доказательства которой потребовалось несколько веков.

Сходные коллизии возникают и в науках о поведении: корректно ли распространять поведение «низких и мерзких» животных на «венец творения»?. Мы, в нашей книге полагаем, что это в принципе корректно, хотя и, разумеется, с оговорками; совокупности имеющихся сейчас доказательств вполне достаточно.

В то же время, гомологичность человеческого тела, включая, по большому счёту, мозг, телу животных других видов настолько хорошо доказана, что с телесным подобием человека и животных уже давно согласны даже самые убеждённые оппоненты. Но остаётся «душа». Поведение почти не оставляет окаменелостей в геологических слоях, и препарировать его подобно какому-нибудь органу, с той же степенью наглядности гораздо сложнее. И соответственно — сложнее доказать гомологичность в каждом конкретном случае. Тем не менее — это возможно. Если, конечно, не пытаться подгонять вполне убедительные доводы под эмоциональную предубеждённость. Но именно эта априорная предубеждённость является главным «адвокатом» этой презумпции; именно глубинная неприязнь к альтернативным точкам зрения поддерживает ощущение её априорной «правильности». В жизни, это может выглядеть, например, так: